Кир Булычев 
Последняя война. Великий Гусляр. Подземелье ведьм (сборник)

Звезды советской фантастики – 

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=23130184
«Последняя война. Великий Гусляр. Подземелье ведьм»: АСТ; Москва; 2017
ISBN 978-5-17-100710-2
Аннотация

«Последняя война» – первая история доктора Павлыша, где он, в составе экипажа корабля «Сегежа», оказывается на планете, недавно пережившей ядерную войну.
«Великий Гусляр» – повести и рассказы о жителях тихого провинциального русского городка, которым постоянно приходится иметь дело то с инопланетянами, то с последствиями научных открытий и изобретений, то просто со сказочными и мифическими существами.
«Подземелье ведьм» – приключения агента Космофлота Андрея Брюса, попавшего на планету, где неведомая высокоразвитая цивилизация запустила ускоренную эволюцию.
Самые яркие произведения из наиболее известных циклов Кира Булычёва.

Кир Булычев
Последняя война. Великий Гусляр. Подземелье ведьм

© Кир Булычёв, наследники, текст, 2016
© ООО «Издательство АСТ», 2017

Кир Булычёв

Настоящее имя Кира Булычёва – Игорь Всеволодович Можейко. Он родился 18 октября 1934 года в Москве. После окончания школы поступил в Московский государственный институт иностранных языков имени Мориса Тореза. Окончив его в 1957 году, два года работал в Бирме переводчиком и корреспондентом Агентства печати «Новости», а вернувшись в Москву в 1959 году, поступил в аспирантуру Института востоковедения Академии наук СССР. После ее окончания в 1962 году, с 1963-го, работал в Институте востоковедения, специализируясь на истории Бирмы. В научном сообществе Игорь Всеволодович Можейко известен своими трудами по истории Юго-Восточной Азии.
Свой первый рассказ «Маунг Джо будет жить» он опубликовал в 1961 году, а с 1965 года начал писать фантастику, которую издавал в основном под псевдонимами. До 1982 года свое настоящее имя писатель держал в тайне из-за опасения проблем на работе: полагал, что руководство Института востоковедения сочтет фантастику несерьезным занятием. У него было несколько псевдонимов, самый известный из которых, Кир Булычёв, – это сочетание имени жены и девичьей фамилии матери.
В 2005–2007 годах вышло 18 томов полного собрания сочинений писателя. В большинстве своем они составляют циклы, в каждом из которых описаны истории одних и тех же героев. Самый известный из них – «Приключения Алисы» (более пятидесяти произведений). Главная героиня Алиса Селезнёва (названная в честь дочери писателя) живет в будущем, путешествует в космосе и во времени. По словам Кира Булычёва, этим циклом он пытался «…найти пути к детской литературе, которая была бы адекватна поколениям детей, взращенных телевизором, а потом и компьютером». Алиса до сих пор является одним из самых популярных детских персонажей в России. На основе книг о ее приключениях снято несколько художественных и мультипликационных фильмов, самые известные из которых «Тайна третьей планеты» и «Гостья из будущего».
Другой известный цикл – «Великий Гусляр». Около семидесяти повестей и рассказов, действие которых происходит в тихом провинциальном городке, чьи жители, часто заурядные обыватели, постоянно сталкиваются с необычными явлениями: прилетами инопланетян, невероятными научными открытиями и изобретениями, природными аномалиями, сказочными и мифическими существами. Как правило, они совершенно спокойно воспринимают сваливающиеся на их городок фантастические напасти и даже извлекают из них житейскую выгоду. Истории гуслярцев – не только фантастика, но и сатира на современную жизнь.
Цикл «Доктор Павлыш» – традиционная советская фантастика. Прототипом главного героя стал Владислав Павлыш, врач судна «Сегежа», на котором Кир Булычёв совершил путешествие по Северному Ледовитому океану. В цикл входят девять произведений. Они, связанные лишь общим героем, но не сюжетом, повествуют о космических приключениях. Самое известное из них – роман «Поселок», о том, как после катастрофы люди вынуждены выживать на малопригодной для обитания планете.
Другой герой, агент Космофлота Андрей Брюс, появляется в двух произведениях. В «Агенте КФ» с ним происходят приключения на планете Пэ-У (в ней узнается Бирма, страна, которую Кир Булычёв знал очень хорошо), а в «Подземелье ведьм» Брюс вместе со своими товарищами сталкивается с ускоренной эволюцией, запущенной неизвестной высшей цивилизацией.
Еще один цикл посвящен агенту ИнтерГалактической полиции Коре Орват. Действие в произведениях происходит примерно в то же время, что и «Приключения Алисы». Сам Булычёв называл эту героиню «повзрослевшим вариантом Алисы», но характеры героинь заметно отличаются, тем более что в одном из произведений они пересекаются.
В цикле «Театр Теней», состоящем из нескольких повестей и рассказов, действие происходит в параллельном мире, в который можно попасть при определенных обстоятельствах. Его исследованием занимаются герои, появляющиеся и в цикле «Институт экспертизы».
Цикл «Хронос» остался незаконченным. Кир Булычёв работал над ним с 1992 года и до конца своей жизни. По его словам, создание цикла было для него делом «если не всей жизни, то последнего десятилетия точно». Шесть романов и четыре повести, вошедшие в этот цикл, написаны в жанре альтернативной истории и посвящены возможным путям развития России.
Кроме того, у Кира Булычёва выходили цикл «Верёвкин», названный по городу, в котором происходят события, дилогия о вымышленной стране Лигон (чьим прототипом опять стала Бирма), а также несколько внецикловых романов, повестей и рассказов.
Кир Булычёв оказался самым востребованным писателем-фантастом у советских и российских кинематографистов. По его произведениям и оригинальным сценариям снято более двадцати фильмов и телесериалов, самые известные из которых мультфильмы «Тайна третьей планеты», «Перевал» и «День рождения Алисы», телесериал «Гостья из будущего», полнометражные фильмы «Через тернии к звездам», «Шанс», «Подземелье ведьм», «Слезы капали», «Лиловый шар».
На протяжении почти сорока лет Кир Булычёв создавал свои фантастически удивительные миры, по которым путешествует уже четвертое поколение читателей. Он ушел из жизни 5 сентября 2003 года.

Последняя война

Глава первая. С опозданием на год

1

СУДОВАЯ РОЛЬ К/К «СЕГЕЖА», ПОРТ ПРИПИСКИ – ЗЕМЛЯ-14, Г/П 304089
Капитан корабля – Загребин Геннадий Сергеевич.
Старший штурман (старпом) – Баков Алексей Иванович.
Старший механик – Лещук Александр Александрович.
Второй штурман – Бауэр Глеб Андреевич.
Второй механик – Антипин Иван Филиппович.
Третий штурман – Кудараускас Зенонас.
Третий механик – Ткаченко Кира Сергеевна.
Врач – Павлыш Владислав Владимирович.
Радист – Цыганков Юрий Петрович.
Повар – Ионесян Эмилия Кареновна.
Практиканты – Райков Христо, Панова Снежина.
Пассажиры – корона Аро, корона Вас.

2

СРОЧНО Г/П 304089 КАПИТАНУ ЗАГРЕБИНУ ПО ДОГОВОРЕННОСТИ С ГАЛАКТИЧЕСКИМ ЦЕНТРОМ ВАМ ПРЕДПИСЫВАЕТСЯ НЕМЕДЛЕННО ПРЕРВАТЬ ПОЛЕТ В СЕКТОРЕ 31-6487 ОЖИДАТЬ К/К КОРОНА КЕНШ Г/П 312 ПРИНЯТЬ НА БОРТ ПАССАЖИРОВ И ГРУЗ СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ ОБОРУДОВАНИЕ ДЛЯ ШАХТ ТИТАНА ПЕРЕГРУЗИТЬ НА К/К КОРОНА КЕНШ ПРОДОЛЖАТЬ ПОЛЕТ СОГЛАСНО УКАЗАНИЯМ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ ЦЕНТРА ЖЕЛАЕМ УСПЕХА ЗЕМЛЯ-14 КОЛЛИ

Малыш подписал бланк, поставил время: 8 часов 40 минут. Время судовое. Сеанс связи с Землей должен начаться только через два часа.
Малыш включил экран внутренней связи. На мостике капитан был не один. Он стоял, наклонившись над столом с картами, большими ладонями придавив края, и оба стажера – Снежина и Христо – заглядывали через его плечи, слушали.
«Лучше поднимусь сам, передам мастеру, – подумал Малыш. – Радиограмма персональная, срочная».
Малыш подтвердил прием и выключил передатчик. Сигнал подтверждения, помчавшийся к Земле-14, представился ему в виде зримого тела, пропадающего из глаз, несущегося между потоками метеоров и космических лучей туда, где за много миллионов километров ждет его Агнесса Колли. Нет, она не ждет. Она знает, что сигналу добираться почти полчаса. Она оборачивается к напарнику, рыжему Ахмеду, просит его сбегать за кофе. И Ахмед бежит. А Агнесса, пользуясь минутой одиночества, достает спрятанное в журнале метеоритных сводок письмо от Юры Цыганкова, которого она никогда не называет Малышом и не любит, если называют другие. Письмо уже потерлось на сгибах – кончается вторая неделя, как «Сегежа» стартовала к Титану. Ахмед возвращается с чашкой кофе, Агнесса незаметно прячет письмо. Ахмед улыбается и говорит, что у него есть два билета…
Часы над головой прозвенели четвертушку часа. Восемь сорок пять. У Малыша испортилось настроение. Почему он решил, что Агнесса перечитывает его письмо? Она могла выбросить его, не распечатывая. Малыш включил авторадиста, вышел в коридор.
Коридор был наполнен негромким, многозвучным гулом. В нем сливались далекие голоса, шорох воздуха в кондиционерах, пришептывающие шаги роботов, звон посуды в буфетной – и все эти звуки растворялись, перемешивались и тонули в монотонном, утробном говоре двигателей.
Малыш остановился, с удовольствием прислушиваясь к голосам корабля, одернул куртку, пришлепнул ладонью волосы. И увидел доктора Павлыша. Доктор вышел из своего кабинета. Он нес рулон белой бумаги, подгребал им, как веслом. Доктор был более других на «Сегеже» похож на идеального космонавта. В порту, на Земле, он облачался в голубой мундир космонавта дальнего плавания; глаза его принимали тогда цвет горного озера, а серебряная змея, обернувшись вокруг чаши над верхним карманом, почему-то производила впечатление штурманского штурвала. Девушки называли его «капитаном». Павлыш улыбался чуть загадочно.
Малыш не устоял перед искушением. Он вспомнил, что доктор все уши прожужжал Снежине об аметистах Титана, хотя сам на Титан не ходил.
– Послушай, Слава, – сказал Малыш. – На Титан не идем.
– Что случилось? – спросил доктор.
– Срочная с Земли, – сказал Малыш, показывая ему издали бланк, и хотел проследовать дальше.
– Стой. – Слава преградил путь рулоном бумаги. – Не веди себя как женщина.
– А как? – спросил Малыш.
– Знаешь, они говорят: «Ах, что я знаю, но тебе не скажу».
– Чудак. Видишь же: лично капитану. Выходим на рандеву с «Короной Кенш». Знаешь такой? Г/п 312?
– Еще бы! Это же Галактический центр. Пойду скажу Снежине.
«Ну вот, – подумал Малыш, оставшись в одиночестве. – Почему это не я скажу Снежине?»
– Как дети малые, – пробурчал он сам себе, открывая дверь в рубку. – Скажу, не скажу…
– Ты кому? – спросил Глеб Бауэр, вахтенный штурман.
– Себе.
– Что за депеша?
– Мастеру, – ответил Малыш строго.
– А почему не вовремя? – спросил Бауэр. Он сидел на диванчике в штурманском закутке и читал лоцию сектора. – Что-нибудь серьезное?
Малыш молча прошел в рубку. Загребин стоял у большого экрана, рассказывал какую-то байку практикантам; те хлопали глазами от восторга и по наивности верили каждому слову. Малыш не спеша подошел к ним и встал лицом к мастеру. Рядом с Христо. Сделано это было с намерением – Христо невелик ростом, а Снежина значительно превосходила Малыша, и тот не любил стоять с нею рядом.
– Геннадий Сергеевич, – сказал Малыш, – Вам срочная с Земли.
Загребин погасил сигарету о пепельницу, прикрепленную к ободу большого экрана, прочел телеграмму медленно и обстоятельно, даже чуть шевелил губами.
Малыш посмотрел на Снежину и обрадовался, что Павлыш не успел ей ничего сказать.
– Что там? – шепнул Христо, толкнув Малыша локтем. Загребин протянул вдоль пульта большую, мягкую, покрытую веснушками кисть, включил внутреннюю связь.
– Старшего помощника прошу подняться на мостик, – сказал он.
Потом обернулся к Малышу и спросил добрым – обманчиво добрым – голосом:
– Команда уже оповещена?
– Я сюда прямо из рубки, – ответил Малыш. – Разве не понимаю?
– Между приемом и вашим появлением здесь прошло десять минут. Издалека шли?
Дверь отъехала в сторону. Старпом Баков возник на мостике. Скорость, с которой он преодолел расстояние от своей каюты до мостика, была фантастической, но при том Баков сохранял спокойствие и делал вид, что не спешит.
– Учись, – сказал капитан Малышу. – Алексей Иванович, прочтите, – продолжал он.
Малыш отступил на несколько шагов, натолкнулся спиной на Глеба Бауэра. Тот уже поднял с диванчика два метра своих костей и сухожилий. Малыш задрал голову и сказал тихо:
– На Титан не идем. Срочная с Земли-14.
– Шутишь, дуся, – сказал Глеб.
– Глебушка, – позвал капитан. – Брось ты эти вторичные источники информации. Разыщи сектор три-один-шесть-четыре-восемь-семь. Запомнишь? Или повторить?
Через сорок три минуты «Сегежа» начала торможение. К этому времени содержание телеграммы было знакомо всему экипажу.

3

Некоторые особо деликатные операции Эмилия Кареновна никому не доверяла, тем более роботам. К их числу относилось мытье и вытирание голубого сервиза. Как-то, еще в прошлом рейсе, она поручила достать его из шкафа Гришке, кухонному роботу. Тот одну чашку тут же разбил. Не хватало и еще одной чашки: ее уронил Зенонас Кудараускас – поставил мимо стола.
Иногда, если накатывало плохое настроение и надо было успокоиться, отвлечься, тетя Миля осторожно извлекала тонкие фарфоровые чашки из гнезд в шкафу, обдавала их теплой водой и насухо протирала чистым махровым полотенцем.
За полуоткрытой дверью трепетали голоса; приглушенный, доносился грохот из трюмов. Тетя Миля перетирала голубые чашки.
– В первом же порту расчет, – говорила она, глядя в белую стену буфетной. – В первом же порту.
Крупная слеза сорвалась с ее ресницы и гулко щелкнула по тонкому фарфору. Тетя Миля подставила чашку под кран, смыла слезу.
В коридоре заверещали роботы, и Глеб Бауэр прикрикнул на них, чтобы не портили обшивку.
Снежина заглянула в буфетную, хотела напиться, увидела, что тетя Миля перетирает чашки, заподозрила неладное, взмахнула большими красивыми руками:
– Что-то случилось? Кто вас обидел, Эмилия Кареновна?
– Никто, – сказала тетя Миля. – Никто не обидел. Чего тебе, Снежка?
Снежина поправила волосы, самые пышные и самые черные волосы в Космическом флоте, и села на вертящийся табурет. Она была дотошна и обстоятельна. Она любила ясность.
– Я не верю. Рассказывайте.
Тетя Миля прижала чашку к груди. Поняла, что рассказывать придется. Да и хотелось.
– Я их ждала, – начала она. – Как ждала! Вся команда свидетель. Торт сделала со словами «Добро пожаловать» по самой середине… В холодильнике стоит. Каравай был, ты сама видела. Соль на верхушке. Ты же знаешь, я перегрузок совершенно не выношу, а пока тормозили, из камбуза не вылезала фактически, даже Гришку моего отключила. Все сама. Правда, Кирочка Ткаченко немного помогала, она это любит. Потом вышла к тамбуру, а как увидела – каравай Кирочке, а сама сюда. Плохо мне, просто не могу. Такое впечатление, словно в детстве снились, в кошмаре.
– А вы их разве на Земле не видали? – удивилась Снежина.
– Там у нас, на базе, другие были, двигатели монтировали. Милые такие, с тремя ногами, аккуратные, глазастые. А этих я как увидела – каравай Кирочке сунула и бежать. Даже стыдно, но ничего с собой поделать не смогла. Ой, идет…
Тетя Миля непроизвольно зажмурилась. Вцепилась пальцами в край стола – даже суставы побелели.
Снежина обернулась. Мимо открытой двери прошла хвостатая жаба. У жабы были длинные тонкие руки. Она жестикулировала ими, объясняя что-то семенившему рядом Малышу.
– Ты иди, – произнесла тетя Миля тихо, не открывая глаз. – Мне самой стыдно, ты не думай. Только пирожок сверху возьми, из белой кастрюли. С рисом и яйцами.
Снежина вздохнула, мотнула головой, рассыпав по плечам чудесные волосы, открыла шкаф и взяла из белой кастрюли пирожок.
– Это очень крупные ученые, – сказала она.
– Я знаю, – согласилась тетя Миля. – Во мне животный атавизм пробудился.
– Вы к ним обязательно привыкнете, – утешила ее Снежина. – Можно еще один пирожок?
– Возьми. Только один. Скоро обед.
В буфетную заглянул Христо.
– Извините, – сказал он. – Снежина за схемой пошла, а я жду. Извините. – У Христо печальные карие глаза и подвижные брови, движущиеся в такт губам. – Извините, – повторил он еще раз.
– Мы пошли. – Снежина отломила практиканту половинку пирожка. – Все будет хорошо.
В коридоре Снежина вспомнила, что хотела пить, но возвращаться не стала.

4

В два тридцать громыхнул гонг. Загребин купил его в Рангуне, когда был в отпуске. Такого гонга не было больше ни на одном корабле. С боков его поддерживали хоботами слоны из тикового дерева. В гонг любили бить роботы. Даже чаще, чем нужно.
Снежина подошла к зеркалу. Зеркало у нее в каюте было похоже на грушу или на голову императора Франции Луи-Филиппа, каким его рисовал Домье. Зеркало придумал какой-то умник из Института интерьеров. Снежина предпочла бы самое обычное, круглое или четырехугольное.
Снежина поглядела в зеркало и понравилась себе. Она не была самовлюбленной. Просто Снежина настолько красива, что даже сама это признавала. Причесываясь, она вдруг улыбнулась. «А ведь и мы им не нравимся, – подумала она. – И я тоже для них уродлива».
Вошла Кирочка Ткаченко. Кирочка ниже Снежины на две головы, беленькая и почти прозрачная. На медкомиссии она тратит втрое больше времени, чем любой космонавт. Врачи не могут поверить, что она здорова, настолько здорова, чтобы работать третьим механиком на «Сегеже».
– Идешь обедать, Снежка? – спросила она.
– Иду. Сейчас. Заколоть волосы или так?
– Так, – сказала Кирочка. – А я одна боюсь в кают-компанию идти. Вдруг они уже все за столом сидят, я вхожу, а мастер скажет: «Вот наш третий механик, вы не думайте, что она у нас такая маленькая и тоненькая…» Ну, знаешь, как он всегда гостям говорит.
– Чепуха, – сказала Снежина, закалывая волосы на затылке. – Он тебя очень уважает.
– Я не об этом. Это же не обыкновенные гости. С тобой спокойнее.
– Тетя Миля кончила расстраиваться?
– А что?
– Испугалась корон.
– По-моему, ничего особенного.
– Ну, а как теперь? – Снежина обернулась к Кирочке.
– Я же говорю: ты как ни причешешься…
– А мне они сначала тоже страшными показались, – призналась Снежина. – Мир полон неожиданностей.
– Пошли, и в самом деле сегодня опаздывать не стоит.
Девушки спустились по трапу. У экспериментального номера стенгазеты, полностью сделанного роботами, стоял доктор Павлыш.
– Жуткое зрелище, – сказал он. – Все правильно. Даже есть анонимное письмо в редакцию: «Долго ли гонг будет звенеть в неположенное время?»
Доктор Павлыш церемонно предложил дамам обе руки, и двери в кают-компанию раскрылись.
– С вашего разрешения, – кивнул Павлыш старшему штурману.
– Пожалуйста, – ответил Баков.
Его казачий чуб и усы были тщательно расчесаны. Старпом был в парадной форме. Знак космонавта дальнего плаванья вбирал в себя свет люстры и разбрасывал его зайчиками по углам кают-компании.
Все свободные от вахт члены экипажа уже сидели за столом. Снежина прошла на свое место между Павлышом и Кудараускасом.
Кухонный робот Гришка в кокетливом белом передничке (тетя Миля сшила для уюта) раскладывал приборы.
– А где тетя Миля? – спросил Малыш.
– Эмилия Кареновна, – позвал Баков. – Мы вас ждем.
– И праздничный торт тоже, – вставил Малыш.
– Эмилия Кареновна не придет, – быстро сказала Снежина. – Она себя плохо чувствует.
– Как так? – Старпом строго посмотрел на Павлыша.
Павлыш густо покраснел – румянец мгновенно разбежался по щекам, подобрался к голубым глазам и даже залил лоб.
– Она ко мне не обращалась, Алексей Иванович.
– Ничего особенного, – сказала Снежина. – Медицинская помощь не требуется.
Как-то все одновременно замолчали, и затянувшаяся пауза заставила всех обернуться к двери. «Сейчас они войдут, – подумала Снежина. – Может быть, им тоже немножко не по себе. Они войдут, увидят длинный стол: на одном конце место капитана, на другом – старшего помощника. Нам этот стол уже настолько знаком, что мы его и не замечаем. А их может удивить. Допустим, у них вовсе столов нет. А там дальше, за полураздвинутой зеленой портьерой, полукругом диван, перед ним шахматный столик, одной пешки не хватает; нарды: в них играют Малыш с доктором. На стене по обе стороны от двери – картины. Одна – чайный клипер, срывающий в стремительном полете верхушки волн, другая – лесное озеро…»
Капитан Загребин открыл дверь, чтобы пропустить гостей. Сначала корону Аро, потом корону Вас, а может, и наоборот. Загребин вошел за ними.
– Добрый вечер, – сказал он.
Загребин был официален и несколько торжествен. Светлые волосы зачесаны назад, на макушке хохолок.
– Разрешите представить, – произнес он, – наших гостей. С сегодняшнего дня – членов экипажа.
Гости заняли все свободное место между столом и дверью. Они были на голову ниже Загребина, но куда тяжелее и массивнее. Хвосты они закинули на плечи, чтобы не задеть мебель. Концы хвостов, роговые, раздвоенные, чуть шевелились. Гостям было тесно и неуютно. Они волновались.
– Добрый вечер, – сказал один из гостей.
На груди у него висела черная коробочка лингвиста.
Члены экипажа по очереди подходили к гостям, чтобы представиться. Все отлично понимали, что этого не следует делать – церемония затянулась, каждому приходилось огибать стол, протискиваться между стульями, потом возвращаться на свое место. Загребин не догадался сказать: сидите, но ошибку исправлять не стал, а отступил на шаг, в дверной проем.
Когда дошла очередь до Снежины, она протянула руку, и рука короны, тонкая, шершавая, как газетный лист, легко сомкнулась вокруг ее кисти. Снежина посмотрела в глаза гостю, отклонив голову подальше от страшноватого рога на хвосте. Глаз было несколько. Они протянулись цепочкой поперек головы.
– Корона Аро, – сказал гость.
Чешуйчатая зеленая кожа на его теле оказалась тонким комбинезоном.
– К сожалению, – добавил Загребин после того, как Малыш, последний из членов экипажа, вернулся на свое место, – наши гости не могут обедать с нами в кают-компании. У них есть запас питания, которое отличается от нашего…
Снежине показалось, что со стороны буфетной донесся вздох облегчения.
Корона Аро – он был в более темном комбинезоне – потрогал концами соединенных перепонками пальцев сиденье кресла. Руки его были такими длинными, что ему даже не пришлось нагибаться. Загребин указал короне Вас кресло по другую руку от себя. Сам не сел – ждал, когда усядутся гости.
– Рискните, – сказал Павлыш.
– Разумеется. – Аро как-то сжался с боков, вытянулся, мягко вошел в круг сиденья, охваченного подлокотниками, и замер, будто ждал, не упадет ли кресло.
– Очень удобно, – сказал он.
– Интересно, сколько они весят? – спросила шепотом Снежина у Павлыша.
За столом наступила секундная тишина, и все услышали шепот Снежины.
За Павлыша ответил Аро:
– Около ста тридцати килограммов.
Баков посмотрел на Снежину укоризненно. Он умел укоризненно смотреть на практикантов. Снежина не поднимала глаз, но чувствовала его взгляд.
– А я – сорок шесть, – сказала Кирочка Ткаченко, чтобы разрядить неловкую паузу.
– Спасибо, – ответил Аро.
Гришка в белом передничке заглянул в кают-компанию и спросил:
– Суп подавать?
– Пожалуйста, – кивнул Баков.
– И не забудь наших гостей, – сказал Загребин. – Ты знаешь?
– Да, я помню, – ответил робот.
Гришка поставил на стол супницу с борщом и принес коронам поднос с желеобразными кубиками.
– Передайте мне, пожалуйста, хлеб, – попросил Кироч-ку Малыш, краем глаза наблюдая за тем, как короны перекладывают кубики желе себе в тарелки. Они делали это ложками, посмотрев предварительно, как пользуются ложками люди.

5

– Слава, – спросила Кирочка Павлыша, – чем можно объяснить – такая древняя раса, а хвосты не атрофировались?
– Может, у них есть полезные функции, – ответил рассеянно Павлыш. – Надо будет поинтересоваться.
– Тебе хочется их исследовать? Взять анализ крови? – спросила Снежина, затягиваясь. На первом курсе ее чуть не исключили из института за курение.
– Бессмысленно. – Павлыш посмотрел в зеркало, похожее на Луи-Филиппа, и пригладил тугие кудри. – Все равно что шимпанзе захочет взять анализ крови у меня. Я сейчас о другом думаю: почему капитан до сих пор не рассказал нам, куда и зачем мы летим?
– Может, он сам не все знает? – предположила Кирочка.
– Они пошли на мостик, – сказала Снежина.
– Кто – они?
– Мастер, старпом и короны.
– А почему они все короны? – спросила Кирочка. – Бросила бы ты, Снежка, курить. Дышать нечем. Слава как доктор мог бы тебе сказать, что это вредно.
– Знаю без него. – Снежина погасила сигарету. – Хронический кашель курильщика, потом искусственные легкие и скучная старость в санатории.
– Может, и обойдется, – сказал Павлыш. – Чем мы можем быть полезны коронам? Я понимаю: если их надо куда-то подвезти, а собственный корабль далеко. Но ведь они же летели на своем.
– Вот что, Слава, – сказала Кирочка, – хочешь поспорим, что через полчаса ты все будешь знать?
– Капитан просит свободных от вахт членов экипажа собраться в кают-компании, – раздался голос Бакова по внутренней связи.
– За тобою, Слава, торт ленинградского «Метрополя», – улыбнулась Кирочка.
– И, кажется, уже восьмой, – заметила Снежина.
– А я и не спорил, – сказал Павлыш. – Кстати, тортов всего пять.

6

Короны сели рядышком на диван. «Я к ним еще привыкну», – подумала Снежина. Она успела забежать к тете Миле. Тетя Миля уже знала, что короны не будут питаться в кают-компании, и относилась к ним куда мягче. Она даже сказала: «Правильно, что привезли с собой продукты. Чего мучиться на нашем рационе? Чуть ли не все – консервы. Луку всего килограммов пять осталось».
Загребин оглядел кают-компанию: все ли удобно устроились?
– Цыганков, – обратился он к Малышу, – в ногах правды нет. Разговор может получиться долгим. Эмилия Кареновна, вы не заняты?
– Иду, – отозвалась из буфетной тетя Миля. Капитана она не посмела ослушаться. Тетя Миля села за спиной Бауэра, подальше от корон.
– Сначала, – сказал Загребин, – я прочту перевод одного донесения. Этот перевод только что закончил Мозг. Поэтому я не рассказал все сразу после обеда. Я понимаю, на вашем месте я бы тоже удивился: чего это мастер таится?
– А мы нет, – сказал уверенно Малыш.
– Не верю, – отрезал Загребин и развернул лист бумаги. Потом с секунду подумал, свернул его и снова продолжил: – Перед тем как прочесть, скажу в двух словах предысторию этого документа. Как вы знаете, Галактический центр в последние годы ведет большую работу, чтобы исследовать звезды, и в первую очередь планетные системы нашей Галактики. Работа эта долгая, трудная, и Галактический центр привлекает к ней всех, кто может быть полезен. Не исключено, что после окончания нашего рейса «Сегежа» тоже уйдет в дальний поиск. Почему я называю «Сегежу», вы, надеюсь, понимаете. Пока на Земле кораблей этого класса три. Двигатели для них монтировали с помощью специалистов Центра. Мы можем прыгать сквозь пространство. Без этого Галактику не освоишь. Так вот… – Загребин посмотрел на корон, которые сидели неподвижно, то ли опасаясь сломать диван, то ли внимательно слушали. В присутствии гостей Загребин немного стеснялся. Вроде бы стесняться нечего: корабль как корабль и команда хорошая, а все-таки… – Так вот, – повторил Загребин, – в ходе этих исследований… Шестнадцать лет назад Галактический центр встретился с нами. То, что он встретился с нами случайно, хотя мы уже самостоятельно вышли в космос, говорит, как трудны эти поиски. Могли бы не встретиться еще десять лет. К настоящему времени исследовано семь процентов планетных систем Галактики. Еще процентов тридцать планет находится под наблюдением. Среди них существует несколько пригодных для жизни. Одна из таких планет названа условно Синяя. Туда мы и летим.
Стало очень тихо.
– Расстояние? – вдруг спросил Иван Филиппович Антипин, второй механик.
– Девяносто три световых года отсюда, – сказал корона Аро. – Большой прыжок.
Снова пауза. Тогда капитан пригладил хохол на затылке и продолжил:
– Возникают вопросы. Несколько вопросов. Они возникли у меня, значит, и у вас тоже. Первый вопрос: почему мы туда летим? Второй: почему именно мы? Третий: зачем? Правильно?
– Правильно, – подтвердил Антипин. У него эти вопросы тоже возникли.
– Сначала ответим на первый. Для чего я и прочту донесение. Это длинный и очень подробный документ. Он будет лежать здесь, на столе, и каждый может прочесть его целиком, не торопясь. Я тут подчеркнул некоторые места. На них и остановлюсь…
Загребин снова развернул мелко отпечатанный лист перевода.
– Начинается он обращением: «Галактическому центру. Доклад автоматического разведдиска Г/п 31-4576. Цель полета – исследование планеты Синяя, на которой отмечен ряд взрывов большой мощности, очевидно, ядерного происхождения. Определение характера взрывов (сигнальный, конфликтный, нападение извне) и дальнейших мер».
– Ну и ну, – сказал тихо Павлыш.
– У меня у самого вопрос к нашим гостям, – произнес капитан.
– Пожалуйста, – ответил корона Аро.
– Откуда шло наблюдение за Синей планетой? Из Галактического центра? Визуально? Ведь расстояние – несколько парсеков.
– Другими словами, вы хотите спросить, когда произошли взрывы? Немногим более года назад, – сказал корона Аро. – Наблюдение велось не с нашей планеты, а с наблюдательной станции того сектора Галактики. А оттуда сигнал шел по каналу Галактического центра. Практически немедленно. Через три месяца после взрывов к планете ушел разведочный диск. Я правильно ответил на вопрос?
– Спасибо, – кивнул капитан. – Продолжим чтение: «При подлете к Синей планете уточнены ее физические характеристики. Диаметр по экватору – 13000 километров, расстояние до светила…» Ну, тут идет целый ряд данных… ага, вот, что нас интересует: «Температура на поверхности в пределах от плюс до минус тридцати градусов по Цельсию; состав атмосферы: кислород – двадцать восемь процентов, углекислый газ, азот, инертные газы; семьдесят процентов площади планеты покрыты водой…» Ну, и так далее. Теперь самое главное: «При первом облете планеты на высоте 100 километров обнаружены многочисленные следы разумной деятельности населяющих ее существ. А именно города, гидротехнические сооружения, дороги, открытые выработки и так далее. Живых существ на планете нет. После перехода на более низкую орбиту стало возможным с уверенностью утверждать, что цивилизация на Синей планете достигла технологического уровня раннеатомной эпохи. Периода конфликтов. Очевидно, один из таких конфликтов стал для планеты гибельным»…
Корона Аро медленно повернул голову, вглядываясь в лица членов экипажа. Все молчали. Ждали.
– …«Радиация на планете достигает такого уровня, что биологическая жизнь того типа, который обитал на планете до возникновения конфликта, невозможна. Предполагаем, что даже если кто-то из обитателей Синей планеты смог спрятаться во время катастрофы в подземном укрытии, к настоящему времени он уже погиб. Уровень радиации опускается крайне медленно. Во время конфликта на планету враждующими сторонами было сброшено несколько сот крупных ядерных устройств и уничтожено большинство населенных пунктов». – Загребин аккуратно сложил листок и разгладил его. – Вопросы есть? Ясно теперь, куда мы направляемся?
– Боже мой! – вздохнула тетя Миля. – Всю свою землю погубили?
– Да, – сказал корона Аро. – Не осталось даже животных, даже птиц. Там совершенно пусто.
– А как возник конфликт? – спросил Кудараускас.
– Мы еще не знаем.
– И наша задача узнать как можно больше о погибшей цивилизации?
– И это тоже, – подтвердил Аро.
Капитан Загребин сел рядом с гостями на диванчик. Предоставил им возможность отвечать на вопросы.
– Почему именно мы? – спросил Павлыш. – Наш капитан сам задал этот вопрос несколько минут назад.
– Я отвечу? – обернулся к капитану корона Аро.
– Конечно, – сказал капитан. – Вы лучше меня знаете.
Капитан положил на столик лист с переводом донесения, и тут же Антипин протянул руку и взял его со стола. Снежина заглянула Антипину через плечо. Донесение было напечатано на знакомом аппарате: еще вчера Снежина получала у Мозга консультацию по хранению запасных стержней; консультация была выполнена на такой же бумаге и этим же шрифтом.
– В документе, который взял механик Антипин, – сказал корона Аро (Антипин поднял голову, удивился, что корона уже запомнил его имя), – есть этому объяснение. Разведдиск совершил посадку в одном из городов, взял пробы воздуха, почвы, нашел кое-какие предметы, изготовленные обитателями Синей планеты. Среди них оказалось и вот это. – Аро оттянул зеленую чешуйчатую кожу на боку – обнаружился карман – и осторожно вытащил фотографию. На ней был изображен человек. Человек стоял на берегу озера, в тени остролистого дерева. Человек улыбался.

7

Последней фотографию рассмотрела Эмилия Кареновна. Она отдала ее обратно и громко всхлипнула. Малыш обернулся, хотел сказать что-то, но не сказал. Корона Вас подкрутил настройку лингвиста – видно, принял всхлипывание за непонятное и не переведенное лингвистом слово.
– Вот так, – сказал Загребин. – Туда мы и летим.
– На кладбище, – добавил Бауэр.
– Что же раньше-то не видели? – спросила тетя Миля.
– Знаете же, – сказала Кирочка, – увидели взрывы. И было поздно.
– Такое могло случиться и с нами, – заметил Кудараускас. – Но мы справились.
– Вы справились, – сказал корона Вас. – И мы тоже.
Голос его звучал очень ровно, нивелированный динамиком лингвиста.
Фотография человека на берегу озера легла на стол.
– Странное чувство, – произнесла Снежина. – Если бы я знала, что он просто умер, была бы фотография как фотография. А я знаю, что не только он умер – умерли все они. Представляете, все. Они строили дома, ездили друг к другу в гости. Думали, что их дети тоже будут строить дома и ездить в гости. И теперь нет никого – ни детей, ни домов. И некуда ездить в гости. И мы опоздали. На один год. И, наверное, когда последние из них умирали, они знали уже, что больше ничего не будет. Так значительно страшнее умирать, когда знаешь, что больше ничего не будет…
– А почему все-таки мы? – спросил Бауэр. – Почему вы не полетели сами, на своем корабле?
– Это ясно, – ответил Малыш быстрее, чем успел сделать это корона. – Те были такие же или почти такие же, как мы. И мы лучше поймем все, что у них было. Лучше.
– Да, вы правы, – сказал корона Аро. – Вам ближе все, что создано на той планете. Когда мы получили донесение, то нас просто поразило совпадение. Природа редко повторяется. Вернее, совсем она не повторяется. Но так случилось, что Синяя планета очень похожа на Землю. И эволюция на ней проходила по похожим на земные путям. Конечно, бывшие обитатели ее – не совсем люди. Мы покажем вам материалы разведки. Они отличаются от вас. Но во всей Вселенной они существа наиболее близкие вам. И я понимаю ваши чувства. Очень прискорбно узнать, что во Вселенной у вас были братья и ваши братья погибли. Но если бы вопрос шел только о сборе материалов, мы не стали бы просить Землю, чтобы был выделен корабль для полета на Синюю планету…
Наступила пауза. Тишина. Малыш приоткрыл рот, чтобы сказать свое «я знаю», но промолчал. То был редкий случай, когда даже Малыш не знал, что сказать.
– Пожалуй, здесь трудно будет объяснить, – произнес капитан.
– Да, – согласился корона Аро. – Мы прибыли к вам не с пустыми руками.
Снежина поймала себя на том, что внимательно смотрит на тонкопалые руки короны, будто надеется что-то увидеть в них, нечто таинственное и значимое, ради чего «Сегежа» была снята с рейса и получила такое необычное задание.
– Не могли бы сейчас все пройти в нашу лабораторию? – попросил корона Аро. – Мы оборудовали ее в шестом грузовом отсеке. Там мы вам все покажем и объясним.
Оба гостя одновременно поднялись с диванчика и направились к выходу. В дверях корона Аро приостановился, чтобы пропустить Снежину вперед. Хвост он спрятал за спину.
Снежина сказала ему:
– Вы быстро усваиваете информацию.
– Я надеюсь в ближайшее время говорить с вами без помощи лингвиста, – ответил Аро, – у меня хорошая память.
Тетя Миля подождала, пока все вышли, чтобы все-таки быть подальше от корон. Но в лабораторию пошла. Тете Миле было очень жалко людей. Или почти людей, которые загубили себя. Она догнала в коридорчике Кирочку и сказала ей:
– Кира, вы уж спросите у этих, может, не они сами, может, кто к ним прилетел?
– Ну кто может прилететь?
– Галактика большая, – произнесла тетя Миля.
Павлыш услышал разговор и сам спросил:
– Скажите, корона Аро, а не могло так случиться, что жители планеты подверглись нападению извне?
– Очень маловероятно, – ответил, не оборачиваясь, корона. – Но на месте мы все узнаем.

8

Корона Аро подошел к зеленому пульту, занимавшему половину дальней стены. Робот обслуживания тихо откатился в сторону, чтобы не мешать ему. Корона Вас остановился у похожего на операционный стол аппарата, покрытого сверху прозрачным колпаком и соединенного шлангами и проводами со вторым, небольшим пультом у изголовья.
– Это опытная аппаратура, – сказал Вас. Если в кают-компании говорил в основном Аро, то здесь Вас был более уверен и разговорчив. – Мы закончили ее разработку несколько месяцев назад. В Галактике она пока неизвестна. И долго не была бы известна, не случись несчастья с Синей планетой. Назначение ее – оживлять погибшие или умершие живые существа.
Павлыш как зачарованный подошел к столу.
– Если в теле сохранились наследственные клетки, можно восстановить по ним весь организм, – продолжал Вас. – В любом живом организме наследственные клетки хранят информацию, включающую его строение, функции, способ воспроизводства. Не только у нас – и на вашей планете давно уже научились читать эту информацию, вносить коррективы в нее, борясь с генетическими заболеваниями и пороками. И вы и мы много десятилетий назад научились искусственно выращивать зародыши. Следующий шаг – клетка.
– Браун в Массачусетсе работает с мышами, – сказал Павлыш. – Я читал. Но пока…
– Неудивительно, – ответил корона Аро. – Мы начали опыты значительно раньше. И у нас тоже долго не получалось. Проблема была в том, как прочесть информацию, заключенную в мертвой клетке.
– И сколько же времени после смерти клетка хранит информацию? – спросил Павлыш.
– Это зависит от условий, в которых она находилась.
– Но если вы воссоздадите организм по клетке, будет ли возвращена ему память? Вспомнит ли ваше существо о приобретенном опыте? Этого же нет в обычной клетке.
– Вы правы, доктор, – согласился Вас, нетерпеливо постукивая по полу кончиком хвоста. – Нам подходит не каждая клетка.
– Прошел год, – сказала Снежина.
– И все же мы не теряем надежды, – ответил Аро.
– Нам уже удавалось оживлять подопытных животных через несколько месяцев после их гибели, – дополнил Вас, – и сейчас мы продемонстрируем вам наше знание. К сожалению, в нашем распоряжении нет ни одного живого существа, которое можно было бы умертвить. Скажите, на вашем судне есть какие-нибудь животные?
Баков обернулся почему-то к Эмилии Кареновне.
– Эмилия Кареновна? – спросил он строго.
– У меня мышей нет, – сказала тетя Миля. – И быть не может.
– Говорила вам, возьмем кота, – напомнила Кирочка. – На «Кейптауне» ведь восемь котят. Любого отдавали.
– Мы этого опасались, – сказал корона Вас и обернулся к Аро. Он отключил лингвиста.
Разговор корон казался похожим на настройку симфонического оркестра – невозможно было уловить одну последовательную линию в разнотонных музыкальных звуках.
– Простите, – опять включился корона Аро. – Мы обсуждали возможность временно убить одного из нас. Но оставшемуся вряд ли удастся справиться с аппаратурой.
– Ну что вы, – успокоил его Загребин. – Мы что-нибудь придумаем, вы уж не волнуйтесь.
– Я к вашим услугам, – сказал Малыш.
– Не сходи с ума! – остановила его Кирочка.
– А почему бы и нет? Буду по крайней мере первым искусственно оживленным человеком. Повесть потом напишу. «Полчаса на том свете».
– Нет-нет, – отказался Вас. – Мы не согласны. Так нельзя рисковать.
Тетя Миля вдруг спросила:
– А если мороженную курицу?
– Курицу?
– Это такая птица, – разъяснил Бауэр. – Мы ее употребляем в пищу.
– Только она потрошеная, – сказала тетя Миля.
– Очень хорошо, – сказал корона Вас.
Тетя Миля поспешила в кладовую.
– Придется подождать, пока она согреется, – сказал корона Вас. – Это недолго.
– Мы подождем, – ответил Баков, и концы его пшеничных усов приподнялись.
Баков впервые летел старпомом и был подчеркнутым патриотом «Сегежи». Придирчиво следил за чистотой, здоровьем, образцовым состоянием экипажа и корабля. За это Павлыш порой ворчал на старпома. «Завтра начнет ставить пятерки и двойки за чистоту в каютах, – жаловался он Снежине. – Или считать калории в супе». Тетя Миля называла его «наш с усами», она не любила, когда посторонние распоряжались на камбузе или в буфетной.
– Мы подождем, – повторил Баков.
Все было в порядке. Мертвое животное на корабле нашлось, потому что на образцовом корабле должно быть все. Неизвестно, что может понадобиться на планете «X».
Тетя Миля держала курицу за ноги, связанные тесьмой. Кожа курицы была покрыта инеем, переливалась фиолетовыми и желтыми пятнами. Когти растопырены, длинная шея замерзла, закоченел приоткрытый клюв.
– Я выбрала с головой, с мозгами, – сказала тетя Миля.
Вас взял курицу, положил на столик у пульта. Тельце гулко стукнулось о поверхность столика. Аро подкатил от стены зеленый блестящий ящик. Ящик послушно остановился. Вас откинул крышку, положил курицу внутрь. Корона Аро между тем привел в действие пульт, дрогнули стрелки, побежали по экранам пики.
– Минуты через три-четыре поднимем температуру до нужного уровня, – пояснил корона Вас.
– И вы собираетесь так оживлять людей там? – спросил Бауэр.
– Это зависит от того, найдем ли мы останки достаточной сохранности, которая позволит произвести эксперимент удачно. И вам понятно теперь, почему мы просили снять с маршрута именно земной корабль?
– Да, – произнесла Эмилия Кареновна.
Все повернулись к ней. Тетя Миля густо покраснела и выставила, как бы защищаясь, ладонь перед грудью.
– Я ничего не хотела сказать.
Губы короны Аро загнулись в подобие улыбки.
– Правильно, – сказал он. – Извините, но для нас не секрет: наш внешний вид несколько смущает Эмилию Кареновну. Он ей неприятен. Не так ли?
– Нет, что вы, – быстро проговорила тетя Миля. – Я уже привыкаю.
– Но еще не привыкли. А ведь вы были предупреждены о нашем прилете. Вы знаете, что Галактический центр объединяет существа очень разного типа. Может, даже видели наши изображения. Вы не пережили гибели своей цивилизации. Верно?
– Не пережила, – подтвердила тетя Миля.
– Мы решили, что если оживим хотя бы одного жителя Синей, он должен очнуться среди существ, близких ему.
– Можно начинать, – заметил Вас, который, казалось, не слушал своего товарища.
Снежина шагнула поближе к операционному столу. Остальные тоже.
– Операция займет несколько минут.
Корона Вас положил обмякшую, мокрую курицу под сдвинувшийся колпак. Колпак тут же вернулся на свое место.
– Начинаем. – Аро нажал несколько клавишей на пульте.
Поверхность стола ожила. Из нее выросли зажимы, щупы, иглы, и через несколько секунд курица была крепко опутана и почти скрыта под их слоем. Аппарат тихо заурчал. Снежина достала сигарету, но закурить не решалась.
Она смяла ее пальцами, и табак рассыпался по полу. Баков заметил и сердито зашевелил усами, но ничего не сказал. «Потом скажет», – подумала Снежина.
– В течение первой минуты мы анализируем состав тела, структуру клеток, – сказал Вас.
Павлыш отошел к пульту и старался угадать логику в показаниях приборов.
– Мы просим вас помочь нам, – обратился к нему Аро. – Это несложно.
Минуты тянулись страшно медленно. Секундные стрелки двигались вдесятеро ленивей, чем положено…
Павлыша вдруг охватило холодное чувство надвигающейся неудачи, провала. Сейчас пройдет еще несколько минут, корона Вас засуетится растерянно у приборов, Аро взмахнет вежливо хвостом, скажет: «Простите, но аппаратура экспериментальная…» Однако короны молчали.
– Смотрите, – сказал Христо. – Перо.
Кожа курицы дрогнула. Тонкие стружки молоденьких перьев просверливали ее и росли, как белые былинки.
– Правильно? – спросил Вас. – Я не видел раньше курицу.
Чуть шевельнулся, наливаясь кровью, гребешок, и дрогнула нога, подтягивая когти.
«Ой, – подумала Снежина, – сколько нам еще работать, пока мы станем как они. Человек – венец создания. Показать бы средневековым людям кого-нибудь из корон. Человек – венец создания. Чьего? Вот настоящие создатели. Наверное, Павлыш им завидует даже больше, чем я. Он специалист».
Веки курицы дрогнули, она приоткрыла клюв и издала короткий, хриплый звук. Ей хотелось встать, но, крепко связанная, она могла только озираться.
Аро отключил аппаратуру. Вас приоткрыл колпак. Щупы и ленты спрятались в стол. Курица забила крылом, встала неловко, будто обучаясь, сделала шаг, торжествующе заклекотала и, замахав крыльями так, что в лаборатории поднялся ветер, слетела по широкой дуге на пол.
Все стояли, будто примерзнув к полу, глядели на курицу, а та как ни в чем не бывало подошла к рассыпанному Снежиной табаку и попробовала склевать крошку.
– Ну как? – спросил корона Вас.
– Убедительно, – кивнул Павлыш.
– И вся эта операция заняла двадцать восемь минут, – сказал Антипин.
– Дура эта птица, – произнесла Снежина. – Хоть бы что – гуляет.
– Что ж, я полагаю, что демонстрация окончена. – Загребин посмотрел на часы. – У нас очень много дел. И, по-моему, куда больше оснований спешить к Синей планете, чем раньше. Я думаю, что лучше всего мы выразим восхищение работой наших коллег, если сможем провести подготовку к большому прыжку и выход в точку прыжка за сорок часов. На вахты идут все. Мы со старшим штурманом и стармехом поднимемся на мостик. Остальных попрошу начать подготовку. Еще раз спасибо.
Последнее относилось к коронам.
Капитан вышел из лаборатории. За ним поспешил Баков.
Расходились не сразу. Павлыш расспрашивал корон об аппаратуре. Бауэр помог тете Миле поймать курицу.
Малыш посмотрел на них и вдруг хихикнул.
– Ты что? – спросила Кирочка Малыша.
– Я подумал: паровое мясо нам обеспечено. В морозильнике должны быть коровьи туши. Скоро крупный рогатый скот примется расхаживать по кораблю.
– Ты с ума сошел, Малыш, – сказала Кирочка. – Я ужасно боюсь быков и коров. Они бросаются на красное, а я – рыжеватая блондинка.

9

– Сначала я себя чувствовал очень неловко, – сказал корона Вас. – Мы вторглись в ваш мир, даже перепугали Эмилию Кареновну.
– Нам тоже было не по себе, – проговорила Снежина. – Вы бы садились.
– Если не возражаете, на пол. У нас нет стульев в вашем понимании.
– Садитесь. Вам налить соку?
– Апельсинового, – попросил корона Вас. – Опять у Аро кончается белок, а синтезатор никак не наладим.
– А вот нам вы помогли, – сказала Снежина, открывая банку с соком. – Вы знаете, тетя Миля соорудила птицам загон и ждет, когда они начнут нестись.
– Нестись?
– Ну, яйца нести, зародышей. Мы их тоже едим.
– Прискорбно, что наши братья по разуму – отъявленные хищники, – сказал Вас.
– Сегодня входим в большой прыжок, – перевела разговор Снежина. – Придется лезть в гермованну. Опять всю прическу испорчу.
Вас был абсолютно лыс. Он не мог понять соображений об испорченной прическе.
– Хороший сок, – заметил он. – Немного кислый.
Он приоткрыл один из карманов, достал какой-то пакетик, насыпал в стакан порошка. Сок вскипел и потемнел.
– Теперь совсем хорошо, – сказал корона Вас. – Я последние полгода не выходил из лаборатории. Когда близко решение большой задачи, остальное отступает на задний план. И однажды мы включили наш аппарат и вложили туда высушенную труку – это такое насекомое. И вдруг он подпрыгнул.
Воспоминание было таким ярким, что Вас закрыл все глаза и застыл с поднятым стаканом в перепончатой руке.
– Мы бы еще долго испытывали. И вдруг это известие. Тогда к нам прилетел Координатор и спросил, сможем ли мы немедленно вылететь к Синей планете. Это большая честь. И я чувствую себя великим ученым.
– Вы не страдаете излишней скромностью, – улыбнулась Снежина.
– А разве я не прав? Чье изобретение было применено для того, чтобы спасти целую планету?
– Вниманию пассажиров и членов экипажа, – вдруг произнес динамик в углу. – Через двадцать минут объявляется готовность номер один к прыжку через пространство. Просим всех членов экипажа проверить состояние кают и служебных помещений. Для пассажиров подготовлены ванны второго резервного отсека. Повторяю, второго резервного отсека.
– У нас еще есть несколько минут, – сказал корона Вас. – Я немного опасался, что различия во внешнем облике, в привычках помешают нам работать вместе. Но, по-моему, прошедшие пять дней…
– Тетя Миля вчера сама к вам в лабораторию ходила. Одна, – напомнила Снежина.
– И, пока ждала, рассказывала Аро, что на Земле есть небольшие земноводные, похожие на нас. И она с детства их не любит.
– Они называются жабами, – добавила Снежина. – Они крайне низко организованы.

10

Когда роботы задраивают колпаки ванн, в которых членам экипажа придется перенести ничтожно малое и в то же время бесконечно долгое время большого прыжка, люди начинают думать быстрее, чем обычно. Вся эта процедура чем-то похожа на собственные похороны. Правда, сравнение это бродит только среди курсантов и журналистов. Космонавты стараются делать вид, что дематериализация во время прыжка – обычная и несложная процедура, проще, чем перегрузки торможения. И все-таки…
Двигатели того типа, что стоят на «Сегеже», появились на Земле меньше десяти лет назад. Через несколько лет после того, как в ее жизнь вошел Галактический центр. Вошел он без фанфар и барабанного боя. На лунную базу опустился диск. Из него появились незнакомые существа и на хорошем французском языке (база была французской) сказали, что по договоренности с экипажем корабля «Антарктида», с которым встретились на одной из недалеких (сравнительно) систем, они привезли с собой почту «Антарктиды». Ведь она вернется на Луну через четыре года, так что почта, наверное, представляет интерес для родных и близких…
Двигатель, установленный на корабле Галактического центра, позволял перемещаться через нуль-пространство так называемыми прыжками. Так что сам полет состоял из вылета в открытый космос, набора крейсерской скорости, подготовки к прыжку и затем снова торможения у нужной точки пространства. Полет на Плутон и полет на окраину Галактики занимал примерно одно и то же время – три-четыре недели. Столько требовали процедуры разгона и торможения.
«Сегежа» была одним из первых кораблей, построенных с галактическим двигателем. Она была диском, около ста пятидесяти метров в поперечнике, – издали ее трудно было отличить от других галактических кораблей. Полет на Титан, с которого ее сняли для участия в спасательной экспедиции на Синюю планету, был ее вторым путешествием. До этого в прошлом году «Сегежа» участвовала в экспедиции к Сириусу. Так что для большинства членов экипажа прыжок был уже не в новинку. И капитан, и Бауэр, и Кудараускас были знакомы с ощущением медленного, не очень приятного погружения в сон и еще более неприятного пробуждения после выхода из прыжка.
Болгарские практиканты и Баков летели на таком корабле впервые. Они, правда, провели несколько сеансов в тренажных ваннах Памирского института. Но там прыжок был условен. Когда просыпаешься, видишь все тот же пик Маяковского и то же стадо яков, которое успело за время, пока ты был без сознания, опуститься на несколько сот метров с перевала.
На этот раз между началом и концом сна протянутся мириады километров, число которых доступно математике, но не разуму.
Роботы задраивали крышки ванн. Движения их были спокойны и неспешны. Для них не играло роли, людей они запаковывают или посуду.
Антипин, вахтенный механик, который войдет в ванну последним, когда убедится, что остальные заснули и корабль готов к прыжку, проверял герметичность ванн и креплений, улыбался запеленатым, будто мумии, товарищам, переходил к следующей ванне.
…В эти минуты люди начинают думать быстрее, чем обычно. Баков поймал себя на мыслях о Черном море, о теплой гальке пляжа, о пене, взлетающей над набережной Алушты, о солнечных бликах на волнах. Отогнал настойчивое видение, представил, что идет по кораблю: нет ли забытых, неукрепленных, брошенных вещей? У Павлыша в медкабинете? В буфетной? Запаковала ли Эмилия Кареновна голубой сервиз? Баков из чужих рассказов знал, что при выходе из большого прыжка обязательно обнаруживается недостача различных вещей: на большом корабле всего не учтешь, каким бы старательным старпомом ты ни был. Уж очень силен толчок. Но даже зная это, Баков всем существом противился подобной неизбежности. Такое могло случиться на любом корабле, но «Сегежа» не должна подвести…
Снежина представила себе разрушенную мертвую планету. Ветер, дующий между островами домов. То ли старый кинофильм, то ли прочитанная и давно забытая страшная книга придала видению конкретность вплоть до деталей: повисшего на остатках балок балкона, остановившихся круглых часов на столбе, детской куклы, брошенной посреди мостовой…
Корона Вас думал о том, что после прыжка опять будет болеть голова, вернутся короткие обмороки, неожиданные и унизительные. Потом почему-то подумал, что эволюция обделила людей, дав им только два глаза, сильно ограничив им поле видимости. Сам же он отлично видел и голубой потолок отсека, и дно ванны, блестящее и мягкое, охватившее тело снизу…
Агнесса Колли, сильно приукрашенная воображением Малыша, заглядывала ему в глаза и шептала о том, что обязательно дождется. Последняя радиограмма, подписанная ею, пришла перед самым прыжком. Земля-14 давала «добро». Ближайшие несколько недель, а то и месяцев разделят радистов так надежно, что, захоти Агнесса наконец сказать Малышу «да», новость эта затеряется где-то на полпути к «Сегеже», пропадет, иссякнет.
Антипин убедился, что все в порядке. Включил газ. Он стоял на мостике один, смотрел, как стрелка тянется к красной черте. Он знал, что сейчас мысли пассажиров и космонавтов путаются, превращаются в сны, пропадают. Голубой газ медленно заполняет ванны, охлаждая тела, закутывая их надежно и плотно.
– Что ж, пора и нам, – сказал себе Антипин. Включил сирену «готовность-ноль».
Роботы послушно бросились к амортизаторам. Лишь последний, которому предстоит задраить ванну механика Антипина, шел сзади, пришлепывая ступнями по упругому пластику.
Корабль был мертв. Спал, заколдованный. И Антипин, словно принц, разыскивающий спящую красавицу, медленно шел по его дремучему лесу. Спешить некуда. До прыжка еще девятнадцать минут.
…За тридцать секунд до прыжка «Сегежа» проверила себя: все ли механизмы готовы, все ли живые существа надежно спрятаны, все ли роботы догадались закрепиться. Приборы доложили: все в норме.
Корабль содрогнулся – никто из людей уже не почувствовал этого – и, растворившись в космосе, субматериальной волной ринулся к точке, отстоявшей на девяносто три световых года от Земли и на два миллиона километров от Синей планеты.

Глава вторая. Здравствуй, Адам!

1

Хуже всего перенес прыжок корона Аро. Павлыш приказал роботам перенести его в госпиталь. Аро терял сознание и в бреду старался сорвать коробочку лингвиста. Вас приплелся в госпиталь, чуть только пришел в себя, у него оказался с собой целый ящик лекарств.
С мостика позвонил капитан. Спросил у короны Вас, как торможение может отразиться на здоровье Аро. Вас не знал. Договорились отложить торможение на десять часов. «Сегежа» на крейсерской скорости пошла по большой дуге вокруг Синей планеты.
Баков, расчесав казацкий чуб, обходил корабль. Настроение было плохое: «Сегежа» подвела. Роботы занимались ремонтом приборов, пострадавших при толчке. Тетя Миля спрятала разбившуюся чашку, уже третью, в шкаф. Потом попросит Кирочку склеить – у нее золотые руки.
Вынужденная пауза нарушила размеренное течение жизни «Сегежи». Свободные от вахт собрались в кают-компании, в десятый раз читали отчет разведчика, разглядывали фотографии. Малыш пытался убедить Кудараускаса в том, что жители Синей планеты – потомки атлантов. Кудараускас, человек трезвый и сухой, обстоятельно доказал Малышу невозможность подобного допущения, чем укрепил Малыша в решимости разрабатывать эту гипотезу.
Баков поднялся на мостик со списком повреждений и убытков, нанесенных большим прыжком. Вид у него был виноватый, и кончики усов обвисли. Капитан список читать отказался, спросил только, не попало ли в него что-нибудь незаменимое.
– Как вам сказать… – начал Баков.
Капитан понял, хмыкнул и произнес:
– Я ведь тоже старпомом летал. Недавно еще. Переживал. Мы как-то в метеоритную бурю попали. Не в поток – в самую настоящую бурю. Бьются метеориты о корпус, мебель гнется; куда ни поглядишь, летят осколки корабельного имущества. А надо вам сказать, Алексей Иванович, судно наше было каботажником: Луна, ближние планеты – и домой. Так капитан наш, Паплиян – не слышали о таком? – он сейчас на Земле, во Втором управлении…
Павлыш сказал по внутренней связи:
– Корона Аро хочет поговорить с вами, капитан.
– Слушаю, – обернулся к видеофону капитан.
Аро лежал на подвесной койке, до подбородка закрытый простыней. Веки его набрякли и почернели.
– Мне уже лучше, Геннадий Сергеевич, – проговорил Аро. – Я хотел извиниться за задержку, вызванную моей слабостью.
Загребин постучал сигаретой о край пепельницы, улыбнулся и сказал:
– Надеюсь, вам скоро будет еще лучше.
– Мне уже лучше. Я думаю, можно начать маневр.
– Это мы сейчас увидим, – сказал капитан. – Павлыш, как ваше мнение?
– Рано еще, Геннадий Сергеевич. – Павлыш приблизил лицо к экрану видеофона. – И корона Вас со мной согласен. Я думаю, корона Аро несколько возбужден…
– Ясно, – решил Загребин, – отдыхайте. Время у нас есть. Они ждали год, подождут еще несколько часов. – Он отключил видеофон и сказал вошедшему Бауэру: – Прискорбная задержка. Я все отлично понимаю, а вот хочется сразу рвануть туда. И собственными глазами посмотреть.
– Да, странное чувство, – согласился Бауэр. – Как будто можем опоздать.
– И все-таки нам повезло, – сказал Загребин, – что мы шли на Титан. А если бы «Агра» оказалась на нашем месте?
Потом Геннадий Сергеевич завел длинный разговор о том, что делать на корабле после посадки.
– Уровень радиации смертелен. Работать будем в скафандрах высокой защиты. Подготовить дополнительные шлюзы на выходах. Будем жить в состоянии постоянного радиационного аврала. И объявим его сейчас, чтобы не терять даром времени.

2

«Сегежа» вышла на ближайшую орбиту через неделю после прыжка. Синяя планета медленно поворачивалась в двухстах километрах внизу, последовательно показывая материки, океаны, острова. Жизнь корабля полностью нарушилась. Отстояв вахту, штурманы не уходили с мостика. Да и остальные члены экипажа предпочитали под всяческими предлогами, а то и вовсе без предлогов держаться поближе к экрану внешнего обзора.
Капитан много курил – робот едва успевал чистить пепельницу, – поглядывал на посторонних, чье пребывание на мостике ничем нельзя было оправдать, но молчал. Баков, единственный, кто покидал мостик сразу после конца вахты, хотя ему хотелось побыть у экрана никак не меньше прочих, указал как-то Загребину на нарушение внутреннего распорядка. Загребин только вздохнул:
– Это любознательность. Та самая, которая движет прогрессом и свойственна не только людям.
– Если бы прогулка… – сказал Баков.
– А я не рассказывал про того старика, который у нас в училище вел навигацию? Он всегда говорил: если будете перевозить слонов, обязательно запирайте клетки. Как почистите, так и запирайте. Мы, говорит, везли однажды на Марс двух слонов и забыли клетку запереть. Один слон был пожилой, умный и нелюбознательный. Он остался. Другой, молодой, вышел и отправился на мостик. В результате пришлось на два дня задержать торможение. Ловили слона.
Бауэр хихикнул. В прошлый раз притча о слонах была рассказана совсем с другой моралью.
– Не совсем понимаю, – сказал Баков, и усы его дрогнули.
– Я сам не сразу понял. Во-первых, зачем слоны на Марсе? Во-вторых, зачем слонам любознательность?
Загребин прикурил от недокуренной сигареты новую и спросил Бауэра:
– Посмотри, Глеб, у полярных шапок радиация не меньше?
Первые снимки, сделанные за миллионы километров, показывали спокойный мир, чем-то схожий с Землей. Так же облака закрывали клочьями океаны и материки, так же зелеными пятнами проглядывали долины и белыми – ледяные шапки у полюсов. Правда, облаков было больше, чем на Земле, и они быстрее двигались над планетой – видно, чаще дули ветры. Корона Аро предположил, что эти возмущения – следствие ядерных взрывов. На планете нарушен климатический баланс.
Зонды послушно отправлялись в полеты к поверхности, сообщали о составе воздуха, уровне радиации, температуре и составе биосферы. Биосфера была крайне бедной, куда беднее, чем положено иметь планете такого типа.
Увеличенные снимки участков планеты, принесенные разведдисками, грудами лежали на навигационных столах и в кают-компании, а после тридцатого витка объем собранной информации вырос настолько, что переработать его можно было бы, только переключив на это Большой Мозг. Однако основное было ясно и без обработки информации: планета мертва. Раньше, совсем недавно, здесь обитали люди, сотни миллионов, миллиарды людей. Но год назад после атомной катастрофы они погибли. Все до единого. Кто спасся от ядерных взрывов – умер от радиации. Заражено все – и воздух, и вода, и почва. Пройдет еще много лет, прежде чем планета снова станет пригодной для жизни.
Причин катастрофы, ее продолжительности зонды и съемочные камеры выяснить, естественно, не смогли – это придется делать людям.
Пора было спускаться.
Совещание на мостике, посвященное этой проблеме, было длительным и бурным. За последние дни каждый из членов экипажа рассматривал карты, каждому приглянулось то или иное место на планете и каждый считал, что именно в его точке больше всего шансов найти «материал» для аппарата короны Вас.
Загребин всех выслушал, никого не перебивая, потом сказал:
– Я поддерживаю вариант короны Аро, который предлагает совершить посадку у города в южном полушарии, где климат довольно суров и в течение девяти месяцев температура ниже нуля. Город сравнительно мало поврежден. По крайней мере, меньше многих других городов. Он лежит в низине, на берегу моря и с трех сторон защищен от ветров. Речка, протекающая через город, берет начало неподалеку в горах, из ключей. Возможно, уровень радиации в ее воде ниже, чем в воде других источников. Вот вроде и все.
Снимок города, который капитан выбрал для высадки, прикрепили к стене. Сверху, с высоты тридцати километров, город казался коротконогим осьминогом, подобравшим половину щупалец. Он обнимал двумя из них полукруглую бухту, упрятав тело между высокими холмами. Часть зданий в городе сохранилась, и улицы, извилистые и узкие, проглядывали кое-где светлыми полосками. В некоторых местах они прерывались, засыпанные обрушившимися домами. Бомбы взорвались, видимо, на его восточной окраине, а западные районы, за центральным холмом, увенчанным руинами какого-то большого здания, остались целы. Правда, после взрывов в городе бушевали пожары – черные полосы гари широкой кистью были нанесены на карту.
За городом вдоль дороги к горам встречались отдельные домики и группы домиков.
Большего при первом осмотре нельзя было узнать. Но все равно космонавты подолгу стояли у снимка, вглядываясь в извилины улиц и зелень холмов (в городе была поздняя весна). Пройдет день, и город из не очень четкого снимка превратится в пейзаж, в камень и дерево, в проблемы и споры. Он приобретет имя, вернее, вернет себе свое старое имя. И еще долго члены экипажа «Сегежи» будут говорить, встречаясь: «А помнишь, как мы жили в …» Может быть, если удастся эксперимент, этот город войдет в учебники истории Галактики как место, где было начато возрождение Синей планеты. И в книгах будут писать: «Космический корабль „Сегежа“ г/п 304089 опустился в районе города…».

3

Диск «Сегежи» опустился на планету в районе города… Некоторое время на корабле царила зыбкая тишина встречи с землей, тишина не беззвучная, а полная гудения механизмов, суетни очнувшихся роботов, мерцания аварийных ламп и шелеста креплений.
Загребин протянул руку к раме экрана, достал сигарету и, не отрывая глаз от экрана, закурил. Баков демонстративно откашлялся в соседнем кресле и спросил:
– Включить внутреннюю связь?
– Включайте, – сказал капитан.
Он знал: старший помощник хотел, чтобы капитан, как и положено по инструкции, поздравил экипаж с благополучным прибытием на новую планету. Но следовать инструкции не хотелось. Уж очень было тревожно.
И тогда Баков включил внутреннюю связь и спросил:
– Корона Аро, корона Вас, как перенесли посадку?
– Хорошо, – ответили короны по очереди.
Тут Загребин посмотрел на экран и сказал:
– Мы прилетели. Пришли. За работу. С настоящего момента входит в силу наземное расписание номер три. Для чрезвычайно сложных условий. Начать подготовку механизмов для разведки.
Баков нахмурился. Поздравления не было, а слова о расписании положено говорить старшему помощнику.
Капитан смотрел, не отрываясь, на экран и старался угадать, что принесет завтрашний день и все те дни, что придется провести на этой погибшей планете.
Экран вобрал в себя окружающий мир. С одной стороны совсем близко подступали крутые склоны холма, кое-где затянутого пятнами зелени. По другую, за пустырем, поломанным рядом тянулись небольшие дома, незнакомые, непонятные, но в то же время приспособленные для того, чтобы в них жили именно люди. Стекла в домах были выбиты, и окна зияли черными провалами.
Загребин включил звук, и в корабль ворвался заунывный шум ветра.

4

В коридоре стало тесно. Роботы под наблюдением Антипина соорудили дополнительный антирадиационный тамбур. Тамбур был тесен. Это не играло роли, когда вы выходите наружу, но задерживало возвращение на корабль.
Первыми в тамбур втиснулись Баков, Бауэр и Снежина. Снежина сказала – правда, не очень искренне, – что следовало бы вместо нее выпустить в первой партии Кирочку: она, по крайней мере, втрое меньше.
Бауэр ничего не ответил. Он стоял, прижавшись к стенке, ожидая, когда отодвинется люк в основной шлюз корабля, и думал о чем-то очень далеком и невеселом.
Это было не только с Бауэром.
Многим из членов экипажа уже приходилось ступать на камни или лед новых планет или астероидов. Многим приходилось проводить часы перед высадкой в ожидании, пока автоматы принесут последние сведения, и видеть в нескольких метрах недоступную еще поверхность планеты. И всегда это было связано с томлением, но томлением скорее сладостным, томлением мореплавателя, который должен ждать прилива, чтобы спустить шлюпку и преодолеть последние метры до неведомой земли, до ее золотого песка и пышных пальм…
Люк в основной тамбур отошел в сторону, и Баков пропустил вперед Снежину. Здесь было свободнее. Зашуршал входящий в тамбур воздух. Он будто шептал о чем-то, и Снежине показалось – предупреждал, запрещал.
Баков смотрел, как медленно отходил люк. Это было похоже на солнечное затмение. Тень луны уходит с солнечного диска. Только это был не солнечный диск. На планете было дождливо, серо и ветрено.
Легкий туман клочьями пролетал мимо корабля, и за завесой дождя скрылись недалекие дома города. Снежина включила отопление скафандра. Было градусов пять тепла.
Баков первым спрыгнул на поверхность планеты. Он постарался спрыгнуть легко и даже изящно, потому что всегда помнил о впечатлении, которое должен производить на окружающих. Он знал, что на мостике у экрана стоят его товарищи и каждое движение старшего штурмана видно им во всех деталях. Баков обернулся и помог выйти Снежине. Бауэр шел последним.
Несколько секунд они стояли, глядя, как на люк снова наползает крышка. Потом Бауэр поднял руку для тех, кто остался на мостике. В наушниках прозвучал голос Загребина:
– Не увлекайтесь.
Загребин откашлялся, и Бауэр представил, как он постукивает сигаретой о край пепельницы.
Бауэр прислушался. На планете все было тихо. Вдруг сзади что-то лязгнуло. Снежина вздрогнула и обернулась.
– Это «Еж», – успокоил Баков. – Он будет нас сопровождать.
– Может, все-таки поедете на нем? – спросил Загребин.
– Нет, Геннадий Сергеевич, мы так пойдем. А в случае чего заберемся в «Ежа», – ответил Баков.
– Ну, давай, – сказал Загребин. Он сам предложил, чтобы вездеход шел за группой. На всякий случай.
Бауэр посмотрел на шкалу счетчика радиации. Стрелка дрожала далеко за красной чертой.
«Еж», скорее напоминающий жука с длиннющими передними ножками, остановился в двух шагах от разведчиков.
– Пошли, – сказал Баков. – Все в порядке!
Он сделал шаг по мелким камням, усеивающим продрогшую влажную землю. Его прямые широкие плечи, обтянутые скафандром, были напряжены. Баков был очень серьезен и не собирался рисковать.

5

Видно, здесь, за последними домами города, никогда ничего не строили. Пустырь пересекали тропинки, заросшие плесенью и мхом. Вчера роботы притащили их образцы, и Павлыш засел на ночь в лаборатории. Потом к нему присоединился Вас. Биологи решили, что плесень – мутация, приспособившаяся к жизни на мертвой планете. Вернее всего, она недавно покрыла этот пустырь. Раньше здесь росли трава и кусты.
Снежина подобрала высохшую ветку и протянула ее «Ежу». Тот взял ветку длинной рукой и спрятал в свой «горб». Павлыш потом разберется.
Мелкие капли дождя били по шлему и стекали струйками к плечам. Приходилось время от времени вытирать забрало перчаткой. Но все равно через минуту мир снова начинал дрожать и расплываться, искаженный струйками воды.
Баков увидел тропинку и свернул на нее, отклонившись от прямого пути к домам. Шагов через двадцать тропинка раздвоилась.
Мощенная камнем дорожка вела к дому. У закрытой растрескавшейся двери стояло дерево. На надломанной ветви сохранились бурые, скрючившиеся листья.
– Подождите здесь, – сказал Баков Снежине и Бауэру. И для сведения Загребина добавил: – Сейчас войду в помещение.
Снежина рассматривала дом. Закрытая дверь, краска облупилась, и между ее розовыми пятнами проглядывает серое дерево. Несколько окон – шесть или семь по фасаду. Окна, высокие и узкие, сужаются кверху. Некоторые закрыты ставнями. Раньше в окнах были стекла, но стекла вылетели, и осколки валяются на дорожке. Некоторые из осколков белые – на окна были наклеены полосы бумаги. Плоская крыша выступает далеко над стеной.
Тем временем Баков подошел к двери и потянул ее на себя. Дверь скрипнула и отворилась.
Баков включил фонарь на шлеме и медленно повернул голову, обшаривая лучом комнату.
– Пусто, – решил он наконец. – Пойдемте.
«Еж» подвинулся по дорожке к самому входу, и Снежина знаком приказала ему ждать.
Первая комната была пуста, только на дальней стене висела картина без рамы и прибор с циферблатом, похожий на часы.
Лучи фонарей метались по комнате, играя тенями на стенах.
Дверь в следующую комнату была открыта. Баков сделал шаг к ней, но вдруг остановился, прислушался. Снежина тоже услышала тихое постукивание, быстрое и ровное, будто кто-то на цыпочках пробежал через ту комнату.
– Прибавь мощности, – шепнул Бауэр.
Баков переключил фонарь на шлеме, и тот кинул ослепительный поток света. И тут же постукивание пропало, будто налетев на препятствие.
– Что-нибудь случилось? – спросил в шлемах голос Загребина.
– Тише, – прошептала Снежина.
Баков сделал шаг вперед, в дверной проем.
– Вот она, – сказал он.
Снежина заглянула ему через плечо. Пойманное в ловушку яркого луча, ослепленное, в углу комнаты сидело рыжее животное, похожее на крысу, только без хвоста, с большими острыми ушами. Услышав голос Бакова, крыса, будто очнувшись, бросилась к высокой кровати, занимавшей чуть ли не половину комнаты, и исчезла под ней.
– Обнаружили животное, похожее на крысу, – доложил обыденным голосом Баков. – Поймать пока не удалось.
– Интересно, – сказал Загребин.
Баков, задумавшись о чем-то, кивнул.
– Может, отодвинем кровать? – спросил Бауэр. – Эта дуся могла построить себе гнездышко.
Баков ничего не ответил, но потянул на себя кровать, аккуратно застланную истлевшим, ветхим покрывалом.
Снежина ахнула. За кроватью обнаружилось большое гнездо, из которого к щелям между стеной и полом кинулись крысята. Бауэр открыл ставни, и в комнату вошел серый дождливый день.
Потом осмотрели остальные помещения. Снежина удивилась несхожести таких знакомых вещей, как плита, кастрюли, стулья, будто изобретатель долго ломал голову, чтобы сделать их не такими, какими положено им быть в Москве или Париже. На Синей планете вся мебель – столы, стулья, кровати – почему-то были на трех, пяти или даже более ногах, с треугольными и пятиугольными поверхностями…

6

Они сошли по ступенькам вниз и свернули направо, к другим зданиям. Бауэр нес в руке пачку отпечатанных листов, вернее всего, газету. Он осторожно передал их ожившему при приближении людей «Ежу».
Второй дом выплыл из тумана, похожий на первый провалами выбитых окон и безнадежным запустением. Разведчики прошли мимо, приостановившись на секунду. Большая устоявшаяся лужа перекрывала дорожку дальше, и пришлось обогнуть ее по камням пустыря. Никому не хотелось входить в черную воду – было такое чувство, будто промочишь ноги.
Третий дом был побольше других. Угол его обвалился. Сквозь дыру виднелись треугольный стол, шкаф и какой-то небольшой ящик, блестящий с одной стороны. «Еж» задержался, сунул лапу в дом и уложил ящик к себе в багажник. «Еж» был похож на старьевщика, который умудрился превратить в мешок самого себя. Третий дом стоял уже на углу настоящей улицы, с мостовой и тротуарами по сторонам. По обе стороны вдаль уходили вереницы одинаковых зданий. Улица вела к центру. Вчера ее осмотрели роботы-разведчики. Маршрут группы дальше вел по ней.
– Почему дома кажутся старше, чем они есть на самом деле? – спросил сам себя Бауэр.
– Старше?
– Ведь всего год, как люди ушли отсюда.
И как бы в ответ на его вопрос дождь внезапно усилился, и со стороны моря на улицу ворвался ветер. Ветер бил струями дождя по потрескавшимся облезлым стенам, старался сорвать кровлю и выбить остатки стекол. Идти вперед стало труднее. В десяти шагах впереди Баков казался Бауэру туманным привидением.
Остановились. Ветер все крепчал и, казалось, хотел загнать космонавтов обратно на корабль.
– Возвращайтесь, – приказал Загребин. – Слишком сильный ветер.
Снежина оглянулась, стараясь разглядеть такой близкий и совершенно еще незнакомый город. Что-то круглое катилось посреди улицы к разведчикам. Баков отступил в сторону. Бауэр нагнулся и поднял ржавую каску с поперечным невысоким гребнем. Каска была пробита сбоку, и в круглое отверстие можно было просунуть палец. Бауэр так и влез в «Ежа» с каской в руках. Он был похож на пожарника или солдата, отдыхающего после трудного дела.
Крыша кабины «Ежа» задвинулась, и вездеход развернулся к кораблю. Он шел медленно, обходя выбоины на мостовой, и дождь бил по куполу кабины…

7

Погода до вечера не улучшилась. Шторм старался раскачать диск «Сегежи» и заткнуть его в расщелину между холмами. Экран на мостике почти ослеп, и сквозь разрывы в ливневой стене иногда мелькала блестящая спина дежурного робота, кружившего, не обращая внимания на непогоду, вокруг корабля. Экраны локаторов показывали, что вокруг все спокойно: зеленые точки и полосы улиц были неподвижны.
Корона Аро поднялся на мостик и сел подальше от капитана, чтобы не задохнуться от табачного дыма.
– Странная привычка, – сказал он. – Попали бы вы на нашу планету лет тысячу назад, вас бы сочли за колдуна и уничтожили.
– У нас было тоже нечто подобное. – Загребин погасил сигарету. – Колумб, великий путешественник, привез табак из Америки. Некоторые думали, что это колдовство… Что вы можете сказать о сегодняшнем дне?
– Я им недоволен, – ответил корона Аро.
Кудараускас, сидевший у локатора, покосился на корону, потом подумал, что вмешиваться в разговор ему не следует, и снова повернулся к локатору.
– Два фактора, не учтенных разведэкспедицией, меня очень смущают.
– Я их назову за вас сам, – сказал Загребин. – Это погода и крысы.
– Да, погода и крысы, – согласился корона Аро. – Я сейчас был у Павлыша. Он увеличил снимки. Крысы всеядные, и я не исключаю, что их много. Они как-то приспособились к радиации.
Робот Гришка, в белом переднике, принес поднос со стаканами чая и бисквитами. Загребин подвинул один из стаканов Аро. Кудараускас отставил свой в сторону – пусть остынет.
– Чай очень возбуждает, – заметил Аро. – Два-три глотка – и я уже всю ночь не сплю. Но это неважно. Я могу не спать несколько ночей без вреда для себя. Как биолог, я знаю, что чай мне пить не следует.
– Посмотрите! – воскликнул Кудараускас.
На экране локатора одна из зеленых точек сдвинулась с места и медленно поползла по направлению к кораблю. Потом остановилась.
– Где это? – спросил капитан.
– Расстояние… расстояние три километра. Размеры объекта примерно десять квадратных метров.
– Крышу сорвало ветром, – уронил корона Аро, прихлебывая чай. – Крышу.
– Правильно, – сказал капитан. И добавил: – Поглядывай в тот сектор, Зенонас.
– Извините, Геннадий Сергеевич, – произнес вдруг Кудараускас. – Можно я задам вопрос?
– Почему так официально?
– Вопрос серьезный. Имеем ли мы право вмешиваться в их жизнь?
– Не понимаю, – ответил капитан, но, видно, все понял, потому что вынул из пачки новую сигарету, закурил, забыв, что Аро, возможно, неприятен дым.
– Я слышал все аргументы в пользу попытки оживить здешних людей. С научной точки зрения, очень интересная попытка. А нужна ли она?
– Я удивлен, – сказал корона Аро. Хвост его неожиданно вздрогнул, и коготь на конце хвоста три раза стукнул об пол.
– В развитии каждой цивилизации, – продолжал Зенонас, – есть своя логика, своя целесообразность. Изобретения, которые становятся доступны этой цивилизации, – одновременно испытание ее на прочность.
Зенонас встал и подошел поближе к капитану и короне. Он говорил медленно и внятно. Человеку, который не знал Зенонаса, могло бы показаться, что этот худой некрасивый блондин холоден и равнодушен. В самом деле, за подчеркнутой флегматичностью, за внешней размеренностью всего, что делал и говорил Зенонас, скрывалась сумятица мыслей и чувств и неуверенность в себе, которая заставила Зенонаса три года поступать и три года подряд проваливаться на труднейшем конкурсе факультета астронавигации, и все-таки поступить на четвертый год и стать лучшим из молодых навигаторов Земли.
– Могло так случиться, – развивал свою мысль Зенонас, – что мы на Земле не справились бы с атомом. И мы тоже погибли бы, как и люди на Синей планете. Теперь вопрос: стоило бы нас тогда спасать, стоило бы возрождать цивилизацию, которая, по сути дела, кончила жизнь самоубийством? Ведь если она убила себя, значит, в ее структуре, в ее судьбе был какой-то серьезный, скажем, генетический изъян, который предопределил ее гибель.
Загребин не любил отвечать сразу на сложные вопросы. Он в таких случаях тщательно составлял в уме ответ или решение, проверял его до запятой и только потом говорил. Но говорил уже окончательно.
Ответил корона Аро:
– У нас на планете была биологическая война… Сегодня мы можем с высоты сотен лет смотреть на нее как на болезнь роста. Не как на генетическую болезнь – как на болезнь роста. Тогда же она была страшной трагедией. И, может быть, мы не пережили бы ее, если бы к нам не пришла помощь сферид. Их диски опустились в разгар войны в нескольких стратегических пунктах нашей планеты.
– Нас с вами трудно сравнивать.
– Почему?
– Люди воевали не потому, что им этого хотелось, – вступил наконец Загребин. – Людям никогда не хотелось воевать. Но некоторым, всегда меньшинству, войны были выгодны. В любой войне страдали не те, кому войны были выгодны, – они обычно выпутывались. Страдали и умирали те, кто войны не хотел. И я не удивлюсь, если мы найдем на этой планете солидные бомбоубежища, в которых еще несколько недель, а может, и месяцы после катастрофы существовали виновники войны. И умерли они одними из последних. Они планировали эту войну, планировали убийства, убийства всех, кроме себя. Другое дело, они недооценили силу джинна, которого выпустили из бутылки. Так вот, жители Синей планеты не виноваты в своей смерти, как не виноваты в своей смерти заключенные концлагерей и жители Хиросимы. В них не было никаких генетических изъянов. И если мы можем вернуть их к жизни, наш долг сделать все, чтобы вернуть их. Если бы тебе, Зенонас, сказали, что ты можешь оживить хотя бы десять человек, погибших в Хиросиме, неужели ты отказался бы делать это, потому что их гибель была предопределена природой, роком или еще чем бы то ни было?
– Вы меня не совсем правильно поняли, – Зенонас покраснел, и оттого его прямые волосы казались еще светлее. – Я не хочу, чтобы меня принимали за человеконенавистника. Если бы я мог оживить жертву Хиросимы или еврея, задушенного в Освенциме, я бы это сделал не раздумывая. Но на Земле мы смогли не допустить гибели цивилизации. Значит, мы миновали пору детства. На планете корон также еще не известно, погибла бы цивилизация, не приди на помощь сфериды. Может быть, и нет. Может, она была бы сейчас еще выше. На Синей планете не нашлось сил, способных остановить войну. И если мы оживим их, возникнет дилемма. Или мы оставим их в покое, и тогда через полвека они с таким же успехом снова перебьют друг друга. Или мы будем контролировать их действия, как няньки, и тогда это уже будет не их цивилизация, а наша, галактическая. То есть мы ничего не возродим, а построим свое, новое.
– А галактическая цивилизация – это пока самое интересное, чего добилась эволюция во Вселенной, – сказал корона Аро.
– Есть третий путь, – заметил капитан. – Даже и без нашего контроля жители планеты, знающие, что с ними произошло, справятся со своими проблемами. Почему вы отказываете им в разуме?
– Вы знаете почему. Они однажды не проявили его.
На контрольном пункте замигали россыпью зеленые огоньки. Метеоприборы сообщили, что ветер стихает.
– Вот что, – сказал капитан. – Мы еще поговорим на эту тему. Пора готовиться к экспедиции. Затишье ненадолго.

8

Члены экспедиции собрались у «Великана» – основного вездехода «Сегежи». Корона Аро в своем скафандре казался злодеем из старинного фильма космических ужасов. Возможно, что он думал то же самое о людях, потому что подошел к Антипину и сказал:
– Как вы только обходитесь без хвоста?
И, чтобы показать, как удобно обладать такой частью тела, он поднял под скафандром хвост, лежащий концом на плече, и почесал роговым концом один из своих многочисленных глаз.
Снежина засмеялась, а Антипин сокрушенно покачал головой и поклялся сделать себе хвост, какой коронам и не снился.
Дождь почти перестал, и у горизонта, в просвете между облаками, поблескивало синее небо.
Последним из корабля вышел Загребин.
– Где Павлыш? – спросил он.
– Я здесь. – Павлыш высунулся по пояс из верхнего люка вездехода.
– Тогда прошу всех по местам, – приказал Загребин.
Антипин перевел вездеход на ручное управление и тронул с места. Павлыш с короной Аро спустились на нижний отсек, чтобы еще раз проверить рефрижератор. Снежина с Загребиным уселись за спиной Антипина.
Вездеход медленно проехал мимо дома с крысами, миновал следующие два дома и повернул на улицу, ведущую к центру.
– Мы с Баковым до сих пор дошли, – сказала Снежина. – Здесь нашли каску.
– Интересно, как они последний день прожили? – сказал Антипин.
– А что?
– Вот, например, магазин. Всякую одежду продавали. Видите? Наверно, еще в последний день кто-нибудь платье примерял.
Вездеход объехал кучу камней – остатки разбитого взрывом или ураганом дома. За камнями пришлось задержаться. «Великан» перекинул через глубокую воронку мост из собственных рук и перетащил себя, подобно Мюнхгаузену, на другую сторону, на небольшую площадь, с трех сторон окруженную домами. С четвертой стояло пирамидальное здание с изображением диска с волнистыми лучами. Сделанный из какого-то блестящего металла диск покосился, и некоторые лучи отломились.
Аро, который к тому времени уже вылез из рефрижератора, сказал, показывая на пирамиду:
– Культовое здание.
– Может быть, какое-нибудь учреждение.
– На верхушке изображение солнца.
– Подъедем поближе, – сказал Антипину Загребин. – Там что-то…
– Человек? – Снежина даже привстала на сиденье.
– Где?
– Там, у входа в храм!
Треугольный проем входа в храм был черен. Поперек него лежало что-то напоминающее человеческую фигуру.
Вездеход развернулся к храму быстрее, чем двигался обычно. Антипин наклонился вперед, стараясь разглядеть дальний край площади. Храм в несколько секунд вырос перед вездеходом – серый, каменный, видно, очень старый: камни были выщерблены. Ветрам, даже таким сильным, как здесь, понадобилось бы на это много лет.
Поперек входа лежал скелет человека. Несколько обрывков одежды цеплялось за белые кости. Рядом, откатившись к косяку, валялась каска.
Загребин вылез из вездехода и нагнулся над скелетом. Он обошел его, стараясь не задеть, потом обернулся к подошедшему короне Аро и спросил:
– Очевидно, безнадежный случай?
– Тут мы ничего сделать не можем, – ответил Аро. – Ничего.
Загребин засветил фонарь на шлеме и заглянул внутрь храма. Луч рассеялся и утонул в пустоте большого зала.
– Здесь больше никого не было, – сказал Загребин.
Зал был пуст – ни украшений, ни скамей, – только в конце его несколько ступеней вели к алтарю, украшенному мерцающим в темноте изображением солнца.
Голос Загребина разлетелся по залу и вернулся удесятеренным.
– Есььь ольшее ииио не было…
Когда Загребин вышел из храма, скелет у дверей исчез: Павлыш приказал «Великану» взять его с собой. Павлыш был прежде всего биологом, и неизвестно, найдут ли они сегодня останки других жителей планеты.
– Теперь куда? – спросил Антипин.
– Направо. Улица ведет к центру, – сказал Загребин.

9

Через несколько десятков метров вездеход снова остановился. Антипин взглянул на капитана, и тот кивнул. У тротуара стоял экипаж. Три пары колес несли длинное обтекаемое тело машины. Машина казалась совершенно новой, только вчера оставленной здесь владельцем. Лишь проржавела приоткрытая дверца.
– Я загляну в двигатель, – сказал Антипин.
– Давай, – согласился Загребин. – Снежина останется со мной в вездеходе. Павлыш и корона Аро, можете выйти, размяться. Вон там что-то вроде большого магазина. Только не пропадайте из виду.
Снежина немного расстроилась, что ей придется сидеть в «Великане», но отогнала обиду и, включив камеру, принялась снимать улицу. Загребин постучал себя по бедрам, рассеянно нащупывая карманы. Но карманы скафандра были не совсем там, где карманы костюма. И в них не было сигарет.
– Все равно бы не закурили, – засмеялась Снежина. – Шлем.
Капитан ничего не ответил, взял карандаш и стал крутить и разминать его в пальцах.
Корона Аро шел в двух шагах сзади Павлыша, предоставляя доктору полную свободу действий. Павлыш остановился перед разбитой витриной. По груде истлевших и проржавевших вещей трудно было угадать, что же она представляла собой раньше. Ветер влетал в широкое окно и блуждал между полок с рулонами тканей, вешалок с костюмами, домашней утварью и прочим добром.
Павлыш взглянул вдоль улицы, перед тем как вступить в магазин. Антипин, раскрыв капот машины, увлеченно копался в двигателе и напевал: «Как мы с вами проржавели…»
– Обратили внимание, – сказал корона Аро Павлышу, – что на улицах не видно останков людей?
– Да.
– И в домах, по крайней мере в тех, куда мы заглядывали, тоже людей нет.
– И что же вы думаете? – спросил Павлыш, осторожно перебираясь через холм кастрюль и сковородок.
– Я думаю, что в этом городе жители были предупреждены об опасности. И успели спрятаться. В укрытия.
– Я тоже об этом подумал, – раздался голос капитана, который слышал этот разговор. – И одно из таких укрытий может быть под магазином. Это большой магазин. Поищите.
– Я буду смотреть на указатели, – сказал Аро. – Должны же быть указатели. Вот поглядите, Павлыш. Синие стрелы.
Они пошли, следуя указаниям синих стрел, нарисованных на стенах магазина. Миновали большой зал нижнего этажа. Стрела показывала на комнату в конце зала. Комната была уставлена стульями и длинными низкими столами.
– Столовая, – сказал Павлыш.
– Попробуйте поискать пути вниз, – предложил Загребин.
– Тут много дверей, – ответил Павлыш.
Следующие пять минут корона Аро и Павлыш, разделившись, обошли зал вокруг, открывая все двери. За двумя или тремя из них обнаружились ступени вниз. Но в одном случае они привели в склад, населенный крысами, которые разбежались, стуча когтями, когда в помещение вошел Аро; другая дверь скрывала пустую комнату, неизвестно для чего предназначенную. Комната была оклеена листовками и яркими плакатами, изображающими разъяренных мужчин с оружием в руках.
Аро и Павлыш встретились посередине зала. Рассказывать Загребину о неудаче не было смысла – тот знал о каждом шаге разведчиков.
– И все-таки люди где-то были. Куда-то убежали, спрятались, – продолжал настаивать корона Аро.
– Убежище, возможно, было на улице. К тому же город мог погибнуть ночью, – предположил Павлыш. – Когда магазины закрыты.
– В общем, все ясно, – вмешался в разговор Антипин. – Двигатель внутреннего сгорания. Кое-что интересно. А вот еще…
Голос Антипина оборвался.
Загребин посмотрел в сторону машины. Антипина там не было.
– Иван, – произнес он негромко, – что у тебя? Ты куда делся?
А сам уже смотрел в сторону дверей магазина – он знал, что Павлыш и Аро все слышали и должны вот-вот выбежать. Павлыш появился на улице даже быстрее, чем Загребин ожидал, и в два прыжка был у машины.
– Тут люк, – оповестил он.
– Что случилось? Нужна помощь? – В шлемах зазвучал голос Бакова, который дежурил на мостике «Сегежи».
– Я немного ушибся, – сказал вдруг Антипин. – Не спеши, Слава. Тут метра три и крутая лестница. Сейчас я зажгу фонарь.
Снежина спросила:
– Можно я к ним?
Загребин кивнул.
Снежина выпрыгнула из вездехода. Корона Аро зашел за машину. Загребин понимал, что они все нагнулись над люком, в который провалился Антипин, поэтому их не видно, но именно это раздражало – казалось, что он один на улице. Загребин развернул вездеход и осторожно подогнал его к тротуару так, чтобы с места водителя видеть люк.
– Сейчас, – бормотал Антипин. – Сейчас. Что-то заело. Видно, повредил. Это ты, Павлыш?
Павлыш спускался по зыбкой металлической лестнице, которая вела в подвал. Он наклонил голову, чтобы свет фонаря упал на Антипина, и увидел, что тот сидит на неровном полу. Павлыш повернул голову, чтобы осветить подвал, и понял, что они случайно нашли то, чего не могли отыскать в магазине, – убежище.

10

Пожалуй, за всю свою тридцатилетнюю жизнь Павлыш не видел ничего более страшного, чем это убежище на Синей планете.
Половина подвала – сводчатого длинного туннеля, уходящего вдаль, высотой метра три и шириной в пять-шесть метров, – была завалена скелетами. Среди скелетов лежало мало вещей. Видно, люди прибегали сюда, схватив самое необходимое, надеясь выбраться вскоре отсюда. Неизвестно, что погубило людей: то ли они погибли сразу от теплового или радиационного удара, от газовой атаки, то ли умирали постепенно, задыхаясь от недостатка воздуха или мучаясь в скоротечной лучевой болезни… Павлыш на секунду зажмурил глаза.
– Почему молчите? – спросил Загребин.
Павлыш не смог ответить. Ответил Антипин.
– Мы нашли их, – сказал он.
…Распугивая нахальных и быстроногих крыс, космонавты шли по темному туннелю. Казалось, он никогда не кончится и никогда не кончится галерея смерти.
– Крысы там побывали? – спросил капитан.
Аро ответил:
– Да. Если они завладели всей планетой, мы ничего не сможем сделать. Крысы – хорошие санитары.
Перед возвращением на корабль вездеход сделал круг по городу, уже нигде не останавливаясь. Проехали по главной улице, с трудом протиснувшись между запрудившими ее машинами и повозками, поднялись по пологой дороге к руинам громадного замка, оттуда были видны бухта и скалы, запирающие ее. Над портом поднимались голенастыми птицами подъемные краны, и между ними, выброшенный на причал, лежал на боку небольшой корабль. Труба его откатилась в сторону.
Раза три космонавты натыкались на скелеты людей, в основном военных, лежащие на улицах. Но теперь этому уже не удивлялись и этой пустоте тоже не удивлялись: под улицами, под домами пролегали туннели бомбоубежищ. То, что осталось от жителей города, находилось там.
Возвращение к «Сегеже» было невеселым. Говорить не хотелось, и участники экспедиции только изредка обменивались словами. Равнодушно стрекотали камеры, запечатляя улицы и дома, и вездеход время от времени тормозил, чтобы объехать груду камней или машину, вставшую поперек дороги.
В этот вечер тетя Миля впервые вышла к ужину, хотя знала, что короны будут в кают-компании. Она заварила специально для корон очень слабый чай, а то спать не будут.
– Завтра в город отправляется группа: Бауэр, Кудараускас, Цыганков, – объявил после ужина Загребин. – Старший – Бауэр.
И все разошлись по каютам.

11

Первое тело человека привезла на корабль именно группа Бауэра. Находка была совершенно случайной. Разведчики попали в портовые склады и уже собирались уходить оттуда, как их внимание привлекла запертая дверь. Дверь была не только заперта, но и забаррикадирована изнутри. Уже это заставило космонавтов не жалеть усилий для того, чтобы ее открыть. За дверью оказался холодильник, давно отключившийся, но заваленный плитами не растаявшего льда. На глыбе льда лежал полуразложившийся труп человека.
Узнав о находке, корона Вас сразу начал готовить аппаратуру, не ожидая, пока вернутся разведчики. И когда вездеход покатил к кораблю, все было готово.
С курами дело ясное – с ними машина работала. Но что получится с человеком?
– И бог создал Адама, – сказал Малышу Бауэр.
– Бог, как ты теперь знаешь, понятие коллективное, – ответил Малыш. – Один из богов включает рубильник, второй будет следить за температурой, а еще один, поменьше рангом, – это я – будет в это время на вахте. И потому пропустит исторический момент.
Ожил динамик внутренней связи, и подчеркнуто сухим голосом Баков произнес:
– Вниманию членов экипажа. Желающие наблюдать ход операции могут подняться на мостик. Мы переключаем на лабораторию большой экран. В лаборатории находятся только участники эксперимента и доктор Павлыш. Повторяю…
Экран показывал внутренность лаборатории – Аро у пульта, Павлыш и Вас у приборов рядом с колпаком операционного стола. Колпак был чуть матовым, и человек, лежащий на столе, опутанный проводами и шлангами, казался бесплотным. Лицо его было закрыто широкой белой повязкой.
Вошла Снежина, и Бауэр подвинулся, освобождая половину стула.
– Готово, – сказал в лаборатории Аро, повернувшись к операционному столу. Он включил пульт.
Действия Павлыша и короны Вас были уверенными, но казалось, что уже прошло полчаса, а они все так же наклоняются над пультами, подходят по очереди к операционному столу, снова возвращаются к приборам, делают массу неспешных и не очень нужных движений, которые никак не отражаются на состоянии прикованного к операционному столу тела.
Иногда биологи обменивались короткими фразами или словами, чаще даже цифрами, понятными только им.
В один момент получилась заминка: по приказанию Аро засуетились роботы, подключая дополнительные линии питания. Павлыш выпрямился, пользуясь минутой, чтобы отдохнуть, и объяснил для тех, кто был на мостике:
– Еще минут пять, и начнем поднимать температуру.
– Пока все нормально? – спросил Загребин.
– Трудно сказать. Идет регенерация клеток на молекулярном уровне.
– Доктор Павлыш, – прервал его Вас, – проверьте содержание белка.
И Павлыш тут же забыл обо всем остальном.
Бауэр встал и прошелся, чтобы размять затекшие ноги. Пять минут тянулись часами…
– Ой, смотрите! – сказала вдруг Снежина.
Даже под слоем креплений и шлангов видно было, как тело человека меняет цвет, розовеет, наполняется жизнью.
– Температуру не поднимать выше тридцати градусов, – приказал корона Вас.
…Когда первый человек Синей планеты очнулся, он лежал на кровати в госпитале доктора Павлыша; над кроватью был натянут прозрачный звукопроницаемый купол, защищающий человека от вирусов, от могущего оказаться для него смертельным, несмотря на принятые меры, воздуха корабля.
Это случилось в восемь вечера. Через три с половиной часа после начала эксперимента, на пятый день после спуска корабля «Сегежа» на Синюю планету.

Глава третья. Ранмакан в чужом мире

1

Пробуждение было мучительным. Жесткая сильная рука тянула вниз, хватала за горло, запрокидывала голову, чтобы Ранмакан не мог вырвать ее наружу из черной воды и вдохнуть. Один раз вдохнуть воздуха, и тогда он снова будет в состоянии бороться. И вдруг рука пропала. Ранмакану показалось – а может, это он потом придумал, – что даже увидел ее, волосатую, костлявую и покрытую блестящим инеем.
Потом стало тихо, и Ранмакан заснул. Он давно не спал так спокойно и сладко, с того дня, как началась война, сперва далекая, не затрагивающая обыденности существования пятидесяти тысяч жителей Манве, но уже неизбежная, подкрадывающаяся с каждым днем все ближе известиями о гибели других городов.
В сладкой дремоте мирно думалось. Все миновало. И даже воздушные тревоги, с каждым днем все более настойчивые и реальные, и патрули на темных улицах и бомбоубежища. Война пронеслась мимо и пощадила Манве. И теперь можно спокойно спать. Не открывая глаз. Долго-долго не открывая глаз.
Ранмакан ощупал пальцами кровать – простыни были мягкими и свежими. Значит, он в госпитале. Наверно, в госпитале. Ведь тогда… Когда это было? Вчера? А может, уже несколько дней назад? Тогда он бросился к первому попавшемуся убежищу – убежищем оказалась дверь в какой-то подвал, склад. Это был… что же это было? Да, какой-то ледник. Он захлопнул за собой дверь. Потом были удары, тяжелые удары, будто кто-то могучий и безжалостный раскачивал землю. И вдруг удушье, рука, тянущая его вниз… и вот эта постель. Открыть глаза? Лень. Еще немного.
Ранмакан услышал голоса. Женский, высокий, встревоженный, и мужской, тихий, уверенный. Ранмакан прислушался, но не понял, о чем они говорят. Он не понял ни единого слова. Стало еще страшнее. Может быть, город оккупировали пьи? И он в плену?
Голоса звучали совсем рядом, в той же комнате. Это Кирочка Ткаченко говорила Павлышу:
– Смотрите, он двигает рукой. Может, ему плохо?
– Нет, все в порядке. Сейчас он откроет глаза. Где лингвист?
– Сейчас Бауэр принесет. Где же Глеб? Давно пора прийти. Может, человека усыпить пока?
– Нет, не надо. Вдруг это ему повредит? Включи внутреннюю связь. Бауэр? Это ты, Глеб? Куда ты запропастился? Человек приходит в себя, а у нас нет лингвиста. Мы же должны ему объяснить.
– Одну минуту, – сказал Бауэр. – Бегу. Вы что думаете, нам с Мозгом легко было за несколько часов выучить язык?
Выучил язык и вложил его в черную коробочку лингвиста корабельный Мозг. Бауэр тут был почти ни при чем. Он только «накормил» Мозг газетами и книгами Синей планеты.
– Скорее, – повторил Павлыш, отключаясь.
Ранмакан слышал весь этот разговор. Он мог бы открыть глаза, но предпочел этого не делать. Если ты в плену, то пускай враги думают, что ты еще не пришел в себя.
– Он уже очнулся, – сказал Павлыш Кирочке. – Только не хочет открывать глаза. Он волнуется.
Ранмакан старался не шевелиться. Но чувствовал, что грудь выдает его, в такт участившемуся дыханию приподнимая простыню. «Они могут оставить меня для опытов. Я читал, что пьи делают опыты над живыми людьми».
Кто-то вошел в комнату. Ранмакан пытался угадать по шагам кто. Если шаги тяжелые, громкие – солдат, военный; если мягче – штатский. Шаги были почти неслышными. Третий голос присоединился к двум прежним. Бауэр передал Павлышу коробочку лингвиста.
– Вот, – сказал он. – Язык Синей планеты. Правда, пока без тонкостей.
Ранмакан постарался представить себе, о чем они говорят. Может быть, этот, вновь вошедший, спрашивает, готов ли пленный к опытам? К пыткам? И те, прежние, отвечают, что вполне готов?
Бауэр подключил тонкие провода лингвиста к пульту у постели человека.
– Включать? – спросил он.
– Включай.
Бауэр нажал кнопку лингвиста. Ранмакан вдруг услышал:
– Можете открыть глаза. Вы находитесь среди друзей.

2

Голос был невыразительным, ровным, механическим. В голосе таился подвох. Что они еще скажут?
– Вы можете открыть глаза, вам ничего не угрожает, – повторил механический голос. – Как вы себя чувствуете?
Ранмакан открыл глаза.
За прозрачным пологом, нависшим над кроватью, стояли три человека. Это не были пьи, враги страны, враги Ранмакана. Он даже не знал, откуда эти люди. Может, с дальнего севера? И они странно одеты.
– Вы среди друзей, – повторил механический голос. Он принадлежал высокому человеку с курчавыми темными волосами и очень яркими голубыми глазами. Человек был весь в белом, даже перчатки, скрывающие его руки, были белыми. Человек держал в руках черную блестящую коробочку.
«Может, это микрофон? – подумал Ранмакан. – Если этот полог не пропускает звука, то это микрофон. Но почему тогда я слышал, как они говорили между собой?»
– Как вы себя чувствуете? – спросил человек с черной коробочкой в руке.
Ранмакан ответил:
– Хорошо.
И удивился, услышав, как тоненькая желтоволосая женщина, стоявшая рядом с тем человеком, громко ахнула и засмеялась.
– Поднимите руку, – сказал человек в белых перчатках. – Медленно.
Ранмакан поднял руку. Он понял, что человек в белых перчатках тут главный.
– Другую руку, – сказал человек в белых перчатках.
Ранмакан подчинился.
– Вам не трудно?
– Нет. Я могу встать?
– Вам придется некоторое время полежать. Вы должны отдохнуть и окрепнуть.
Ранмакан оглядел комнату, в которой лежал. Это была странная комната. Стены и потолок окрашены в светло-зеленый цвет, матовые, гладкие, без единого украшения. Непонятно, откуда в комнату попадает свет, хотя освещена она ярко. В комнате было много приборов. Они стояли на длинном столе за спинами людей, на столике в изголовье кровати и составляли одно целое – непонятное переплетение светящихся дисков, шкал, трубок, шлангов и проводов. Некоторые из них тянулись к кровати, и, проследив их, Ранмакан понял, что они должны оканчиваться у его тела. Худшие его подозрения оправдались. Он подопытный. Ранмакан снова поднял руку и обнаружил, что к кисти прикреплен один из проводов.
– Зачем это? – спросил он, стараясь не выдать волнения.
– Приборы следят за вашим здоровьем, – ответил человек в белых перчатках. – Когда вы выздоровеете, мы их снимем.
– Когда?
– Может быть, сегодня, – сказал человек.
И Ранмакан ему не поверил, хотя не стал этого показывать. Он должен обязательно перехитрить своих тюремщиков.
Маленькая женщина наклонилась к черной коробочке и спросила:
– Вы не голодны?
Коробочка не отличалась богатством интонаций: она произнесла эти слова тем же мужским голосом. Ранмакан понял, что коробочка – что-то вроде переводчика. И еще он подумал, что эти люди наверняка связаны с военными: ни такого оборудования, ни таких переводчиков в коробочке ему еще встречать не приходилось. Наверное, он на секретной базе.
– Нет, спасибо, я не голоден, – отказался Ранмакан и тут же пожалел о своих словах.
Лучше есть, пока дают. В Манве было плохо с продуктами. Ранмакан питался плохо и скудно. Наверно, у военных на базе по этой части куда лучше, чем в городе.
– Где я? – спросил Ранмакан.
– Мы вам все объясним, – пообещал человек в белых перчатках.
Что-то неладно у того с руками… В чем же дело? Ну конечно, как же раньше не догадался! Так и есть: и у человека в белых перчатках, и у женщины, и у того, третьего, на руках больше пальцев, чем положено иметь человеку. По пять пальцев. У Ранмакана – четыре. Отдельный, длинный, средний и маленький.
Четыре. У них – пять. Этого быть не может. Так не бывает. У людей так не бывает.
– Где я? – спросил он снова. Ему стало страшно, и он заметил, как замельтешили огоньки у кровати.
– Я вас прошу, не волнуйтесь. Мы вам все объясним, как только вы окрепнете.
– Нет! – крикнул Ранмакан. – Нет! Кто вы?
И он уже видел, что у его тюремщиков по-иному, чем должно быть, прорезаны глаза, по-иному лежат волосы, по-иному намечены скулы…

3

– Откуда вы?
– Мы издалека, – сказал человек в белых перчатках.
Павлыш понял, что сыграло роль – пальцы. Больной, может быть, и не заметил бы этого, надень они перчатки с четырьмя пальцами, и тогда объяснение можно было бы отложить на некоторое время. Павлыш краем глаза поглядывал на приборы. Он знал, что в лаборатории за стеной корона Вас сидит у пульта и не упустит опасного для жизни человека момента. И все-таки с тревогой следил за приборами.
– Вы сильно пострадали во время войны. Сильно пострадал весь город. Мы стараемся вам помочь. Постарайтесь мне поверить. А теперь вам принесут пищу. Вам надо подкрепиться. Кирочка, – обратился человек в белых перчатках к женщине, – возьми поднос сама. Понимаешь?
– Одну секунду. – Женщина вышла из комнаты.
Ранмакан поглядел ей вслед, стараясь увидеть, что там за дверью, но увидел только часть такой же зеленой стены коридора.
В коридоре Кирочку ждала тетя Миля. Она не выдержала и прибежала к двери госпиталя, и стояла здесь, слушая по внутренней связи происходящее, и надеялась, что ее помощь может понадобиться. Она стояла рядом с кухонным Гришкой и смотрела, чтобы тот по услужливости не открыл колпака, под которым стоял куриный бульон и сухарики – не дай бог, микробы пролезут.
– Ну как он? – спросила она у Кирочки, которая взяла поднос из рук Гришки. – Оживает?
– Вы же слышали, тетя Миля. – Кирочка показала подбородком в сторону динамика, в котором успокаивающе журчал голос Павлыша.
Ранмакан не отвечал доктору. Тот уже представился: доктор Павлыш. Непонятное, странное имя. Его и не произнесешь. Ранмакан старался привести в порядок мысли, но они никак не хотели приходить в порядок. Ранмакан только понимал, что случилось нечто очень страшное и необычное, если в городе распоряжаются уроды с пятью пальцами. Вошла женщина с желтыми волосами. Она несла поднос, накрытый прозрачным колпаком. На подносе стояла чашка с чем-то дымящимся. Чашка была знакомой (Бауэр настоял, чтобы посуду для кормления пациента принесли из города). Ранмакан понял, что голоден.
Женщина подошла к куполу, покрывающему его кровать, и приставила колпак с подносом к прозрачной стене. Странным образом колпаки объединились, как объединяются мыльные пузыри, если их осторожно приблизить друг к другу. Ранмакан ощутил, как подушка и верхняя часть кровати медленно поднимаются, заставляя его сесть, а сбоку, из стены, вдруг вылез столик и повис у него перед грудью. Поднос, не разорвав пленки купола, проник в замкнутый мир Ранмакана и лег на столик.
– Если вам неудобно есть при нас, – сказал Павлыш, – мы может уйти.
– Нет уж, – ответил Ранмакан. – Я тут не хозяин.
Он решил пока не задавать вопросов. Вспышка собственного страха была ему неприятна и снижала его шансы обмануть тюремщиков, убежать, скрыться от них. Надо держать себя в руках, будь они хоть злые драконы.
Павлыш уселся в кресло пульта.
Ему за последние дни пришлось пройти три сеанса гипноза, пока он разобрался в принципе действия этих приборов. Теперь все в порядке. Павлыш не смотрел в упор на первого человека планеты, но краем глаза видел его и отлично знал, что творится у того внутри: и как работает сердце, и насколько напряжены нервы. На минутку он отключил лингвиста и спросил по внутренней связи корону Вас, не стоит ли ввести успокаивающее. Тот ответил, что не надо: организм отлично справляется с нагрузкой.
Ранмакан подозрительно взглянул на Павлыша. Тот снова говорил на непонятном языке, таился – значит, замышлял что-то. Ранмакан по натуре был недоверчив. Недоверчивость – одно из основных качеств бедного человека в большом городе. Ранмакан мало кому верил.
Ранмакан допил бульон, взял последний сухарь и, хрупая им, присматривался к Павлышу.
Павлыш убрал посуду. Наступило неловкое молчание. Ранмакан ждал, что скажет доктор. Доктор глядел на Ранмакана, думал, как это сделать лучше, легче, безболезненней. Перед ним сидел, опершись на подушку, человек с очень бледным, голубоватым лицом и с иссиня-черными прямыми волосами. Кожа на скулах, казалось, оттягивала книзу углы его черных глаз, делая выражение лица скорбным. Туго сомкнутые губы также были опущены уголками вниз. Щеки и подбородок гладкие.
«Волосы на лице не растут», – подумал Павлыш.
– Как вас зовут? – спросил он.
– Ранмакан из Манве.
– Манве – это город, в котором вы живете?
– Да, это город. Чего спрашивать? Вы и без меня знаете.
– Нет еще, – ответил доктор, и по всему видно – сказал правду. – Сколько вам лет?
– Тридцать.
«Значит, тридцать четыре по нашему счету, – подумала Кирочка. – У них год длиннее».
– У вас есть семья, родственники?
– Никого у меня нет. – Ранмакану допрос не нравился. – Возьмите мои документы и посмотрите.
– Документов ваших у нас нет.
– А зачем вам все про меня знать?
Ранмакан думал, что на такой наглый вопрос последует вспышка гнева тюремщика. Но тот сделал вид, что не обратил внимания на вызывающее поведение пленника.
– Мы очень мало знаем о вас, – объяснил Павлыш. – И нам, очевидно, в будущем придется работать вместе. Вот и хочется познакомиться.
– Так не знакомятся, – ответил Ранмакан. – Вы все у меня хотите узнать, а про себя – ни слова.
– В свое время сами расскажем. Хорошо, что у вас нет семьи.
– Почему?
– Потому что она погибла бы.
– Как так?
– Погибла бы в той войне, жертвой которой стали и вы.
– Ну, меня не сильно повредило. А что, большие жертвы?
– Да, большие.
– А вы – санитарный отряд, благотворители?
– В какой-то мере, мы – санитарный отряд.
– Тогда развяжите меня и отпустите. Я здоров.
– Вы не связаны. Скоро вам принесут одежду, и тогда сможете встать с постели. Но вряд ли вам удастся сейчас уйти отсюда.
– Ага, так я и знал. Я у вас в плену.
– Нет, Ранмакан из Манве, – сказал доктор. – Вы в плену у себя. У своего города, у своего мира.
Ранмакан посмотрел на женщину с желтыми волосами. Та сидела не шевелясь и перебирала пальцами – как у них много пальцев – край белой одежды. Волнуется. Ранмакан чувствовал приближение чего-то страшного, не направленного против него лично, но тем не менее очень страшного; он хотел бы оттянуть это страшное, которое таилось в ответах на его же вопросы, а тогда надо бы замолчать и ничего не спрашивать, но Ранмакан не мог остановиться.
– Что случилось с городом? – спросил он.
Он не хотел, чтобы ему отвечали, он уже знал ответ.
– Ваш город погиб, – ответил доктор.
Ранмакан почувствовал, что он, маленький, одинокий, голый и беззащитный, как насекомое, приколотое к листу бумаги, виден всем и подвластен всем бедам.
– Так, – сказал Ранмакан, и веря и не веря доктору. – Город погиб. А люди?
– Люди погибли тоже.
– И что же, я один живой остался?
– Да, вы один.
– Как же?
– Вы разрешите, я отвечу на этот вопрос позже? – спросил доктор. – Это довольно опасно.
– Нет, – возразил с неожиданной яростью Ранмакан. – Вы мне ответите сейчас. Сейчас же!
– Хорошо. Но правда будет горькой.
– Все же лучше, чем вранье. Мы проиграли войну?
– Никто войну не выиграл.
– Мир?
– Обе стороны проиграли войну, – сказал доктор. – Никто не выиграл. Все погибли.
– А вы?
– Нас тогда не было на вашей планете.
– Так… А где же были? По небу летали?
– Мы жили у себя дома, на других планетах.
– Вы что же не с Муны?
– Если Муна – название вашей планеты, то тогда мы не с Муны. Мы даже не из вашей звездной системы.
– А что вы тут делаете?
Ранмакан задавал вопросы быстро, не успевая осмыслить ответы на них, еще не до конца понимая, что же произошло, и не вполне веря своим ушам и своим глазам. Хотя все это не было сном, реальность оказалась непонятной, хуже любого сна.
– Мы прилетели, чтобы помочь вам.
– Мне?
– Всем вам, кто жил на Муне.
– А много осталось?
– Никого.
– А у них, у пьи?
– Это ваши враги? Тоже никого. Ваши бомбы уничтожили всех людей на планете.
– Этого не может быть!
– Это случилось. Мы узнали об этом слишком поздно. И когда прилетели, никого не застали в живых.
– И я один…
– И вы тоже погибли.
– Так я на Дальнем свете?
– Нет, вы живы. Мы, если можно сказать, воскресили вас.
– Я был мертв?
– Да.
– И сколько времени?
– Больше года.
– Но я только вчера…
Ранмакан осекся. Они говорили правду. Они, конечно, говорили правду, просто такую невероятную правду, что в нее нельзя поверить. И вот он один, и, может, это даже не он, не настоящий он…
– Мы надеемся, что вы будете не одиноки. Так же, как мы вернули к жизни вас, мы постараемся вернуть к жизни других людей.
– Ему надо отдохнуть, – напомнила Кирочка.
– Отдыхайте. Мы потом придем, – решил Павлыш.
Ранмакан не возражал. Он не хотел спать, но ему было лучше остаться одному.
Павлыш и Кирочка вышли из комнаты. Перед уходом Павлыш включил автоматику. Если человек станет буйствовать, автомат усыпит его.
Но Ранмакан не собирался буйствовать. Он закрыл глаза и лежал неподвижно. Только приборы продолжали отмерять биение его пульса и дрожь его нервов.

4

На следующий день Ранмакан вместе с Павлышом поднялся на мостик. Загребин включил для него экран, и Ранмакан долго стоял, вглядываясь в расплывчатый за сеткой дождя город, в разрушенные дома и пустые улицы.
Он был единственным человеком на планете. Он не знал, можно ли верить пришельцам, обещавшим найти и вернуть к жизни других людей. Ранмакан находился во власти тупого длительного шока; он мог есть, спать, наконец, говорить, пользуясь черной коробочкой; он старался верить в то, что кроме него не осталось на планете ни одного живого человека, что воздух планеты смертелен для людей, что уже год, как нет в живых ни продавщицы в магазине порта, ни его начальника – впрочем, чего его жалеть? – ни полицейских в синих шлемах, ни соседского парнишки, который построил из фанеры автомобиль.
Ранмакан старался верить, но все-таки не верил. Он знал, хотя этой уверенностью не желал делиться с пришельцами, что где-то – или далеко на севере, или в горах Ракуны – живут еще люди. Представить себе гибель своей планеты – выше возможностей мелкого таможенного чиновника, которому, в сущности, никогда не приходило в голову, что война сможет подойти к тихому Манве.
Ранмакан вспомнил, как был незадолго до войны в визоре – смотрел ленту, в которой показывали, что после войны все погибнут. Но в той ленте двое остались в живых – девушка и парень. И они долго шли по опустевшей планете и в конце концов нашли других людей. Конечно же, нашли. Ранмакан вспомнил, ему говорил кто-то, что картину скоро запретили. Страна готовилась к войне, и нельзя было подрывать боевой дух.
Город лежал перед ним на громадном овальном экране, знакомый и совершенно чужой. Ранмакану хотелось уйти туда, и снова войти в магазин, и спросить у пухленькой продавщицы, нет ли у нее жвачки. Ранмакан знал, что продавщица сначала скажет, мол, жвачки нет и он, видно, хочет, чтобы пришла секретная полиция, потому что жвачка уже три года запрещена, а потом она обязательно достанет из-под прилавка пакетик, и пакетик этот будет стоить всю недельную зарплату, но неважно – жвачки хватает надолго, дня на три, и продавщица тоже согласится пожевать кусочек: ему не жалко поделиться с такой продавщицей.
Большой светловолосый человек с широкими кистями рук стоял в стороне и пускал изо рта дым. Ранмакан боялся этого человека больше, чем доктора Павлыша. Он понимал, что этот человек, хоть и смотрит на него без злости, опасен и чужд. Может, это они, пришельцы, и разбомбили Манве? Пожалуй, надо бы воздержаться от курения в присутствии Ранмакана, размышлял Загребин. Кто знает, что тот может подумать о людях: здесь, судя по всему, табака не знали, здесь жевали какую-то гадость.
– Возвращаемся, – произнес динамик. Это докладывала группа Антипина. – В большом замке никого нет.
– Что было в большом замке на холме? – спросил Загребин Ранмакана, который с недоверием прислушивался к словам, раздававшимся со стороны экрана.
– Дворец губернатора, – ответил Ранмакан.
Между домами на экране появился вездеход. Он медленно полз к кораблю.
– Что это? – спросил Ранмакан.
– Наша машина. Искали других людей.
– И не нашли, – добавил уверенно Ранмакан. Они и не хотят искать. Но ничего. Он убежит. Он обязательно убежит отсюда. Ведь, в конце концов, почему он должен верить им, что воздух смертелен? Тысячи поколений жили на планете, и он не был смертельным. А тут стал смертельным.
– Не нашли пока. – Загребин посмотрел на Павлыша: – Не пора ли кормить Адама? – Так называли Ранмакана на корабле, хотя он был слишком худ и мрачен для первого человека.
– Он неразговорчив, – сказал Кудараускас Загребину, когда доктор с пациентом вышли.
– А вы бы на его месте?
– Я не мог оказаться на его месте, – отрезал Кудараускас. – Я до сих пор уверен, что из нашего эксперимента ничего не вый дет. Потому что он порочен.
– Ладно уж, – сказал Загребин; ему не хотелось спорить. – Вы включили шлюзы?
– Да.
– Не забудьте удвоить время промывки вездехода. Они ведь сегодня побывали в эпицентре взрыва.
Кудараускас знал, где они были. Он внимательно смотрел, как вездеход разворачивается, останавливаясь у корабля, как из люка тяжело выскакивают похожие на головастых муравьев Антипин и Цыганков, нагруженные трофеями мертвого города.
Кудараускас включил шлюз, и космонавты, сказав что-то вездеходу, пошли к открывающемуся люку.
На мостик заглянул Христо Райков.
– У меня идея, Геннадий Сергеевич.
– Добро пожаловать. Надеюсь, оптимистическая?
– Почему?
– Да вот у Зенонаса тоже все время идеи, только довольно мрачные.
– Не знаю, – ответил Христо. – Наверное, оптимистическая. Я думал: мы все ищем и ищем людей. А если они на улице погибли или в убежище, то их давно крысы погубили. Совсем погубили. А ведь есть место, куда крысы не добрались. В каждом городе есть.
– Я об этом уже думал, – улыбнулся капитан. – Дня два назад подумал. Даже с коронами поговорил. Не получается.
– Да вы же не дослушали.
– Зато понял. Ты имеешь в виду кладбище?
– Конечно. Правильно! Они ведь прятали мертвых в землю. И если земля сухая, песчаная, то тело могло частично сохраниться… Вы ведь знаете: я геологией интересуюсь. Вот и взял образцы почв. На окраине. Где кладбище. Там песок… Представляете, мы идем по кладбищу и видим: «Здесь похоронен великий физик». Или: «Здесь похоронен известный писатель». И мы уже знаем, кого оживлять. Мы самых лучших, самых умных людей планеты оживим.
– Все правильно, Христо, – согласился Загребин. – Есть два «но». Каждого из них достаточно. Первое: на Муне обычно сжигали мертвых. Под могильными памятниками, которые ты видел на кладбище, лежат урны с пеплом. Это проверено. Достаточно? Или нужно второе «но»?
– Достаточно, – сказал упавшим голосом Христо. – И разве не было исключений?
– Были. Особенно в стороне от больших городов. Но мы еще так мало знаем о Муне! Может быть, когда-нибудь мы вернемся к твоей идее. Сейчас будем искать более простые пути. Согласен?
– Согласен.
Когда практикант ушел, Кудараускас, продолжая следить за разгрузкой и дезактивацией привезенного из города, спросил:
– А что вы имели в виду под вторым «но»?
– Это лучше объяснит корона Вас. Дело в том, что аппарат не делает людей бессмертными. Если человек умер от старости, то он возродится таким же старым, каким умер. И умрет, возможно, снова через несколько дней.
– А соблазнительно все-таки найти и вернуть к жизни лучшие умы планеты.
– Соблазнительно. Но пока придется действовать наугад.

5

Тете Миле очень хотелось, чтобы Ранмакану понравились котлеты, весьма неплохие котлеты из филе кур. Таких на корабле давно не ели. Корона Вас обещал делать из каждой курицы десяток – но, видно, забыл в суматохе, а напоминать было неловко.
Ранмакан ел не спеша, о чем-то думал. «Хоть бы улыбнулся разок, – подумала тетя Миля. – Это, конечно, горько, когда ты один-одинешенек остался на своей земле, но ведь не пропадешь теперь – мы же прилетели. И других найдем. Как тебя нашли, так и других найдем, девушку тебе подберем. Дети пойдут…»
Ранмакан не спешил доедать обед. Он знал, что его в покое не оставят. Конечно, секретов он не знал, военных тайн тоже, он понимал: придется держаться настороже – неизвестно, что им от него нужно в самом деле и когда наступит такой момент, что его выкинут, а может, и переделают в такие вот котлеты… Может, это и есть котлеты из его предшественника? Того допросили и уничтожили… Вот сидит женщина напротив. Толстая, кудрявая. Хорошо бы она помогла бежать отсюда. Но как она может оказаться другом? Ведь ей приказали его, Ранмакана, откормить как следует…
Вошел Павлыш. С ним еще одна девушка, которую Ранмакан раньше не видел. Высокого роста, не ниже Павлыша. У нее были очень пышные и длинные черные волосы, небрежно собранные на затылке, крупные губы и огромные, спрятавшиеся за длинными ресницами глаза.
– Снежина Панова, – представил женщину доктор.
Ранмакан кивнул головой. «Как в зверинце, – подумал он. – Ходят смотреть».
– Я буду занят в ближайший день, – сказал Павлыш. – Сегодня ночью мы улетаем к полюсу. Так что Снежина будет вам помогать.
– Мне можно ходить, куда хочу? – спросил Ранмакан.
– Конечно. Вы же себя хорошо чувствуете.
«Ладно, – подумал Ранмакан. – Буду послушным и добрым. Хорошо, что со мной остается женщина. Ее легко провести. Только бы сбежать с корабля – и потом в горы, к перевалам. Там должны быть свои».
Снежина сказала:
– Я сейчас уйду, не буду мешать. Вы найдете меня в моей комнате. В крайнем случае, чтобы не искать, видите кнопки вызова? Мой номер один четыре.
– Хорошо, – ответил Ранмакан.
– Вы не хотите добавки? – спросила тетя Миля.
– Нет, я сыт.
– Погодите, я компотом вас угощу. Из настоящих вишен. Небось, не ели никогда?
Ранмакан невольно улыбнулся.
– Я даже такого слова не слыхал.
Тете Миле хотелось поговорить со спасенным. Ведь минутки не найдешь – все доктора да капитан с ним беседуют. Может, ему чего-нибудь такого хочется, а они и не догадаются? Вон глаза как бегают!
Тетя Миля принесла большую пол-литровую чашку компота из вишен.
Ранмакан попробовал.
– Не кисло? – спросила тетя Миля.
– Нет.
С сахаром в городе в последние месяцы было очень плохо. Ранмакан уже и не помнил, когда ел сладкое.
– Спасибо, – сказал он тете Миле.
К человеку, который вкусно поел, приходят добрые мысли. И Ранмакану стала более симпатична эта толстуха.
– Как уж вы это натворили? – спросила тетя Миля. Она не хотела быть нетактичной, но сказала и испугалась: вдруг обидела человека?
– Что натворили?
Последние ложки компота шли уже через силу.
– Ну, перебили друг друга. Войну такую устроили.
– Это не мы виноваты, – ответил Ранмакан. – Это наши враги, пьи. Они на нас злодейски напали.
– За что же это?
– Пьи – враги свободы и враги нашего государства.
Ранмакан поймал себя на том, что говорит языком предвоенных передач. Но до тех пор пока эти передачи не начались, он своего мнения по военным вопросам не имел. Знал, правда, что пьи пытаются захватить плодородные колонии лигонской державы и из-за них нерегулярно поступает и все дорожает жвачка. Вот вроде и все. Какое ему было дело до пьи?
– Враги, враги… – проговорила тетя Миля. – Эти слова давно забыть бы надо. Чего ты-то с ними не поделил?
– Это так сразу не объяснишь, – сказал Ранмакан. – Это проблема сложная.

6

Павлыш дремал у иллюминатора. Внизу покачивался располосованный белыми барашками океан. Океан покачивался уже третий час, и все так же висело над горизонтом солнце. Катер «Аист» догонял утро.
Экспедиция летела на остров в океане. Остров лежал неподалеку от Южного полюса планеты, и там, по сведениям первого разведчика, были замечены какие-то постройки. Остров был окружен льдами, и группа строений на нем казалась неповрежденной. Туда могли не добраться крысы. Поэтому капитан дал согласие на полет, хоть это и должно было занять целый день и ради этого приходилось прерывать исследование города.
Но и в этом были свои плюсы. Накопилось довольно много материалов – книг, газет, вещей. Если не привести все это в порядок, утонешь в информации. Не распутаешься. На остров полетели Павлыш с Аро и Антипин с Малышом. Снежина занималась с Ранмаканом. Корона Вас вносил кое-какие усовершенствования в свой аппарат. Баков и Лещук, старший механик, стояли ночную вахту, потом по распорядку шли отдыхать. Остальные занялись разбором материалов. Когда катер был готов к полету, Павлыш заглянул в сектор Мозга. Там трудились самодеятельные археологи, искусствоведы, историки…
Павлыш даже позавидовал тем, кто остается. Кроме того, он беспокоился о Ранмакане. Как бы там Снежина чего не напутала, не наговорила лишнего. Корона Вас обещал не спускать с них глаз, однако…
Все тот же океан. Все те же барашки.
– Их цивилизация примерно чему соответствует? – спросил Малыш. – По нашей хронологии?
– Наверно, середине двадцатого века. Тогда тоже создавались запасы ядерного оружия и была опасность всеобщей войны.
На горизонте показалась белая линия льдов. Где-то там, недалеко от кромки, находилась цель полета – маленький гористый остров.
– А Ранмакан что думает?
– С ним будет трудно, – сказал корона Аро. – Уровень интеллекта невысок, очень подозрителен, не верит, что разумные существа могут помогать друг другу. Привык видеть во всех людях врагов.
Белые льдины утихомирили океан, и он темно-синими реками и озерами улегся между белых полей.
– Вот он, остров, – произнес Антипин.
Остров был неуютен, мрачен. Черные зубцы скал прорезали лед и снег, и нигде не видно следов жизни. Катер облетел остров вокруг – никаких домов или других строений, только снег между зубцами скал.
– Может быть, ошибка? – спросил Антипин. – Другого острова по соседству нет?
– Нет, это тот остров, – сказал корона Аро. – Все совпадает. Под большой скалой должно быть несколько домиков.
Катер опустился на ровную площадку у скалы и ушел в снег метра на три.
– Все ясно, – сказал Павлыш. – Дома занесло снегом. Так бывает у нас в Арктике.
– А что делать дальше? – спросил Малыш. – Мы же потонем в снегу.
– Утонуть не утонем, но найти их нелегко. Включи-ка локатор.
Зеленым прямоугольником на экране обозначился дом.
Через четверть часа Павлыш и Антипин стояли по колено в снегу на наклонной крыше дома. Павлыш разгреб снег, и серая обледенелая поверхность крыши появилась на свет.
– Жаль, что двигатель гравитационный, – сказал Павлыш. – А то бы растопили снег отработанными газами, и дело с концом.
– Да. – Антипин подошел к краю крыши и ощупал ногой карниз.
Карниз не выдержал его веса и обломился. Взмахнув руками, Антипин пропал в снегу.
– Ну вот, – сказал из корабля Малыш. – Второй раз на этой планете проваливается. Что за развлечение себе придумал?
– Ты как там? – спросил Павлыш, осторожно подходя к краю крыши.
– Тут, по-моему, дверь, – ответил Антипин. – Только ее никак не откроешь. Примерзла.
Шлем Антипина покачивался в осыпающихся краях дыры, пробитой им в насте.
– Погодите, – сказал Малыш. – Я, кажется, могу помочь. Здесь в инструментах должен быть тепловой резак. Ага, вот он. Я луч расфокусирую, получится конус. Слава, поднимись сюда.
Павлыш не сумел поймать брошенный резак, и тот исчез в снегу.
– Не потеряй! – крикнул Малыш. – Второго нету. И лопату не взяли.
– Что такое лопата? – поинтересовался Аро.
– Очень простой инструмент, – объяснил Малыш. – С его помощью построены все великие памятники земной цивилизации. Прадедушка экскаватора.
– Понятно, – ответил Аро.
И не было ясно, действительно ли ему понятно или он думает, что Малыш шутит.
Антипин разыскал резак, включил его сначала на малую мощность, потом, когда снег стал съеживаться, открывая сумеречное небо и низкое, у самой земли, солнце, перевел на полный ход и уверенно двинулся вокруг дома, стараясь не задеть его тепловым конусом и слушая, как журчит вода, прокладывая путь в снежном матраце.
Оттаявшая дверь сама приоткрылась, и свежий воздух ворвался в хижину. Павлыш постучал пальцем по стеклу узкого, похожего на бойницу окна.
– Даже стекла не разбились, – сказал Антипин. – Удивительно: дом засыпан, а окна целы.
– Ты рассуждаешь как старожил. – Павлыш потянул дверь на себя и включил фонарь на шлеме.
За небольшим тамбуром была комната с плитой – или печью – в углу и треугольным столом посередине. На плите стояла кастрюля, наполненная льдом. Ледяные сталактиты свисали с потолка, низкого и черного. Позади стола виднелась широкая лежанка, на которую была навалена куча окаменевшего тряпья. Свет чуть-чуть пробивался сквозь бойницы окошек, одинокая табуретка упала когда-то и вмерзла в слой льда, покрывающий пол. Людей нигде не было.
– Рыбаки, что ли, здесь жили? – спросил Антипин.
– Похоже, что дом покинут.
– Зря летели? – огорчился Малыш, который прислушивался к разговору.
Диссонансом обстановке комнаты была повисшая на одном гвозде полка с книгами. Некоторые из них упали на пол и утонули во льду, другие чудом держались на полке, скрепленные морозом.
– Может, здесь жил благородный и бедный отшельник?
– Не мешало бы найти его. А то наш Ранмакан даже книг, по-моему, не читал. Я его спрашивал, а он как-то увиливает от ответа, – сказал Павлыш.
– Где же остальные дома? Разведдиск два месяца назад видел несколько домов, – напомнил Малыш.
– Добраться до них будет труднее, – ответил корона Аро. – Боюсь, те дома попали под лавину. Чтобы к ним пробиться, надо пройти завал льда и снега потолще того, что уже одолели.
– Интересно, такое ощущение, будто в комнате затхлый воздух. А ведь запахов я в скафандре не чувствую.
Антипин передал книгу перегнувшемуся из люка Малышу, а сам обернулся к доктору.
– Ты что?
– Хочу растопить лед у входа. Тут ступеньки. На них что-то вмерзло в лед.
Павлыш отошел на шаг в сторону, утонув по пояс в снегу, и направил луч резака вниз. Через несколько секунд лед поддался тепловому лучу и пополз по сторонам, освобождая широкую воронку. На дне воронки лежала овальная миска с замерзшей кашей.
– Только и всего, – усмехнулся Антипин.
Доктор снова включил резак, поводя им, чтобы растопить лед на большей площади. Через минуту сквозь слой льда уже можно было различить человеческую руку, тянувшуюся к миске.
– Вот он, – сказал Павлыш. – Вот он, наш отшельник.

7

Только успели погрузить тело «отшельника», как на остров налетела метель. Она за одну минуту снова засыпала хижину и протоптанную вокруг нее дорожку, и следов не осталось.
Катер поднимался в шипучей и яростной толкотне снега и ветра, и пришлось уйти на семнадцать километров вверх, прежде чем фронт облаков поредел и остался внизу мохнатыми шапками снеговых туч. Связь прервалась, но Малыш успел сообщить на «Сегежу», чтобы Вас готовил аппаратуру. Операция «Человек» продолжалась.
Путешествие обратно было ничем не примечательным. Антипин с Малышом занимались исследованием верхних слоев атмосферы, Павлыш пытался разобраться в слипшихся грудах бумаг, бывших когда-то книгами, корона Аро дремал или думал – кто его поймет?
Спускались вслепую. Локатор показал скопище домов внизу: город и диск «Сегежи» рядом с ним.
Облака расступились только у самой земли, «Аист» вошел в луч пеленгатора и мягко подплыл к грузовому люку – полозья выдвинулись навстречу ему из тела «Сегежи», и в узком ангаре пришлось задержаться, пока струи дезактиваторов тщательно промывали катер.
– Ну, как у вас дела? – включил внутреннюю связь Антипин. – Все в порядке?
На мостике был только Кудараускас. Светлые глаза его не выражали никаких эмоций.
– А как у вас? – ответил он вопросом.
– Вроде неплохо. Корона Вас приготовил аппаратуру?
– Вам придется подождать, – ровным голосом сказал Кудараускас. – Аппарат в действии. Он занят.
– Как занят? Вы нашли еще кого-нибудь?
– Нет, не нашли. По окончании обработки корону Аро просят немедленно прийти в лабораторию. Павлыша тоже.
– Чепуха какая-то, Зенонас, – сказал Малыш. – Послушай, что случилось?
– Ничего хорошего. Поскорее выходите из ракеты. Вы нужны здесь.
Кудараускас отключился.
Космонавты выскочили из ракеты, поворачиваясь под струями дезактиватора. Раздеваясь в следующем тамбуре, Малыш размышлял:
– Капитана на мостике нет, а вроде бы его вахта. И Зенонас ничего толком не объяснил…
– Может, что-нибудь случилось с Ранмаканом?
– Вряд ли с ним могло что-нибудь случиться, – произнес корона Аро мрачно. – По всем данным, он типичный представитель здешней цивилизации. Мы даже убрали у него начинающуюся язву желудка. Он о ней и не знал.
– Но все-таки, – настаивал Малыш. – Представьте себе какой-нибудь наш безвредный вирус. А для него – смерть. Или тетя Миля чем-нибудь его по доброте сердечной накормила.
– Малыш, брось свои бредовые идеи, – проговорил Павлыш несколько резче, чем следовало. Ему также не понравился Кудараускас с его таинственностью.
– Вы готовы? – спросил Аро.
– Готовы.
Павлыш выключил очистительные установки и открыл дверь в корабль.
У двери уже стояла Снежина. Снежина была бледной, на белом лице горели полные губы, и глаза казались еще больше и чернее, чем всегда.
– Снежина, здравствуй. Что у вас происходит? – спросил Малыш.
– Я слышала, как вы говорили с Зенонасом. И я побежала, чтобы вас встретить. На корабле несчастье. И я во всем виновата.
– Что случилось? – Павлыш взял ее за руку. – Не беспокойся. Что же случилось?
– Загребин убит, – сказала Снежина. – И я в этом виновата.

8

Кроме нее самой, Снежину никто не винил. Виновато во всем было несколько беззаботное отношение всех космонавтов к проблемам, которые возникли на Синей планете. Корабль прилетел сюда для возвышенной миссии, и уверенность в том, что люди, которым помогли, должны испытывать в первую очередь чувство благодарности к «Сегеже», настраивала всех на добродушие.
Члены экипажа были увлечены борьбой за одушевление погибшей планеты, и появление первого живого человека, лишь только прошла сенсационность первых часов, было воспринято как вполне естественная вещь. Когда все убедились, что аппарат корон действует и в состоянии на самом деле помогать спасению планеты, корабль охватило деловое возбуждение. Надо было как можно скорее найти и оживить людей, обследовать и изучить как можно большую часть планеты. На смену подавленности первых дней наконец-то пришла настоящая работа, и теперь следовало выполнить ее побыстрее и получше. И радиограмма с катера о том, что найден еще один человек, только укрепила эту уверенность.
Покинутая на произвол судьбы планета с каждым днем приходила в большее запустение; каждый день где-то гибли шедевры живописи и литературы, созданные тысячелетиями; каждый день крысы-мутанты пожирали все, до чего могли дотянуться их мелкие и острые зубы.
И потому Снежину нельзя обвинить в том, что она не уделяла Ранмакану столько внимания, сколько нужно было бы, если знать его намерения.
В одном Снежина действительно провинилась – между ней и Ранмаканом произошел такой разговор.
– А как же вы прилетели к нам безоружными? – спросил Ранмакан. – А вдруг бы вас встретили враги? А вдруг кто-то из пьи остался в живых?
– Вряд ли это реально, – рассеянно ответила Снежина, которой очень хотелось убежать в лабораторию, где, если верить Христо, Мозг расшифровал важные документы.
Снежина, как и другие космонавты, предполагала, что Ранмакан не принадлежал к числу лучших умов планеты. Разговор с Ранмаканом был скучен, и его стандартные рассуждения о воинственности пьи и отсутствии жвачки на борту «Сегежи» быстро надоели.
– Ну ладно, а если трезар?
Снежина уже знала, что трезар – крупный хищник, что-то вроде тигра, который обитал на планете до войны.
– Для этого на корабле есть оружие.
– Ага, так я и думал. – Голубые тонкие губы Ранмакана сжались в ниточку. – Без оружия вы никуда, хоть и говорите о дружбе.
– Знаете что, давайте поговорим о другом, – предложила Снежина. – Мало ли тем для разговора?
– Опять допрос? – вздохнул Ранмакан.
– Ну хорошо, спрашивайте вы.
– Не хочу. Пойду спать. А у вас пистолет есть?
– В оружейном есть и на мостике у капитана. На всякий случай.
Ранмакан ушел. Снежина не беспокоилась за него. В лаборатории остается корона Вас, который в любую минуту может узнать, где находится Ранмакан.
Виноват был и корона Вас. Вместо того чтобы хоть изредка поглядывать, где же бродит Ранмакан, он принялся оживлять кур.
Эта проблема его интересовала не только с точки зрения услуги, которую он мог оказать тете Миле, но и как чисто научный эксперимент.
Виноват был и Кудараускас. Его подвела любовь к абстрактным психологическим исследованиям. Когда на мостик поднялся Ранмакан и принялся бродить по длинному помещению, поглядывая на экран внешнего обзора, Кудараускас начал задавать ему вопросы. Само существование Ранмакана давало ему, полагал Зенонас, определенные преимущества в споре с оппонентами. Позиции его были бы слабее, если бы первым человеком на «Сегеже» оказалось существо, вызывающее всеобщее уважение и любовь. Ранмакан не стремился ни к тому, ни к другому. Он даже не проявлял большой благодарности за то, что его вернули к жизни. И Кудараускасу хотелось найти в нем, в его мировоззрении черты, приведшие к гибели целую планету.
Поэтому Кудараускас, как только Ранмакан появился на мостике, всем своим видом показывая, что не собирается покидать его, принялся задавать Ранмакану вопросы, невинные на вид, но с двойным дном.
Ранмакан, с недоверчивостью относившийся к любым вопросам, не хотел раздражать отказом беловолосого штурмана и поэтому коротко и сухо отвечал на них, сам тоже спрашивал что-то малозначащее и тоже имеющее другое значение. Спросил он и об оружии. Этот вопрос Кудараускаса заинтересовал.
Он повторил то же, что говорила Ранмакану Снежина, и Ранмакан не поверил Кудараускасу так же, как не поверил Снежине. Однако про себя удивился сговору пришельцев.
– И сильно бьет? – спросил Ранмакан.
– Лучевой пистолет? Метров на сто, это же средство защиты.
– У нас есть пистолеты и пулеметы, бьющие без промаха на три километра.
Ранмакан употребил в разговоре другую меру длины, но лингвист у него на груди перевел меру в земные понятия. Лингвист передавал местное звучание слов только в тех случаях, когда понятию не было эквивалента в земных языках.
– Но я же повторяю, – сказал спокойно Кудараускас, – это оружие чисто оборонительного типа. И оно еще не употреблялось за все время моей работы на «Сегеже».
– А какая точность выстрелов? – спросил Ранмакан.
В это время капитан зачем-то отлучился с мостика, и Кудараускас остался наедине с Ранмаканом. Он встал, подошел к стене и открыл небольшую дверцу в ней. В нише, на полке, лежал лучевой пистолет.
– Сейчас посмотрим, – ответил Кудараускас, – хотя это не имеет значения. Рассеивание… Точность попадания… Видите, как прост в обращении?
Ранмакан внимательно осмотрел пистолет, но тут Кудараускаса кольнуло какое-то неприятное предчувствие. По крайней мере, он сам так говорил потом Бауэру. Зенонас положил обратно пистолет, захлопнул шкафчик и внимательно поглядел на Ранмакана. Но тот как будто потерял уже к пистолету всякий интерес. Он снова подошел к экрану и стал смотреть на застланный мглой дождя город.
– Сегодня никто туда не поедет? – спросил он.
Он находился в странном состоянии: с одной стороны, его план неожиданно облегчался тем, что тюремщики даже не запирали шкафчика с оружием, но вдруг это ловушка? Страх, охвативший его в тот момент, когда он раскрыл глаза в госпитале «Сегежи», не отпускал. Он руководил всеми его действиями.
– В город? Сам Загребин собирался съездить туда на «Еже» с Бауэром. На самую окраину. Там, в начале улицы, здание редакции. Вы знаете?
– Я этот район плохо знаю, – сказал Ранмакан. – Когда они поедут?
– Скоро, через полчаса. Ага, вот и Загребин. Геннадий Сергеевич, вы когда собираетесь в город?
– Вахту сдам Бакову, и поедем. А вы что, Ранмакан, хотите с нами?
– Я там еще не был… после войны, – оживился Ранмакан.
– Тогда вместе поедем. Вы нам поможете.
Загребин вызвал по внутренней связи корону Вас. Тот очнулся от блаженных дум и ответил, что не имеет ничего против, если Ранмакан съездит в город.
Тут уже был виноват Загребин. Он должен был осторожнее относиться к Ранмакану. И корона Вас тоже. Но и тот и другой упустили из виду, что Ранмакан – представитель цивилизации, отставшей на несколько сотен лет от Земли и Короны. С другими мыслями, с другими рефлексами и совсем другим отношением к людям.

9

Вынуть пистолет из шкафчика и спрятать его в кармане оказалось нетрудно. Капитан вышел вниз подготовить «Ежа» к поездке, а Кудараускас углубился в какие-то свои расчеты.
Дальнейшее было еще проще. Управление скафандром оказалось автоматическим. Ранмакан прошелся в скафандре по коридору и сказал капитану, что чувствует себя хорошо.
В скафандре было слышно все, что говорили другие люди, также одетые в скафандры. Кроме того, можно было поддерживать связь с кораблем.
– Будете нашим гидом по городу, хорошо? – предложил капитан, забираясь в вездеход.
– Хорошо, – Ранмакан улыбнулся.
– Я даже и не надеялся, что вы захотите с нами поехать, – заметил Загребин. – С местным жителем куда удобнее. Я боялся, что вам будет тяжело…
– Ничего, – ответил Ранмакан. – Поехали. – Он спешил. В любой момент Кудараускас или Баков могли обнаружить пропажу пистолета, и тогда все погибло.
В кабине «Ежа», устроившись сзади Бауэра и Загребина, Ранмакан незаметно расстегнул скафандр сбоку и вынул из кармана пистолет. Кабина вездехода была слабо защищена от радиации. Но Ранмакан не верил тому, что доза радиации, прорвавшейся к его телу в эти секунды, была опасной для жизни.
У одного из первых домов улицы, ведущей к центру, – она называлась улицей Торжества, – вездеход остановился.
– Мы тут немного задержимся, – сказал Загребин. – Не возражаете?
Ранмакан не возражал. Он подождал, пока Бауэр и Загребин скрылись в узкой двери одного из домов, и бросился бежать вдоль улицы, надеясь спрятаться в подъезде.
Движимый каким-то шестым чувством, интуицией много повидавшего человека, капитан, входя в дом, обернулся. И увидел, что Ранмакан убегает.
– Ранмакан! Стойте! Что вы делаете?
Капитан бросился за Ранмаканом. Он понимал, что человек без корабля, без защиты скоро погибнет в этом мире.
Ранмакан этого не понимал. Он обернулся, выхватил пистолет и в упор, с пяти шагов, всадил в лицо и грудь капитану половину мощности пистолета.
Такого удара не выдержал даже скафандр высокой защиты. Прозрачная броня его почернела, обуглилась и, высоко подняв от немыслимой боли толстопалые руки, капитан упал на мокрую, выщербленную ветрами мостовую.
Бауэр уже стоял в дверях. Второй выстрел был направлен ему в лицо, но штурман за какую-то долю секунды успел нырнуть в проем двери, и синий дым тут же скрыл Глеба от следующего выстрела.
Ранмакан остановился. Что делать? Теперь он беглец, он враг могучего корабля и могучих пришельцев. Правда, у Бауэра оружия нет…
Ранмакан выстрелил в гусеницу «Ежа». «Еж», движимый инстинктом самосохранения робота, отпрянул в сторону, но его настиг следующий выстрел. Гусеница оплавилась, и «Еж» завертелся на месте.
– Что случилось? – кричал Баков, и голос его бился в ушах Ранмакана, как неумолимый преследователь. – Что случилось? Загребин! Бауэр!
Ранмакан побежал вдоль улицы, петляя, будто его могли увидеть с корабля, свернул в проходной двор и через узкие переулки направился к холмам. Город они могут сжечь, мстя Ранмакану. В холмах его не найдут.
– Ранмакан напал на капитана, – наконец услышал он голос Бауэра в шлеме. – Капитан ранен или убит. «Еж» поврежден. Срочно нужна помощь.
– Оставайтесь на месте! – приказал Баков. – Окажите помощь капитану. Откуда у Ранмакана оружие?
– У него наш лучевой пистолет. Что он сделал с мастером! Скорее!
– Спускаем «Великана»!
Ранмакан плутал по проходным дворам и переулкам, ища выхода к холмам. Он не мог поверить, что о нем в этот момент забыли, что его никто не преследует. Скафандр не успевал подавать достаточно воздуха для бешено сжимающихся легких. Ранмакан задыхался. Ему не хотелось снимать шлем: сняв его, он будет лишен возможности слушать разговоры по внешней связи. Но шлем с каждым шагом все тяжелее давил на голову…
Спрятавшись за углом крайнего дома, Ранмакан отвинтил шлем и бросил его на мостовую; прозрачным мячом шлем покатился к луже, занимавшей середину мостовой, и поплыл по ней, подгоняемый поднимающимся ветром. Надвигался ураган. Снег с дождем били Ранмакану в лицо, словно пытались остановить. Но тот был доволен, что погода испортилась: теперь его труднее будет найти.
Начался подъем на холм. Ранмакан убавил шаги – все равно он уже не мог бежать. С пистолетом он не расставался. Дальше от корабля, дальше от мести пришельцев…
Ранмакан был обречен на скорую и мучительную смерть. Спасти Ранмакана мог только аппарат короны Вас. Но Ранмакан бежал от него.
Скалы сомкнулись над тропинкой. Ранмакан присел, чтобы перевести дух. Ветер сюда не долетал. Ранмакан спрятал пистолет в карман. Он чувствовал себя здоровым и сильным. Теперь главное – найти своих и рассказать им о пришельцах. Должен же где-то существовать свой привычный мир, мир порядка и закона.
А тем временем Бауэр тащил к кораблю обугленное тело капитана, тяжелое и неповоротливое в скафандре высокой защиты. Он не обходил луж и камней. Он задыхался, спешил.
У последнего дома его встретил вездеход «Великан».
Ураган разыгрался к тому времени, и Бауэр увидел вездеход только тогда, когда спрыгнувший с него механик Лещук крикнул ему:
– Давай помогу!

Глава четвертая. Вторая неудача

1

В лаборатории – некому было запретить – собралась большая часть экипажа. Корона Вас не начинал работы до появления Аро и Павлыша. Без них он не мог справиться с аппаратурой. Вас понимал, что теперь, когда тело капитана, охлажденное и готовое к оживлению, находилось на операционном столе, время перестало играть решающую роль в спасении капитана. Корона Вас объяснил это Бакову, принявшему командование кораблем, и Снежине, но те все равно отсчитывали минуты до возвращения катера, и им, несмотря ни на что, казалось, будто с каждой минутой уменьшаются шансы на то, что Загребин вернется на мостик, постучит сигаретой о край пепельницы и скажет вахтенному: «А вот у нас в училище был такой случай…»
Когда Кудараускас сообщил в лабораторию, что катер снизился, Баков приказал Зенонасу не торопить их с дезактивацией. Все должно идти по плану. Если поторопишься, в лабораторию могут попасть вирусы или радиация. Это решение далось Бакову нелегко, но он теперь был капитаном корабля, и первой его обязанностью было вернуть к жизни мастера. Сформулировав так свою задачу, Баков принялся проводить ее в жизнь. Правда, освободить лабораторию от заинтересованных лиц он не решился.
Снежина встала у дверей рядом с Бауэром. Павлыш и Аро прошли к приборам. Лицо и грудь капитана были прикрыты тканью, и из сплетения приборов и креплений виднелись только усыпанные веснушками кисти рук.
– Все будет в порядке, – сказал Бауэр Снежине. Он очень хотел, чтобы все было в порядке.
– Прошу лишних уйти, – произнес Павлыш. – Пожалуйста, уйдите. Помощи от вас никакой, а разговариваете.
– Мы не будем разговаривать, – заверила Снежина.
– Пойдем, – предложил ей Бауэр. – На мостике есть экран. Павлыш тоже волнуется.
А когда они поднимались на мостик, он сказал Снежине:
– Я ведь тоже мог оказаться на этом столе. Мое счастье, что Ранмакан плохо управлялся с пистолетом.
– Вполне достаточно, чтобы убивать, – съязвила Снежина.
Бауэр открыл дверь на мостик и вдруг улыбнулся.
– Чего ты? – удивилась Снежина.
– Как быстро люди приспосабливаются к новым условиям жизни! Еще месяц назад случись такое, корабль был бы во власти безнадежного горя. Погиб капитан. А теперь: как бы еще чего не случилось? То есть говоришь о мастере как о пострадавшем в катастрофе, но абсолютно живом человеке.
– Не мели чепухи, – обиделась Снежина. Ей сейчас не хотелось философствовать. – Конечно, капитан будет жить.
Кудараускас включил экран лаборатории и, пока члены экипажа рассаживались, спросил:
– А где Ранмакан?
– Кто знает? – сказал Бауэр.
– Надо будет догнать его. Он погибнет.
– Я бы его снова не оживляла. Должно же быть наказание, – сказала Снежина.
– Постарайтесь понять, – возразил Павлыш. – Он просто нам не поверил. Решил: мы враги.
– А вдруг он сумасшедший? – спросил Кудараускас. – Не в нашем смысле, а сумасшедший, как и все другие жители планеты. Охваченный стремлением убивать.
– Мы привезли еще одного человека, – вспомнил Бауэр. – С дальнего острова. Завтра-послезавтра увидишь, что и здесь люди бывают разные.
– Ты уже уверен?
– Я давно уверен.
Биологи включили аппаратуру. С мостика экран показывал их сверху, как показывают операции в хирургическом театре для студентов. Все замолчали.
Открылась дверь, и тихонько вошла тетя Миля.
– Я с вами посижу, – шепотом сказала она. – Одной нехорошо.
– Садитесь, конечно. – Зенонас подвинул ей кресло.
По внутренней связи раздался голос Лещука из двигательного отсека.
– Зенонас, подключи нас к лаборатории. Ничего не слышим.
– Там пока слышать нечего, все идет как надо, – заметил Зенонас. – Включаю.
Еще через десять минут Вас склонился над колпаком операционного стола и сказал Павлышу:
– Кожные покровы начинают восстанавливаться.
– Ну вот, – сказал Бауэр.
– Сердце, – проговорил Аро. – Пульс семьдесят, наполнение нормальное.
– Будет жить, – произнес Павлыш громче, чем следовало говорить в операционной.
– Подождите, – остановил его Вас. – Не надо шуметь раньше времени. Я полагаю, что экран можно отключить. Через несколько минут операция будет закончена, и еще через два часа мы разбудим капитана Загребина в госпитале. Вы сможете его навестить.
Корона Вас отключил экран.
…Через два часа капитан, смущенно улыбаясь, лежал в госпитале на той самой койке, которую так недавно занимал его убийца, и принимал импровизированный парад экипажа. У изголовья его стоял корона Вас и похлопывал от удовольствия губами широкого рта. Он радовался не только тому, что капитан жив, здоров и ничем не отличается от прежнего Загребина, но и тому, что пришедшая одной из первых тетя Миля пожала короне руку.
– Спасибо вам, доктор. Без вас мы бы осиротели.
Малыш, когда подошла его очередь, приблизился к Вас и спросил у него шепотом, придерживая карман:
– Курить мастеру можно?
– Конечно. Если Павлыш разрешит. Он же здесь хозяин.
Павлыш благодушно кивнул головой. Малыш вытащил из кармана любимую пепельницу мастера и пачку сигарет.
– Вам можно, – поставил он пепельницу на тумбочку у кровати.
Загребин посмотрел на сигареты, вспоминая, зачем они могли ему понадобиться, потом вспомнил и ответил:
– Спасибо, как-то не хочется.
Малыш даже вздрогнул. Такого с капитаном «Сегежи» просто быть не могло. Малыш подозрительно посмотрел на обоих биологов. Во взгляде его ясно читалось «Что вы сделали с мастером?»
– Когда восстанавливали легкие, очистили их от никотина, – объяснил корона Вас. – Возможно, поэтому.
Но Малыш продолжал смотреть на Вас в упор, и тогда тот, догадавшись, добавил:
– Нет, больше никаких расхождений со старым Загребиным не будет. Не должно быть.
– Может, все-таки закурить? – спросил Загребин. – Нет, не хочется.
Корона Вас был прав. Во всем остальном капитан остался таким же, как прежде. Только бросил курить. И Снежине, которая вечно забывала сигареты, не у кого было их просить на мостике в вахту Загребина.
Павлыш потом как-то говорил Снежине, что он не заметил, чтобы Вас специально очищал легкие капитана от никотина. Тем более если учесть, что курение – наркотическая привычка и закрепляется она в мозгу, а не в легких. Просто-напросто корона Вас не выносит табачного дыма, уверял Павлыш, и при этом он очень деликатное создание и никогда вслух своих претензий не высказывает. Вот и отключил потихоньку клетки, ведающие у капитана страстью к курению.

2

На поиски Ранмакана «Еж» вышел на следующее утро. Кудараускас уговаривал Бауэра взять с собой оружие, но тот отказался. Кудараускас даже поспорил с ним.
– Ты пойми, – говорил он. – Пойми меня правильно. В крайнем, самом крайнем случае, если ты убьешь его – мы оживим снова. А так ты рискуешь и своей жизнью, и жизнью Малыша, который едет с тобой.
– Антипин соорудит силовое поле на вездеходе. Это первое. А второе – тебе приходилось умирать? Хоть полраза, хоть четверть раза? Ты думаешь, это просто: умер, и все? А впрочем, не веришь мне, поговори с Загребиным.
Кудараускас представил лицо капитана и ответил:
– Я не спорю. Если силовое поле будет, пожалуйста…
Отъезд «Ежа» задерживался. Антипин с роботами мастерил установку. Бауэр углубился в карты, чтобы выяснить возможный маршрут Ранмакана. Решили сначала осмотреть порт и склады – родные места Ранмакана. Если там его не найдут, придется перенести поиски на холмы.
– Меня что волнует… – говорил Малыш Бауэру, когда они спускались к машине. – Ведь он же должен есть и пить. Никаких запасов такого рода в скафандре нет. Значит, он, чтобы съесть что-нибудь, снимет шлем и получит смертельную дозу.
– Надеюсь, он не найдет ничего съестного на этой чертовой планете, – ответил Бауэр.
Ему совсем не хотелось ехать на поиски убийцы, но он сам вызвался в них участвовать, потому что считал себя (как, впрочем, и большинство членов экипажа) виноватым в случившемся. Бауэру намного интереснее было бы присутствовать при оживлении «отшельника».
Больше всего надежд возлагалось на пластилитовый детектор. Он мог за несколько сот метров обнаружить следы вещества, из которого был сделан скафандр.
Баков стоял у экрана, смотрел, как растворяется в струях дождя машина, и, когда она скрылась за домами, сказал:
– Осторожнее. Может, включите поле сейчас же? Он ведь может подстерегать вас.
– Мы его раньше учуем, – ответил Бауэр. – Работает детектор.
Баков включил второй экран. В лаборатории проходило новое оживление. Баков думал, что это чудо становится уже будничным делом.
Баков вызвал госпиталь и спросил у тети Мили, как себя чувствует Загребин.
Тот услышал вопрос и ответил сам:
– Даю врачам еще час – самое большее, пусть тогда выпускают, а то сам сбегу.
Баков сдержанно улыбнулся и пригладил усы. В том, что капитан так хорошо себя чувствует, он признавал и свою скромную заслугу. Во время вынужденного отсутствия главы корабля все хозяйство работало нормально. Так что он обеспечил капитану покой.
– Отдыхайте, Геннадий Сергеевич: Бауэр и Цыганков выехали на поиски Ранмакана. В лаборатории успешно идет оживление привезенного Павлышом человека.
– Пора подумать, Алексей Иванович, о том, чтобы построить купол над частью города. Будем переносить работу наружу. Нас, оживленных, с каждым днем будет все больше.
– Ну, вы не в счет, – ответил Баков. – Насчет купола я скажу Антипину. Он у нас главный конструктор.
– Хорошо, я отключаюсь, – решил Загребин, – и сейчас начну уговаривать Эмилию Кареновну, чтобы она помогла мне добраться до моей каюты. А вы об этом никому ни слова. Ясно? Это приказ.
– Слушаюсь. – Баков улыбнулся.
Капитан выздоравливал от смерти.

3

Когда «отшельник» открыл глаза, Павлыш сидел у его кровати и силился одолеть первую страницу романа, найденного в хижине на острове. Из этого следует, что Павлыш делал уже некоторые успехи в освоении языка, которым пользовался «отшельник» (тот же язык был и в городе Манве). Последние полчаса Павлыш провел в секторе Мозга, впитывая под гипнозом сложнейшие окончания двадцати трех падежей.
«Отшельник» лежал не двигаясь, не говоря ни слова. Глаза его были больше и светлее, чем у Ранмакана.
Павлыш медленно отложил книгу так, чтобы «отшельник» увидел ее название, и включил лингвиста.
– Как вы себя чувствуете? – спросил он.
– Спасибо, – ответил «отшельник». – Я долго был без сознания?
– Да, – сказал Павлыш.
Человек наморщил лоб, стараясь вспомнить что-то. Потом провел рукой по черным волосам.
– Они у меня перед смертью выпали, – произнес он.
– Да, – согласился Павлыш, не зная, как объяснить это человеку.
Он опасался враждебной реакции, шока. Он понял, что надо быть предельно осторожным. Павлыш покосился на пульт. Пульс «отшельника» был нормальным.
– Я умирал от лучевой болезни, – сказал «отшельник». – От острой формы. До нас не дошел газ.
– Газ? – спросил Павлыш.
– Да. Вы не знаете? Пьи пустили газ, который убил на материке тех, кто мог спастись от радиации. Так погибли люди в бомбоубежищах. А я умирал от лучевой болезни. Кто вы такие?
– Мы ваши друзья, – ответил Павлыш. – Уверяю вас, мы ваши друзья.
– Мне хотелось бы верить вам, – проговорил «отшельник». – Друзей осталось мало. Как вам удалось спастись? Последняя подземная радиостанция кончила работать за неделю до того, как я… Я потерял сознание?
– Да.
– Вы не договариваете. Вы принадлежите к расе, которую мне не приходилось встречать.
– Почему вы так думаете?
Павлыш был в варежках.
– Это можно сказать и по разрезу глаз, и по… Вы пользуетесь механическим переводческим устройством? – «Отшельник» показал на черную коробочку лингвиста.
– Вы же видите, я читаю ваши книги.
– С трудом. Книга была открыта на первой странице. Я подумал даже, что вы вообще не можете читать, а этот шаг предприняли, чтобы успокоить меня. Неприятно очутиться в незнакомой обстановке. Меня зовут Девкали из Лигона.
– Доктор Павлыш, – представился Слава. – Лигона мы еще не знаем. Это где?
– Вы выдали себя, – сказал спокойно «отшельник». – Вы плохой конспиратор. Я бы вам дал сто очков вперед. Лигон – столица нашей империи. Вы не с Муны. Вы пришли из космоса. А может, вышли из-под земли. Были и такие легенды о государстве, ушедшем под землю.
– Вы правы, мы пришли из космоса.
– И опоздали?
– И опоздали.
Павлыш чувствовал растущую симпатию к этому человеку. Объяснить ему все?
– Вы хотите сказать… – начал человек. И замолчал. Приборы отметили усиление нервного напряжения в организме. – Вы хотите…
– Да, – сказал Павлыш. – Планета убила себя.
– Все?
– Все погибли.
Павлыш почувствовал себя виноватым. Это было нелепое чувство. Его испытывает человек, который должен прийти и сказать чьей-то матери, что сын ее попал в катастрофу. Такое испытывает почтальон, приносящий похоронную с войны…
– Тогда еще один вопрос, – произнес человек медленно. – Когда это произошло?
– Немногим более года назад.
– Более года назад? И я был мертв более года?
– Да.
– Ваша цивилизация может побороть смерть…
– Вопрос несколько сложнее. Существует Галактический центр. Наша планета вошла в контакт с Галактическим центром недавно, всего несколько лет назад. Прибор, который возвратил вас к жизни, изобретен на одной из планет Галактического центра. И изобретатели его, совсем не похожие на людей, находятся на нашем земном корабле.
– Расскажите все по порядку, – попросил Девкали. – Не беспокойтесь, я себя хорошо чувствую.
– Может быть, вы хотите подкрепиться?
– Потом, – сказал Девкали.

4

– Мне очень трудно поверить в то, что вы рассказываете, – проговорил наконец Девкали.
– Ранмакан не поверил.
– Это неудивительно. Я просто более подготовлен к этой встрече. Он погибнет?
– За Ранмаканом пошел наш вездеход. Часа два назад. Я не знаю, нашли ли они его. Я был занят с вами. Вы с ним поговорите, когда он вернется.
– Если не считать Ранмакана, я единственный человек на планете?
– Да. Но мы уверены: придут другие.
– Откуда в вас такая уверенность? Ведь в городе вы вряд ли найдете достаточно сохранившиеся тела, чтобы их можно было вернуть к жизни.
– Есть много других городов.
– Спасибо за такую уверенность. Я хочу задать еще один вопрос. Личного характера.
– Вы можете спрашивать, что захочется и сколько захочется. И не только у меня – у всех членов экипажа.
– Почему вы привезли с острова именно меня? Почему не взяли других моих товарищей? И еще: когда вы их привезете?
– К сожалению, мы этого сделать не сможем. После вашей смерти лавина накрыла остальные дома. Это случилось в промежуток времени между прилетом разведдиска и нашей экспедицией. Масса льда и камней раздавила остальные дома и, возможно, даже снесла их в океан. Ваш дом единственный, который, хоть и был засыпан снегом, но сохранился.
– Вы хотите сказать, что от всего поселка…
– Да.
– Оставьте меня, пожалуйста, – прошептал Девкали.
– Я уйду. Но почему мой ответ вас так взволновал? Там были близкие вам люди?
– Когда-то, года четыре назад, на этот остров попало, правда, не по своей воле, пятнадцать близких мне людей. Перед войной их оставалось четверо. В том числе моя жена, Пирра. Пирра была для меня все, без нее я вряд ли прожил бы эти годы на острове. Тех, кто умирал, мы вывозили на санях к проруби и хоронили их в океане. Мы голодали и болели снежной лихорадкой. Я не умер потому, что рядом со мной была Пирра. Я не мог умереть потому, что она должна была жить. Вы меня понимаете? Может быть, то, что я говорю, для вас пустой звук? Может быть, в вашей совершенной цивилизации, – Девкали усмехнулся, – подобные чувства уже устарели?
– Нет, – ответил Павлыш. – Не устарели.
– После взрывов и радиоактивных облаков мы заболели. Мы знали, что это, но мы надеялись тогда: вдруг кто-то остался жив на планете и мы, в стороне от путей и больших материков, переболев, останемся в живых. И вернемся. Пирра лежала в хижине, под самой скалой. Я еще мог передвигаться. Было холодно. Мы топили печь кусками опустевших домов, но с каждым днем все труднее было нарубить дров. Одного из оставшихся четверых я смог похоронить в море, другой остался лежать в своей хижине. Я знал, что если останусь жив, то останусь жить вместе с Пиррой и благодаря ей. Она ни разу не пожаловалась… Простите.
– Говорите дальше. Может, вам станет легче.
– Это сейчас уже не играет роли. Я пошел, вернее, я пополз в ту хижину, около которой вы меня нашли. Там еще оставалась каша. И я должен был накормить Пирру. Тогда я почему-то решил, что, если это сделать, мы останемся живы. Я знаю, что такое лучевая болезнь, и все-таки тогда, на острове, я должен был принести ей эту миску… И я ее не принес.
– Наверно, слова покажутся банальными, – заметил Павлыш. – Но ваше горе – только часть горя вашей планеты. И ваш долг вместе с нами вернуть ее к жизни.
– Вы правы. Конечно, вы правы…
– Вам надо отдохнуть. В случае чего нажмите эту кнопку. Спите.
Павлыш вышел в коридор. Там стояла Снежина.
– Я слышала разговор, – сказала она. – Я все слышала. Я больше не могу. Я хочу тихо водить ракеты на Титан и возвращаться домой. Я не могу…
– Прекрати истерику, Снежка, – остановил ее Павлыш, – это нервы. Впрочем, знаешь что, отнеси ему бульон. Может, отвлечется – новое лицо…
Снежина взяла поднос у дежурившего у двери робота. Через две минуты она вышла.
– Я поставила бульон около постели. Он ничего не хочет.
– Он еще что-нибудь сказал?
– Он сказал, что у нее были такие же волосы! – Снежина, ссутулясь, быстро пошла к своей каюте.
– Ну вот, – пробурчал Павлыш себе под нос и отправился к капитану.
С капитаном состоялся очень короткий разговор.
– Попытка – не пытка, – решил Загребин.
Потом капитан соединился с Баковым, и тот, выслушав его, отдал приказание автоматам готовить к пуску «Аиста». Он вызвал Антипина, чтоб тот повел катер. Антипин погрузил в катер взрывчатку, смонтировал мощный лазер.
Перед отлетом Павлыш заглянул на минутку в госпиталь. Девкали лежал, отвернувшись к стене. Приборы показывали, что он не спит.
Павлыш прошел в тамбур. Через пять минут «Аист» отделился от корабля и взял курс на остров. У Павлыша был один шанс из тысячи, но он хотел его использовать.
Примерно через час Девкали нажал кнопку звонка и попросил дать возможность кое-что записать. Снежина принесла ему бумагу и ручку и не стала задавать вопросов. Еще через час Девкали попросил выключить свет, и корона Вас, препоручив наблюдение за его здоровьем автоматам, вышел из лаборатории, чтобы встретить Бауэра и Малыша, измученных бесплодными поисками Ранмакана. Вас принес им прямо к тамбуру свои стимуляторы.
Когда он вернулся в лабораторию, приборы перемигивались тревожными огоньками. Сердце Девкали перестало биться. Он был мертв.
В госпитале, включив свет, Вас увидел, что Девкали повесился. Рядом лежала записка. Пока корона Вас обследовал Девкали, Мозг перевел записку:

«Простите за все. За неоправданные надежды, за предательство, которое я совершаю по отношению к собственной планете. Но бывает, когда один человек становится тебе дороже многих. Очень давно я обещал Пирре, что не буду жить без нее. Она улыбнулась: тогда мы не думали, что когда-нибудь умрем. Еще раз простите. И, надеюсь, вы выполните мою последнюю просьбу – не оживлять меня снова. Я не хочу жить. Я верю, что вы еще найдете многих людей, которых сможете оживить. И моя планета будет вам благодарна. Я же заранее говорю спасибо за то, что вы дали мне умереть. 
Девкали из Лигона».  

– Корона Вас, – произнес Загребин, прочитав записку, – у меня к вам просьба. Вы уже собираетесь готовить лабораторию?
– Да, – кивнул Вас, прочтя записку. – Это ужасно. Разрешите я уйду к себе. Разумеется, я не буду…
Кудараускас, стоявший рядом, ничего не сказал. Загребин посмотрел на него, ожидая фразу о том, что цивилизация… Но Кудараускас не думал об этом. Он только вспомнил, как на космодром приехала жена Антипина. Маленькая робкая женщина с пепельными гладкими волосами. Она сказала: «Я тебя буду ждать. Хоть всю жизнь. Я не могу жить без тебя».
Антипин тогда смущенно хмыкнул: «Ну что может со мной случиться? В космосе безопасней, чем на людной улице».

5

Шансов было мало. Так мало, что Павлыш и не очень рассчитывал на успех. И все-таки оставалась возможность, что домик, в котором лежала Пирра, не был свален в море лавиной.
Павлыш не стал говорить о своем полете Девкали, чтобы не возбуждать ложную надежду и затем загубить ее через несколько часов.
Остров был таким же, точно таким же, как и три дня назад. Так же торчали из снега черные пальцы скал, и ровный снежный покров долинки у моря уходил вверх откосом лавины. Катер утоптал площадку в стороне от хода лавины, затем Антипин с Павлышом выгрузили тепловое оборудование и очистили от снега долину с хижиной, у которой нашли Девкали. Широкий ручей пробил себе дорогу к океану и разливался по льду, снег с которого сдуло ураганом. Было не очень холодно. Вода замерзала не сразу и покрывала лед у берега блестящей пленкой. Выглянувшее желтое солнце отразилось в пленке воды, и та засверкала вечерними красками горного озера.
Потом началась самая трудная часть работы. Слежавшаяся гора снега, льда и обломков скал была крепче камня. Павлыш с Антипиным попытались выяснить положение засыпанных хижин, пользуясь мелкой и плохо различимой съемкой разведдиска, – всю гору растапливать и резать было бессмысленно. Для этого требовался ядерный взрыв. Но Антипин рассудил, что лавина, прошедшая совсем рядом с уцелевшей хижиной, сдернула остальные дома ближе к морю, у которого язык лавины заканчивался невысоким обрывом. Именно у океана, со стороны лавины, обращенной к долинке, Антипин и начал бурение.
Бур ломался. Он ломался раз шесть за четыре часа, и Павлыш несколько раз предлагал:
– Давай, Иван, положим заряд, взорвем этот край.
Антипин отмалчивался.
Наконец они добрались до бревна. Такого же, как и те, из которых была сложена хижина. Бревно было ободрано льдом.
– Хороший знак, – сказал Павлыш. Он устал, приходилось работать обычной киркой и даже оттаскивать глыбы руками, как в каменном веке.
– Перекусим, – предложил Антипин и полез обратно в ракету. – После обеда работается веселей.
Пока обед грелся, Антипин связался с «Сегежей». Загребин – он уже вышел на вахту – спросил их, как успехи. Павлыш поведал про бревно и про то, что часа два-три они еще поработали бы. Хоть надежды немного.
Загребин сказал:
– Вот что, Павлыш. Вы уж лучше не спешите. Переночуйте и с утра еще покопайтесь в этой горе. Ваше присутствие на корабле пока не требуется. Понятно?
– Понятно-то понятно, – ответил Павлыш. – Но если часа через три ничего не появится, отправимся обратно.
– Не спешите, – повторил Загребин. – Было бы неплохо, если бы нашли. Да, если что надо – еду ли, энергию, – пришлю резервный диск. Если людей нужно, тоже пришлю.
– Что-нибудь случилось с Девкали? – спросил Павлыш, почуяв неладное. Резервный диск не должен покидать корабль, за исключением случаев чрезвычайных.
– Ищите, – велел капитан. – Это очень важно.
– Ну, и что скажешь? – спросил Павлыш Антипина.
– Ясное дело, случилось что-то, – решил Антипин. – Сворачивай обед, пошли в тамбур. Где твой шлем?
– Может, мне выйти на связь еще раз?
– Ага, вот твой шлем. – Больше механик ничего не добавил: он вообще был не очень разговорчив.
В темноте работали при помощи прожекторов «Аиста». Спать не хотелось. Нашли еще несколько разбитых и растрепанных бревен, кастрюлю, расплющенную в лепешку, какие-то тряпки. Каждая находка была как птица, как плывущий по волнам кокосовый орех или пальмовый лист, указывающие, что берег где-то неподалеку. Но где?
Потом эти знаки исчезли. С час работали, не находя ничего. Громадная полость образовалась в теле лавины.
К утру вернулись в ракету и снова вышли на связь. Загребин не спал. Павлыш доложил:
– Мы, Геннадий Сергеевич, сделали дырку до центра планеты. И ничего нет. Будем возвращаться. Не возражаете?
– Возвращайтесь. – Загребин помолчал немного и добавил: – Вот что, я все понимаю, наверно, вам надо вернуться. Девкали умер. Повесился. И вот такую записку оставил… – Капитан прочел записку Девкали. – Я на прошлой связи не хотел вам говорить. Тогда вы только начинали работу. Теперь, судя по вашему сообщению, надежды не осталось. Возвращайтесь, что делать…
– До связи, – ответил Павлыш и посмотрел на сумрачного, заросшего суточной щетиной Антипина.
Антипин кивнул:
– Мы еще поработаем.
Солнце выползло на край горизонта и снова пропало за облаками, когда за бревнами они нашли изломанное лавиной тело женщины.
И тогда они, перетащив его на катер, улеглись спать, с трудом заставив себя задраить двери и потратить пять минут на дезактивацию. Они спали до вечера и не отвечали на запросы «Сегежи».
– Павлыш, Антипин! Павлыш, Антипин! Что с вами? Высылаем спасательный диск, – повторял Баков.
– Верните свой диск спать, – пробурчал Павлыш, не открывая глаз. – Хочется спать. Всем хочется спать.

6

Снова было пробуждение. Еще борясь с черной водой смерти, Девкали почувствовал его приближение. Организм боролся за жизнь, но сознание упорно цеплялось за спокойствие, за сон, за ровную бесконечность. Уже почти очнувшись, он услышал голос Пирры, которая звала его обратно к жизни, но он сопротивлялся и этому голосу, понимая, что голос – только иллюзия.
– Девкали, очнись, я здесь, – слышал он голос Пирры.
Потом слова Павлыша:
– Это труднее, чем в прошлый раз. Он не хочет жить. – Павлыш говорил на лигонском языке.
– Девкали, – снова позвала Пирра.
Голос ее был очень похож на настоящий голос Пирры.
Потом откуда-то издали прозвучал механический голос:
– Введите стимулятор. Я оставил его на пульте, слева.
Девкали почувствовал укол и почти немедленно понял, что совершенно жив и здоров и может открыть глаза. Не поднимая век, он произнес:
– Я все равно уйду. Сколько раз…
– Девкали, – произнесла Пирра. – Не будь ребенком.
Это могла сказать только сама Пирра. И Девкали, не смея поверить голосу, открыл глаза.
Пирра смотрела на него золотыми влажными глазами, улыбалась и сердилась одновременно. Так с ней было, когда у них делали последний обыск и сыщик достал из-под шкафа много месяцев назад забытый там мяч для игры в продо и приложил его к уху – проверить, не бомба ли это замедленного действия. «Бомба, – согласилась тогда Пирра, – сейчас взорвется».
– Ну вот, – сказал Павлыш. – Я пойду, у меня дела в лаборатории. Срочные дела.

7

Тело Ранмакана нашли на восьмой день после убийства капитана. В тридцати с лишним километрах от «Сегежи», среди холмов. По следам удалось узнать, что в последние два дня он брел обратно к кораблю, но заблудился, потерял силы.
Ранмакан был без скафандра и без пистолета. И то и другое он, видно, выбросил в пути. Также он потерял и коробочку лингвиста. Правда, сам Ранмакан этого не помнил.
Когда его во второй раз вернули к жизни и он стал вторым в Галактике дважды воскресшим человеком, он уверил Бакова, что ни с пистолетом, ни со скафандром не расставался.
За вторичным оживлением Ранмакана никто не наблюдал, никто не волновался, удастся ли опыт с ним. И, увидев его на следующий день опасливо бредущим по коридору, Кирочка Ткаченко громко сказала Глебу Бауэру:
– Будь моя воля…
– Понял, дуся, – ответил Глеб. – Сегодня он треть населения планеты. Правда, худшая треть. Может, его еще удастся сделать человеком.

Глава пятая. Купол на окраине Манве

1

Капитан Загребин не любил сумерек. Длинных весенних сумерек, полных глубоких синих теней и особенно напряженной тишины. Он не любил их даже на Земле. Здесь же, на Муне, лишенной птичьего гомона и шелеста листьев, сумерки казались ему особенно удручающими. В последние дни ему снова хотелось курить, и в сумерках он часто подходил к прикрепленной под экраном пепельнице и рассеянно постукивал по ней ногтем указательного пальца. Кудараускас, который поспорил с Павлышом, что капитан вернется к старой привычке, незаметно улыбался, слыша этот стук.
Чтобы разогнать сумеречное настроение, капитан отходил от экрана, поворачивался – руки в карманах – к главному пульту и, глядя в затылок трудолюбивому Кудараускасу, начинал:
– Зенонас, кстати, я вам не рассказывал, как у нас на третьем курсе?..
Если даже Кудараускас и слышал уже эту историю, он не говорил об этом, предпочитая ее выслушивать снова. Он считал рассказы мастера простительной слабостью, лишась которой, тот придумал бы себе другую, может быть, опаснее для окружающих. Например, начал бы собирать камни, как Фукс с «Нептуна». Потом в одном оказались бактерии, которые слопали весь урожай мандаринов на Земле и обошлись в год работы нескольким сотням биологов, а капитану Фуксу это стоило диплома капитана дальнего плавания. Капитан отвечает за груз своего корабля.
Корона Аро любил сумерки: сумерки напоминали его планету, далекую от звезд, спрятавшуюся, чтобы не замерзнуть, под толстым слоем облаков. Аро приходил на мостик, спрашивал разрешения капитана и садился на пол у локатора, обернув хвост вокруг себя. Аро смотрел на серое небо большого экрана с искренним удовольствием и слушал истории, происходившие с капитаном в богатом событиями космическом училище. Корона Аро был неразговорчив, но неразговорчивость эта проистекала от скромности. Он стеснялся своей громоздкости, стеснялся того, что приходится пользоваться лингвистом, отчего он упускал «душу» рассказа. Аро предпочитал слушать.
На пустыре за городом машины расплавили почву на круге диаметром в полкилометра и над гладким непроницаемым полом возвели прозрачный купол. Девкали с Малышом ездили несколько раз на «Еже» в город и привезли множество необходимых для жизни предметов. Предметы росли горой у купола и ждали очереди на дезактивацию.
Строительством первого дома ведали два пьи. Пьи уступали жителям Манве в росте, и кожа их при свете фонарей казалась чуть зеленоватой. Оба пьи были охотниками. Война застала их высоко в горах, и они укрылись от взрывов в пещере, где и умерли от лучевой болезни. Пещеру случайно нашел Антипин во время разведочного полета к столице пьи, за четыре тысячи километров от Манве. У членов экспедиции появилась уже привычка, условный рефлекс – заглядывать на всякий случай в самые невероятные места: каждый новый житель планеты Муна доставался после долгих трудов, поисков и неудач. Иногда казалось, уже не найти больше никого, и все-таки обязательно наступал день, когда, возвращаясь из очередного полета, разведчики радировали:
– Передайте Вас, пусть готовит аппаратуру.
И наступал праздник.
Уже шел третий месяц, как «Сегежа» приземлилась у Манве, но праздничных дней было всего шесть.
О том, чтобы очистить планету от радиации, не приходилось пока думать. Эта задача не под силу «Сегеже» и даже самой природе – пройдет еще много лет, прежде чем люди смогут снова ходить куда хотят и когда хотят по улицам и холмам планеты Муна.
– Мы наблюдаем с вами рождение совершенно новой цивилизации, – сказал корона Аро. – Был Адам, но неудачный, потом появились еще двое – они-то уже были больше похожи на настоящих Адама с Евой – теперь люди будут плодиться и умножаться. Я правильно цитирую Библию?
– Я сначала опасался, что могут быть какие-нибудь раздоры между лигонцами и пьи. Все-таки враждующие народы, – произнес капитан.
– Они уже не враждующие народы, – ответил Аро. – Они не народы.
– Они должны стать одним народом.
– Ранмакан откуда-то достал жвачку, – уронил Кудараускас, который теперь с особым вниманием следил за жизнью Адама планеты.
Ранмакан отталкивал его чем-то, и в то же время характер его гипнотизировал Зенонаса. Зенонас обязательно должен был знать, где тот находится и что делает.
– Это ему Девкали привез из города, – сказал Аро.
– Она не вредна? – спросил Кудараускас.
– Не вреднее курения. Легкое наркотическое средство.
– И все-таки, может, не стоило завозить ее в купол? – спросил Загребин. – Поговорить с Девкали? Курение – очень вредная привычка.
– Не надо, – возразил Аро. Он поднялся и подошел поближе к экрану. Хвост вяло волочился за ним по полу. – Это не наше дело.
– Не наше? – спросит несколько агрессивно Кудараускас. – Неужели мы дадим им вернуться к прежнему?
– Пока нет ничего, что указывало бы на такую опасность. – Аро глядел, как на экране маленькие фигуры людей суетились вокруг роботов, втаскивавших балки перекрытий на строящийся дом.
– Сначала жвачка, старая привычная жвачка, потом другие не менее привычные наркотики и поступки. Потом нас попросят удалиться потому, что мы уже сделали свое дело. И все начнется снова.
– Вы удобный оппонент, Зенонас, – произнес Аро. – На вас можно проверять сомнения. Вы неправы хотя бы потому, что на ближайшие годы люди планеты зависят от нашей помощи. Они не смогут покинуть купол.
– Я не говорю о завтрашнем дне, – ответил Кудараускас. – Я стараюсь смотреть в будущее.
– Мы туда заглянуть не сможем. Пока, – сказал Зенонас. – Но, по-моему, нет оснований для пессимизма. Самое трудное позади. Самое трудное было вернуть к жизни первых людей. Теперь они сами заботятся о себе и, насколько понимаю, не собираются быть нашими нахлебниками. Поговорите с Девкали.
– Девкали – особый случай. Он и до войны был исключением, – напомнил Кудараускас.
– Ну, не таким уж исключением…
– И все-таки таких, как он, которых боялись настолько, что ссылали на далекий остров, – таких было немного.
Вошел Малыш:
– Через пять минут отправляем капсулу по галактическому каналу связи. Дополнений не будет?
– Совсем забыл, – спохватился Аро. – В аппарате выгорели кристаллы настройки. Если их не пришлют на грузовом корабле в ближайший месяц, мы пропали.

2

Пирра кормила пса. Это был пес охотников-пьи: его Малыш нашел в той же пещере. Пса переселили под купол первым, раньше людей. Псу под куполом не нравилось – было скучно и ничем не пахло. Он подбегал к стене, чуть матовой у основания, и вглядывался в дождливый мир снаружи. Псы на Манве, длиннохвостые, длинноногие (кстати, не хищники, а грызуны), не лают. Пес попискивал и царапал лапой стенку купола. Когда утром в купол приходили на работу люди, пес встречал их у тамбура, катаясь от радости по гладкому стекловидному полу. Пирра приносила ему из кухни объедки, и пес подолгу копался в них, отыскивая для себя экзотические и соблазнительные кушанья.
– Ешь, пес, – говорила Пирра. – Малыш найдет тебе компанию. Малыш обещал.
Пес не знал, что такое компания, но все равно вежливо мотал головой, продолжая копаться в объедках.
– Здравствуй, Пирра, – сказала Кирочка Ткаченко, незаметно подойдя сзади.
В руках у Кирочки был пакет с удобрениями, а сзади стоял понурый робот, переданный для огородных работ. Может быть, робот и не был понурым, но это сказал о нем корона Вас, и все поверили и с тех пор говорили, будто робот опечален, потому что ему не хочется копаться в маленькой грядке, насыпанной в дальней стороне купола.
За огород отвечала Пирра. Когда-то, до ареста, Пирра была агрономом. Теперь она сама нашла и принесла на «Сегежу» семена и ветви растений. Вас оживил их.
Девкали и Пирра уже были знакомы с коронами. Они сами попросили об этом. Корона Аро, менее занятый в лаборатории, нередко разговаривал с Девкали, хотя все равно лучшим другом того оставался Слава Павлыш. У них вообще были отношения особого рода. Девкали считал Павлыша своим дважды спасителем. А Павлыш втайне гордился тем, что они с Антипиным не вернулись на «Сегежу», когда уже не осталось никаких надежд…
Кирочка с Пиррой подошли к огороду, окруженному невысоким забором, чтобы пес не забрался на плантации. Пес бежал за ними и делал вид, что его плантации совершенно не интересуют. Это была явная неправда, и потому женщины захлопнули дверь перед его носом. Пес раза два пискнул и тут же, забыв о Пирре, побежал к строителям.
Первый дом был уже почти готов. Дом был одноэтажный, длинный, с покатой крышей. Он был разделен на две половины: на одной жили Девкали с Пиррой, на другой было несколько комнат, которые занимали пьи, Ранмакан и сутулая пожилая прачка из пригорода Манве. Прачка тосковала по своей большой семье, погибшей в один миг во время взрыва, и по ночам стонала во сне, несмотря на лекарства, которые ей давал Павлыш.
Девкали с одним из охотников-пьи красил дом. Стремянку держал Малыш. Он ждал очереди покрасить. Окраска домов и заборов, как известно, еще со времен Марка Твена вызывает в наблюдателях желание включиться в этот процесс. Малыш от таких наблюдателей ничем не отличался. Он пришел под купол с полчаса назад, чтобы проследить, как роботы монтируют связь, но, на его счастье, робот сломался, и Антипин, углубившись в машинное чрево, уверял, что раньше, чем к обеду, связиста в строй не вернет.
Второй охотник-пьи – настолько маленький, что ростом уступал Малышу, – сколачивал разобранный при перевозке стол. Работа охотнику нравилась. Он мурлыкал какую-то заунывную песню, набрав, совсем как плотник на Земле, полный рот гвоздей с треугольными шляпками.
Только Ранмакан не участвовал в строительных работах. И тому были причины. Ранмакан широкими шагами мерил соединительный туннель между «Сегежей» и куполом и думал. Кудараускас неосторожно намекнул ему, что каждое слово, написанное первым восставшим из мертвых жителем Муны, представляет неоспоримый интерес для Галактики. И Ранмакан обдумывал свои мемуары. Лучшим местом для этого оказался длинный соединительный туннель. Туннель был прозрачным, и Ранмакану представлялось, что он гуляет по открытому полю. Кроме того, в туннеле лучше слышался стук дождевых капель, и это организовывало мысли. Для творческого процесса полезно было смотреть на дальние холмы, хотя с ними у Ранмакана связаны очень тяжелые воспоминания – именно там он бродил, разуверившись, что может встретить хоть кого-нибудь. Однажды ему почудилось, что он увидел человека в скафандре; он бросился к нему по осыпи, сбрасывая вниз камни, но человек оказался бредовым видением. Когда Ранмакан добежал до скалы, там уже никого не было…

3

Ранмакан принес первую часть своих мемуаров в каюту к Кудараускасу. Мемуары были написаны от руки, ровным канцелярским почерком, и, когда Ранмакан ушел, Зенонас прошел в сектор Мозга и уговорил вахтенного механика Кирочку Ткаченко отдать ему ровно пять минут времени Мозга, чтобы тот перевел мемуары. За это Зенонас пообещал дать их почитать Кире, конечно, с разрешения автора. Ранмакан уже намекнул, что собирается писать продолжение и, может быть, даже роман о последних днях жизни планеты Муна.
Машина расшифровывала текст минут десять. Текст был не длинным, но Мозг еще плохо разбирался в индивидуальных почерках. Кирочка поглядывала на часы, а Кудараускас делал вид, что ничего не замечает, и рассказывал, как он завоевал первенство Вильнюса по эспадрону.
Вернувшись к себе в каюту, Кудараускас восемь раз выжал шестидесятикилограммовую штангу, потом позанимался десять минут с гантелями. Ему очень хотелось немедленно усесться за рукопись, но именно поэтому он не пропустил ни одного упражнения. Затем возникло желание лечь с мемуарами на диван. Это тоже было слабостью. Кудараускас сел на жесткий стул, включил настольную лампу и начал читать:

«Мемуары-воспоминания Ранмакана из Манве, бывшего таможенного чиновника, а ныне первого человека, возрожденного к жизни с благородной и бескорыстной помощью пришельцев, представителей Галактического центра, а также планет Земля и Корона. 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ, ПОСВЯЩЕННАЯ МОЕЙ ПЕРВОЙ ЖИЗНИ.

Я родился тридцать лет назад в городе Манве, в семье таможенного чиновника и имел трех братьев, с которыми потерял связь, потому что один ушел в армию, второй умер от весенней горячки, а третий уехал искать работу в Лигон. Мои отец и мать тоже умерли в положенное им время. Их участь была счастлива, потому что им не пришлось уйти в дом стариков.
Я кончил обязательные три класса, положенные для детей чиновников восьмого разряда, и был определен на таможню в ученики писаря. Я не участвовал в волнениях и не был замечен в связях с врагами нашего государства.
Я все время жил в Манве и только один раз ездил в город Лигон, где расположена столица нашего государства и где живет наше правительство Разумных. Там я видел много интересного, а также наблюдал, как Разумные выходят из сенатского дома при звуках оркестра. Теперь я должен рассказать об удивительном приключении, имевшем место во время моего пребывания в Лигоне.
Однажды, когда я возвращался ночью в гостиницу и был в хорошем расположении духа, на меня напал грабитель и отнял у меня пальто и витой браслет. Я заявил об этом в полицию, но, к сожалению, вещи не были возвращены, а я был вынужден заплатить за переписку жалобы по форме на гербовой бумаге.
После окончания этого приключения я вернулся в Манве, наш мирный город, лежащий на берегу моря. Мне приходилось видеть во время моей работы различных людей, особенно моряков, которые приезжали в наш город. Я записывал вещи, отобранные у них при осмотре старшими таможенными чиновниками. Так я впервые увидел настоящих пьи, которые в то время еще не были нашими смертельными врагами, а были союзниками в борьбе против колмаев. Однако уже тогда мне не понравились пьи за их небольшой рост, цвет кожи и ограниченность.
Вечером я ходил в визор, смотрел картины, особенно если там были шпионы пьи или колмаи и их били и побеждали наши во имя Свободы и Разумности.
Среди моих друзей были состоятельные люди и даже сын стражника. Его звали Бессмертным, потому что отец давал ему в детстве пить настойку белого корня. Бессмертный входил в Отряд и имел форму с кантами. Если бы я не был сыном таможенного чиновника, я бы тоже входил в Отряд. Когда били бунтарей на площади у замка, я ходил смотреть и тоже кидал в них камнями…»
На этом месте Кудараускас прервал чтение. Он аккуратно подчеркнул строку, в которой говорилось о белом корне – надо узнать подробнее. Потом подчеркнул и фразу о бунтарях.
Кудараускас знал по справочнику, сделанному Мозгом на основе прессы, книг и расспросов людей, что Лигонское государство управлялось по сложным и древним законам. В республике сохранялось множество наследственных каст. Кастовая система была подточена развитием общества, все более отвергавшего привилегии патрициев. Идеи равенства по рождению постепенно распространялись в стране, и тогда, чтобы спасти косную систему, патриции передали власть генералам. С каким удовольствием получившие власть генералы запретили не только свободы и споры, но и превратили Лигон в большую, славно организованную казарму!
Нельзя сказать, что никто не сопротивлялся генералам – оппозиция исходила из школ и научных центров, фабрик и книжных собраний. Неуправляемых сопротивленцев наказывали, убивали, сдавали в армию. Девкали и Пирру давно бы казнили, если бы не патрицианское их происхождение. Патриция казнить нельзя, но можно послать на бесплодный ледяной остров, чтобы он там умер от голода.
Но ссылки и процессы в конечном счете спасти генералов не могли. И тогда оставалось главное и самое надежное средство – война. А когда страна готовится к войне, то оппозицию можно уничтожать раньше, чем она откроет рот.

«Я вспоминаю, – продолжал свои мемуары Ранмакан, – как однажды ко мне пришел Бессмертный и сказал, что я хороший чиновник и, когда я проработаю еще несколько лет, мне разрешат жениться на девушке из седьмого чиновничьего разряда и наши дети тоже перейдут в седьмой разряд. Я был очень благодарен, а Бессмертный сказал, что мои услуги нужны стране, которой угрожают новые заговорщики. Он мне велел пойти к учителю Паону и сказать, что я люблю читать книги, и потом брать их и читать. А если учитель скажет, что я могу быть полезным, то вопросов лишних не задавать, а сказать при случае, что я недоволен правительством и моим заработком. Я очень испугался и сказал, что я всем доволен. Бессмертный сказал, что я дурак – это метод борьбы с врагами. И я согласился, но, когда я возвратил учителю первую книгу, он спросил меня, о чем она, и я сказал, что против правительства, я ведь ее не читал. А учитель засмеялся, потому что это была хрестоматия для отрядов Охраны. И он добавил, что из меня никогда не получится провокатор. Потом я рассказал об этом Бессмертному, и тот на меня разозлился и ответил, что таким, как я, не место в седьмом разряде чиновников. А учителя все равно потом арестовали и сделали ему операцию. И он, конечно, пропал.
Потом начались угрозы со стороны пьи. Они наши враги. Я их встречал и видел в порту. Они производят неприятное впечатление. Они молятся живому богу, что является гнусным суеверием, и еще они приносят в жертву живому огню пленных и детей. У них нет атомных бомб, а те, которые есть, не взо рвутся. Я слышал, как говорили на улице, что пора всех зеленых варваров прижать к ногтю. И я тоже согласился, и мы пошли жечь их Дом послов. Мы сожгли Дом, и в газетах писали про то, что мы – благородные патриоты.
Перед войной были еще непорядки на военном заводе в нашем Манве из-за того, что рабочих перестали выпускать домой. Тогда нескольких рабочих сожгли на нефтяных кострах, а еще нескольких отправили в отряды смертников. Но и оставшиеся все равно не хотели работать. Тогда их куда-то увезли, наверно, на урановые рудники, а вместо них привезли крестьян с гор. Крестьяне работали плохо, и меня и еще других чиновников восьмого и седьмого разрядов мобилизовали работать на заводе после окончания рабочего дня. Мы очень уставали и тоже работали плохо. Мы боялись, когда объявляли тревогу, но убежище было далеко от нашего цеха, и мы редко бегали туда. Потом говорили, что пьи изобрели смертельный газ, которого достаточно, чтобы уничтожить все живое, но у нас были такие бомбы, что мы тоже могли уничтожить все живое. Затем началась война, начались настоящие тревоги. Однажды, когда загудели ревуны, я побежал в склад, где меня спустя долгое время нашли благородные пришельцы.
Во второй части я расскажу о том, как попал на корабль пришельцев и стал самым первым человеком на нашей планете».

Кудараускас отложил рукопись и лег спать. Вахта начнется в шесть, и надо успеть хорошо выспаться.
Во сне Кудараускас видел, как Ранмакан забрасывает камнями бунтарей на площади и среди бунтарей почему-то оказался он, Кудараускас.

4

– А я знаю этого Бессмертного, то есть знал, – сказал Девкали. – Тогда он был еще совсем молоденьким негодяем. Лет двадцати. Нас привезли в Управление секретной полиции. И пытали.
– Разве вас можно было пытать? – удивился Павлыш. – Ведь тело патриция неприкосновенно.
– Вы не дали договорить, Слава. Пытали Торпа, учителя Свемаи, то есть тех, кто из низших каст. Но пытали их в нашем присутствии. Представьте подвал, надвое разгороженный решеткой. По одну сторону мы – четырнадцать отделенцев, предателей своей касты, по другую – негодные бунтари, простолюдины. Их пытали. Мы смотрели. Знаете, порой лучше, когда пытают тебя самого. Еще три дня назад ты сидел с ними – я имею в виду учителя Свемаи, – и отчаянно спорил: выпускать заложников или нет? Я настоял. Заложников выпустили. Заложники потом провели солдат через тайный перевал. Так вот, три дня назад это был Свемаи, и ты никогда не думал, что он может так кричать… Бессмертный был одним из добровольцев-палачей. Я запомнил его имя. Я думал, что когда-нибудь с ним встречусь.
– Вы знали, что будет война? – спросила Снежина.
Она вела «Великана». Рядом с ней сидела Пирра, остриженная и изящная в пришедшемся ей впору скафандре Малыша.
– Мы надеялись, что ее все-таки не будет. Не будет большой войны. Страх окажется сильнее жажды разрушать. Но в мире накопилось столько оружия, что началась цепная реакция бешенства. На наш остров не заходили суда – он был помечен на картах как запретная зона. Зона испытаний ядерного оружия. Хорошо еще, что ни одна ракета не приземлилась нам на голову. Но у нас был приемник. Мы нашли его сломанным в хижине: раньше здесь жили промышленники, охотники за морскими драконами. Среди нас был один инженер. Он умер дня за три до войны. Он починил кое-как приемник. Приемник иногда…
– …если ему хотелось, – вставила Пирра.
– …если у него было хорошее настроение, доносил до нас отрывки последних известий или музыкальные передачи. В последнее время передавали в основном боевые марши. Мы по тону передач понимали, что в любой момент может начаться война – в эфире копилась умело разжигаемая ненависть. Мы не могли даже рассчитывать на то, что сами доплывем до земли.
Вездеход дрожал, карабкаясь по каменной россыпи к седловине. «Сегежа» осталась далеко позади, и вокруг теснились холмы, кое-где покрытые плесенью, мхом и мертвыми стволами деревьев.
– Деревья погибли от газа, – объяснила Пирра. – Пьи прибегли к нему, когда поняли, что терпят поражение.
«На Земле Пирру приняли бы за учительницу алгебры – она суховата, размеренна и как-то подчеркнуто интеллектуальна. Ей бы пошли очки в тонкой оправе, – думал Павлыш. – И рядом Снежина – вся преувеличенная: слишком пышные волосы, слишком мягкие губы, слишком большие глаза и вообще слишком красивая…»
– Вчера Лещук еще одно бомбоубежище нашел. На окраине, за портом, – сказала Снежина.
– Наверно, построили перед самой войной. Раньше в том районе был ипподром, – собачьи бега, – произнес Девкали.
– Да, перед самой войной. Ранмакан с Лещуком ездил на «Еже» и показал место.
– Ну и что?
– Там устроили подземную площадку для ракет. Ракеты были выпущены. А под базой, на глубине метров сорока, находился бункер со всем необходимым для жизни и даже запасами жидкого воздуха.
– Не может быть! Неужели все-таки нашли их? – Пирра прижала ко рту сухой кулачок. – И они погибли?
– Они умерли не сразу – бомбоубежище не пропустило газ и защитило их от взрывов. Они умерли позже. Радиация снаружи не спадала, воздух истощался. Им, наверное, стало страшно. Они дрались между собой. Там была жуткая битва. Несколько человек пережили ее – они умерли позже, когда радиация все-таки проникла в бункер. А может, когда кончился воздух. Еды у них было достаточно… Представляете… – проговорила Снежина, не оборачиваясь: вездеход осторожно крался по краю обрыва. – Уже всех на планете убили, а сами живут.
– И вы будете их оживлять? – спросил Девкали. В голосе его звучало сомнение в необходимости такого шага.
– Там были крысы, – отозвался Павлыш. – Очень много крыс. Ведь продовольственный склад.
– Я, конечно, не могу указывать вам, кого возвращать к жизни, кого нет, – сказал Девкали. – Тем более что нас очень мало. Но мне хотелось бы, чтобы наша планета жила в будущем хорошо. Вы меня понимаете?
Пирра протянула руку, и Девкали накрыл ее ладонью.
– Я согласен, – ответил Павлыш. – И наверно, если бы дело дошло до оживления, капитан бы поговорил с вами.
– А я не согласна, – возразила Снежина. – Я думаю, что на всей планете наберется едва ли сотни три-четыре людей, которые не имеют права жить. Другие хоть и были преступниками, убийцами – когда родятся вновь, волей-неволей станут другими людьми. Ведь раньше вся их жизнь, все воспитание толкало к таким поступкам.
Никто не ответил. И непонятно было, соглашаются с ней или нет.
– Долго еще? – поинтересовалась Снежина, чтобы нарушить молчание.
– Нет, километров пять осталось, – ответила Пирра. – Жалко, дорога так разрушена, мы бы уже были там.
– Ранмакан сказал мне как-то, – заговорил снова Павлыш, – что не знает, можно ли ему жить с вами в одном доме. Все-таки разница в кастах.
– И вы рассмеялись?
– Улыбнулся, а что?
– А ведь он до сих пор свои вещи – правда, их пока немного – не перенес с корабля. Для него жить в одном доме с патрициями – второе крушение мира, причем он должен принять в этом крушении активное участие. Войну за него придумали. Переехать в один дом с патрициями он должен сам, своими руками совершить тяжкий грех. А вдруг вернется старая власть? Что тогда?
– Ну, не так уж он глуп, чтобы не понимать, что старая власть не вернется. Тем более после визита в бункер.
Вездеход снова въехал на прилично сохранившийся отрезок дороги и мягко побежал по брусчатке.
– Сейчас будет поворот. За ним ворота, – сказала Пирра. – Когда-то эти холмы были очень красивы. Зеленые, веселые, птицы поют.
– Ну, у вас в саду под куполом тоже птицы есть.
– Только одна птица. Корона Вас восстанавливал ее по скелету и перьям, и она не умеет петь.
За поворотом дороги обнаружилась ветхая, серая от дождей и ветров арка. На ней надпись на лигонском языке. Павлыш и Снежина уже могли прочесть ее:

«Горный ботанический сад»

5

Поездка в Горный ботанический сад была нужна всем обитателям купола. Очистка воздуха требовала много энергии, которая необходима и для других дел. А кроме того, «Сегеже» не вечно сидеть на планете. Она улетит. Люди останутся жить. Значит, нужно, чтобы купол сам себя снабжал чистым, незараженным воздухом, по крайней мере до тех пор, пока сюда не прибудут стационарные дезактиваторы.
На совещании у капитана, посвященном этой проблеме, Пирра вспомнила, что когда-то проходила практику в Горном ботаническом саду. И там работал старик биолог: выращивал кустарник с повышенной активностью жизненного цикла; кустарник активно поглощал углекислоту и вырабатывал кислород. Старик предполагал использовать его в шахтах и в цехах с плохой вентиляцией – выделение кислорода растением прекращалось только в полной темноте. Достаточно было слабого источника света, и маленькая кислородная фабрика начинала работу. Тогда, до войны, растение ученого никому не понадобилось – в шахтах трудились и умирали рабочие самых низших каст, а их в Лигонской республике было много. Пирра сказала, что помнит дорогу к Горному ботаническому саду, помнит, где должны находиться делянки с тем кустарником. Если их, конечно, не выкорчевали за годы, что прошли с ее ареста.
Выехали затемно и до ботанического сада добрались к одиннадцати часам – дорога была плохая, да и сад находился сравнительно далеко от города. Он располагался в глубокой, защищенной от ветров долине, в которой, по словам Пирры, сохранилось несколько реликтовых видов растений. Это и определило выбор такого отдаленного места для ботанического сада.
– Здесь жили энтузиасты, – проговорила Пирра, когда вездеход остановился у небольшого белого дома с выбитыми стеклами. – Тут было интересно.
За домом начинался густой зимний лес. Вернее, это был мертвый лес, но Снежине он показался зимним, только сбросившим листья и готовым снова распуститься, как только пройдут холода. На некоторых деревьях еще сохранились привязанные проволокой таблички с их названиями, и забытая лесенка у одного из них как бы напоминала: хозяева здесь люди и они должны вернуться.
– Я сначала загляну в дом, – сказала Пирра.
– Я с тобой, – добавила Снежина.
Женщины вошли в дом. Снежина уже привыкла к тишине и гулкой пустоте домов планеты. Но этот дом показался ей не таким мертвым, как дома в городе. В одной из комнат у стены стояло два длинных стола, уставленных пробирками и банками с семенами. На стене висели застекленные рамы с гербарными листьями; срезы стволов в углу были еще свежими, но посеревшими от времени.
Пирра подняла с полу толстую тетрадь, развернула ее.
– Тетрадь наблюдений, – прочитала она. – Это его тетрадь, того старика. Как же его звали? Вот удивительная вещь – почерк его запомнила, а имени не помню. Последняя запись… – Пирра перелистывала тетрадь. – Последняя запись… Она уже сделана не им. И последние страницы заполнены другим почерком. Наверно, с ним что-то случилось еще до войны. Может быть, он умер. Или уехал. Хотя это все равно. Тетрадь нам пригодится. По крайней мере, мы теперь знаем, что они работали над этим кустарником до последнего дня. Старика здесь любили. Вздорный был старик, но очень добрый и мудрый.
– Что нового? – спросил, подходя к узкой дыре окна, Павлыш.
– Сейчас идем, – ответила Пирра. Она раскрыла гербарную папку. – Так и думала. Вот этот лист – видишь, узкие, раздвоенные на концах листочки – то, что нам нужно. Даже если мы не найдем самой делянки, корона Вас сможет восстановить растение?
– Сможет, – заверила Снежина. – Корона Вас – волшебник. И умница.
– Только очень страшный, – созналась Пирра. – Я сначала его боялась.
Они шли по узкой аллее. Иногда Пирра останавливалась и надламывала сучок; сучки были сухие и с треском поддавались пальцам. Пирра бросала сучки на землю.
Над аллеей массой ветвей навис лесной великан; вокруг него земля на несколько сантиметров была покрыта длинными сухими иглами. Пирра подобрала несколько шишек и проверила, сохранились ли в них семена. Положила шишки в карман скафандра и потом сказала Девкали:
– Напомни на обратном пути взять банки с семенами из лаборатории.
– Хорошо вам, ботаникам, – проговорил Павлыш. – Раньше сажай зернышко в землю и жди неделями, пока оно вырастет, если прорастет. А с помощью корон, сдал семена в лабораторию – через полчаса заходи за саженцами.
– Как раз у нас основная работа все равно останется неизменной, – возразила Пирра. – Саженец мы получим, а остальное – наше дело. Пока из него вырастишь дерево, все равно годы пройдут. Да и одним деревом не обойдешься – у нас впереди знаешь сколько работы. Это вам, врачам, теперь делать будет нечего.
Деревья расступились. Впереди, поделенное на ровные четырехугольники, лежало большое поле, ограниченное крутыми склонами долины. Некоторые из делянок щетинились сучьями кустов, другие стояли голыми или чуть прикрытыми сухой травой.
– Ой! – раздался сзади голос Снежины. Она отстала и еще не вышла из тени деревьев.
Павлыш резко обернулся.
Снежина сидела на корточках у большого ствола и махала рукой остальным, чтобы спешили к ней.
Спрятавшись между толстых корней мертвого дерева, из сухого песка долины тянулся тонкий стебелек с белой головкой цветка.
– Живой, – прошептала Пирра.
– Совершенно и абсолютно живой, – засмеялась Снежина. – Я подула на него, и он на секунду сложил лепестки.
– Лесной висан, – сказала тихо Пирра. – Я сейчас заплачу. Не срывай его. Пусть растет.
– Конечно, пусть растет. Я только подула на него. Он сложил лепестки, а потом опять расправил, будто поздоровался со мной.
– А планета хочет помочь нам, – произнес Девкали. – Она не совсем мертва. Помнишь, Пирра, как я первый раз принес тебе букет лесных висанов?
– Летом будет больше цветов, – добавил Павлыш.

6

С делянки возвращались не спеша. Может, оттого, что видели живой цветок, оттого, что так легко и быстро нашли нужный кустарник, настроение у всех было хорошее. Девкали тащил ворох сухих сучьев и корней и допрашивал Павлыша, пишут ли на Земле стихи, а если пишут, то пользуются ли рифмой. Пирра тихонько напевала что-то, и Снежина подумала, что еще не видела Пирру смеющейся, а наверно, когда она засмеется, то станет очень красивой. Хотела было сказать об этом Пирре, но та вдруг остановилась и сказала:
– Если пойти по этой аллее, мы придем на кладбище. Здесь было маленькое кладбище. Ботаники предпочитали и жить и умирать здесь. Здесь не было крематориев, как в городах. Подождете меня секунду? Я загляну, не похоронен ли здесь старик. Я никак не могу вспомнить, как его звали. А это очень нужно. Правда?
Пирра повернула в боковую аллею. Остальные последовали за ней. Кладбище открылось через сто шагов – это небольшая поляна, окруженная высокими деревьями. На поляне несколько могильных холмиков, над каждым камень или диск с лучами. Пирра прошла мимо ряда холмиков. Остановилась у крайнего.
– Конечно, – вспомнила она. – Его звали Кори, учитель Кори из Лигона. Он умер перед самой войной.
– Это хорошо, – заметил Девкали, – что он не дожил до нее.
До лаборатории было уже недалеко. Пирра провела к ней по узкой тропинке, мимо хозяйственных построек.
– Здесь песок? – спросил вдруг Павлыш.
– Да, песчаные почвы. Не все растения могли здесь жить. Приходилось ходить в соседнюю долину за перегноем. Очень тяжелые корзины были, как сейчас помню.
Павлыш отстал и отошел немного в сторону. Разгреб листья под деревом и посмотрел, сухой ли там песок. Под листьями был перегной сантиметра три, потом песок.
Женщины и Девкали ушли вперед. Павлыш распрямился, отряхнул ладони и хотел идти дальше, но неожиданно увидел человеческие следы.
Первой его мыслью было удивление – как они могли сохраниться больше года? В тех местах, где землю покрывали листья, следы можно различить с трудом. Но чуть дальше на прогалине след отпечатался четко и глубоко. Это был свежий след.
Павлыш осторожно огляделся. Все тихо. Только уже довольно далеко, у здания лаборатории, слышны голоса женщин.
Недавно здесь был человек: ведь ночью шел дождь. Может быть, он даже видел их. Нет, это невероятно. Совершенно невероятно. Павлыш хотел позвать Девкали, но вдруг почувствовал, что ему страшно. Страшно крикнуть, потому что Он может услышать; страшно за своих товарищей: ведь они не знают, что кто-то, не боящийся смертельной радиации, ходит по мертвой планете. Кто это? Друг? Может, какие-то люди смогли приспособиться к радиации, обладают иммунитетом к ней? Нет, этого случиться не может. И потом… потом, не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться: человек был здесь совсем недавно. Возможно, видел людей и не подошел.
Павлыш решил никому не говорить о своем страшном открытии. Лучше быстро уехать отсюда, не рисковать – они не вооружены, с ними две женщины. Сначала надо посоветоваться с капитаном.
Павлыш еще раз оглянулся и быстро пошел по тропинке к лаборатории.
Его уже ждали. Пирра укладывала в вездеход банки с семенами и листы гербария. Снежина подавала ей их из окна лаборатории.
– Куда ты запропастился? – спросила она, увидев Павлыша. – Мы уж думали, ты попал в лапы к духу леса. Есть, оказывается, легенда, Пирра рассказала, что здесь живет привидение.
«Ну вот, еще не хватало», – подумал Павлыш.
– Кстати, Слава, ты почему спрашивал про песок?
– А, ты об этом, – ответил Павлыш, довольный, что разговор отошел от опасной темы. – Я думал, что песок хорошо сохраняет ткани. Мумифицирует их. Значит, если старик умер всего год назад, была надежда его вернуть к жизни. Ну ладно, поехали.
– Постой, постой, ты ведешь себя уж так нелогично, дальше некуда! – возмутилась Снежина. – Так это же светлая мысль, надо немедленно проверить. Девкали, знаешь, где лежат носилки? В нижнем багажнике. Достань.
– Нет, нет, – остановил их Павлыш. – Надо возвращаться. Уже поздно.
– Почему? Только первый час. Мы вполне успеем до темноты вернуться. Нашел, Девкали?
– Да, – сказал тот, выбрасывая из вездехода носилки.
И Павлыш понял, что он не в состоянии придумать никакой причины, которая бы оправдала немедленный отъезд. Открыть правду? Но что-то удержало его от этого. Может быть, то, что ему не поверят, не примут всерьез. Может, потому, что тогда Снежина – а с нее станет – решит немедленно пойти туда и исследовать следы.
Когда раскапывали могилу, Павлыш старался не становиться спиной к лесу, и волнение его было столь очевидно, что Снежина даже спросила:
– Что, жутковато стало?
– Нет, – ответил Павлыш. – Просто я думаю, что песок может быть влажным.
– Сейчас все узнаем.
Догадка Павлыша была правильной. От этого ему стало еще хуже. Носилки с маленьким высохшим телом старика нес он с Девкали, а женщины, несмотря на уговоры Павлыша, все время отставали. И руки были заняты. Павлыш все оборачивался, и Снежина, смеясь, говорила:
– Не бойся, не потеряемся.
– Кстати, крупных хищников на планете сейчас нет, – добавила Пирра. – Хотя мы их разведем снова.
Ничего не случилось. Так же в тишине вернулись в вездеход. И без приключений добрались до «Сегежи».
Павлыш шутил, слушал, как Снежина рассуждает о том, будут ли на обед взбитые сливки, а сам, чуть отвлекаясь на секунду, снова видел глубоко отпечатанный в почве след, такой свежий, что края его не оплыли и виден каждый рубец подошвы.

7

– А теперь, Павлыш, успокойся и подумай. Первое: не показалось ли тебе все это?
– Нет, Геннадий Сергеевич, не показалось.
– Вторая возможность, – продолжал Загребин. – Например, эти следы были оставлены в прошлом году, а над ними нависают ветви?
– Нет. И вообще не стоит тратить время на придумывание причин, почему этих следов не было. Я знаю, что они были. Свежие следы.
– Вы неправы, Павлыш, – возразил Баков. – Мы обязаны рассмотреть все варианты. Абсолютно все. То, что вы рассказали нам сейчас, очень странно.
– Я знаю, что странно. – Павлыш прошелся по каюте, остановился около модели каравеллы над письменным столом и провел пальцем по бушприту. – Я отлично понимаю, что на вашем месте я бы также старался перебрать все варианты. Но поймите, я их уже перебрал.
– Хорошо, Слава, – сказал Загребин. – Мы вам верим. Что из этого следует? Честно говоря, не знаю. Объяснить этого пока не могу.
– Объяснить можно, – вмешался корона Аро. – И вы это объяснение знаете не хуже меня, капитан. На планете, которую мы считаем мертвой, есть люди, которые пережили конфликт. Вопрос не в этом – важнее узнать, кто они, войти с ними в контакт.
– А почему они не хотят вступить с нами в контакт? – спросил Баков.
– Ну, этому найдется множество объяснений. Они могут, во-первых, и не подозревать о нашем присутствии. Горный сад находится в ста километрах от Манве. Во-вторых, они могут бояться нас. Кто мы такие? Пришельцы из космоса? Враги, пьи, выжившие в войне и пытающиеся оккупировать их страну? Или какие-нибудь другие загадочные существа, опять же, вероятнее всего, враги?
– Значит, – развил мысль капитан, – из этого следует, что, считая нас врагами, они могут предпринять враждебные действия?
– Могут, – ответил корона Аро.
В каюте было тихо. Только Павлыш быстро шагал по каюте из угла в угол по одной и той же прямой, и пластик чуть поскрипывал под каблуками. Из-за полуоткрытой двери доносились далекие голоса. Загребин, который знал обо всем, что происходит на борту, легко распутывал клубок голосов и шумов корабля: высокий гортанный голос принадлежит Ранмакану – он научился играть в нарды и опять спорит с Малышом, своим постоянным партнером. Вот вспыхнула скороговорка тети Мили – она отчитывает робота. Бухнула штанга – Кудараускас закончил серию физических упражнений…
– Значит, так, – сказал Загребин. – Вы, Алексей Иванович, с Антипиным посмотрите, что можно сделать для обеспечения полной безопасности корабля и купола. На гравитационное поле энергии не хватит?
– Нет, мы не можем включить главный двигатель.
– Ну, подумайте. Рисковать нельзя. А после ужина соберем экипаж и, я полагаю, жителей планеты. И поговорим. А пока я считаю разговор законченным.
Павлыш попрощался и сразу ушел. Он считал, что капитан слишком спокойно отнесся к новости. Даже не приказал немедленно снарядить разведдиск, который попробует выяснить, куда же ведут следы.
Корона Аро поинтересовался:
– А тот кустарник, о котором говорила Пирра, привезли?
– Да, привезли. И еще привезли его автора. Совсем забыл вам сказать: корона Вас ждет в лаборатории.
Корона Аро закинул хвост на плечо и молча последовал за Павлышом.
– Ну и как? – спросил Баков, оставшись вдвоем с капитаном. – Может быть, послать диск в ботанический сад?
– Я уже думал, – сказал Загребин. – У вас нет сигареты?
– Я не курю.
– Да, забыл, извините. Я уже думал, но сейчас пятый час. Через час стемнеет. Не хочется начинать поиски в темноте.
– Хорошо, пойду поговорю с Антипиным.
И Баков покинул каюту. Капитан Загребин постоял посреди комнаты, размышляя, не могла бы заваляться пачка сигарет где-нибудь в нижнем ящике письменного стола. Но потом вспомнил, что сам приказал роботу выбросить все, что может напомнить табак. И робот проделал эту операцию очень тщательно. Капитан вздохнул и пошел все-таки к Снежине, надеясь, что ее нет в каюте. Он знал, что сигареты лежат у нее под зеркалом, похожим на Луи-Филиппа. Лучше взять сигаретку потихоньку. Может быть, желание курить пройдет и насмешникам не будет повода злословить над слабой волей капитана Загребина.

8

После ужина в кают-компании собрались члены экипажа и жители купола.
Наверно, в последний раз они смогли все уместиться в этой небольшой комнате. «Пройдет еще сколько-то времени, и не только кают-компании, но и всей «Сегеже» не вместить жителей этой планеты, – подумал Загребин. – А может быть, уже и сейчас где-то под землей или под водой живут тысячи людей, которые не хотят никакой помощи извне?»
Неожиданное собрание нарушило привычную жизнь экипажа. Беспокойство усилилось еще и потому, что все видели, как Антипин с Баковым объехали на вездеходе купол, о чем-то посовещались, и потом наружу вылезли роботы, которые установили на некотором расстоянии от купола сигнальные башенки, зажигавшиеся, как только что-нибудь или кто-нибудь приближался к кругу, образуемому ими. Внутри круга уместились купол и «Сегежа».
– Сегодня, как вы знаете, – начал Загребин, когда все уселись, – наши товарищи ездили в Горный сад…
Загребин поведал о том, что видел Павлыш, потом сказал о мерах безопасности, принятых им. После него говорил Павлыш. Он повторил рассказ о следах и предложил послать к Горному саду разведдиск.
Бауэр не поверил Павлышу: все-таки следы могли сохраниться с прошлого года; Кудараускас предположил, что эти следы оставлены роботом: какой-нибудь из роботов-разведчиков побывал уже в саду. Кудараускаса подняли на смех: следы роботов не были похожи на человеческие. Павлыш их спутать не мог.
Пирра сказала, что если следы – реальность, то они принадлежат военным. Только у них были тайные бомбоубежища, где можно спрятаться от радиации. При словах Пирры Ранмакан побледнел. Он ничего не сказал, но подумал, что все-таки к власти снова могут прийти настоящие хозяева Лигона. Нельзя сказать, что он хотел этого возвращения. При новой власти, которую для него олицетворяли капитан Загребин и Девкали, жилось лучше и никто не напоминал Ранмакану, что он низшая каста и должен не делать того-то и того-то, но уважение и почтение к военной машине было в Ранмакане настолько глубоким, что он всерьез испугался, как бы его не наказали настоящие хозяева, когда вернутся к власти. Бывшая прачка огорчилась: она не любила военных, и если бы ей один из них попался в руки, она бы его, наверно, задушила. Она не могла простить им смерти своих близких. И прачка беззвучно молилась Солнцу, чтобы молодому доктору изменило зрение и чтобы это были вовсе не следы, а случайные ямки. Охотники-пьи мало разбирались в политике и не хотели в ней разбираться. Они ждали того дня, когда воздух снова станет чистым. Снежина вспо мнила, как было в том саду, и в душе поблагодарила Славу за то, что он тогда ничего не сказал.
Наутро диск слетал в сад, но следов не нашел. Ночью в горах прошел дождь.
В ближайшие две недели ничего не произошло, и все, кроме Павлыша, стали понемногу забывать о следах в Горном саду. Но Павлыш видел их, стоило ему закрыть глаза. Он знал, что они были.

Глава шестая. Похищение

1

Профессор Кори из Лигона оказался сухим ехидным стариком с длинным носом и белым венчиком вокруг желтой лысины. Профессор за два дня вошел в курс дела, с удовлетворением отметил присутствие на корабле своей ученицы, поблагодарил ее за спасение кустарника, что он оценивал куда выше, чем спасение своей персоны, и взял в собственные руки озеленение купола.
Знание того, что он полтора года провел в могиле, нисколько не обескуражило профессора.
– Я деловой человек, – говорил он. – Я столкнулся с двумя фактами: первый – весьма прискорбный – эти идиоты все-таки добились своего и устроили бойню. Я всегда думал, что наши петиции их не удержат. Они устроили бойню и уничтожили все, что другие люди строили пять тысяч лет. Другой факт, с которым я столкнулся, – отрадный. А именно: к счастью, нас заметили раньше, чем пропали всякие следы нашей работы. Заметили и пришли нам на помощь. Мое воскрешение – частность, хотя приятная. Мне обидно было умирать, не окончив опытов со своими детишками. Кстати, если бы наши идиоты не загубили планету, никто не стал бы возиться с моим оживлением. Сколько мне осталось жить?
– Не знаю, – отвечал корона Вас. – Наверное, с нашей помощью вы проживете еще лет сорок. Мы в состоянии спасти человека, но не можем подарить ему бессмертие.
– Замечательно, коллега, на бессмертие я не претендую. Дорогой мой, вы не откажетесь помочь мне пересадить рассаду на клумбу? Я этого не могу доверить вашим железным роботам.
Корона Вас с удовольствием шел возиться с рассадой. Его пребывание под куполом было узаконено. Как-то Девкали собрал всех своих единомышленников и рассказал им о том, что на корабле живут не только люди, но и существа, на людей не похожие. Девкали опасался отрицательной реакции со стороны охотников или прачки. Но те восприняли новость спокойно. За последние недели с ними случилось столько невероятных вещей, что новостью больше или меньше уже не играло решающей роли. Первое время короны старались поменьше встречаться с жителями Муны, потом, когда обе стороны друг к другу привыкли, Вас, более общительный, почти совсем переселился под купол, отлучаясь только поговорить о жизни с тетей Милей и вырастить новую порцию рассады для опытов Кори.
Но эта спокойная и почти идиллическая жизнь продолжалась всего несколько дней, видимое однообразие которых было нарушено прилетом грузовой ракеты из Галактического центра, она доставила запасные части к аппаратам, почту и первую очистительную установку для воздуха. Кроме того, с ракеты сгрузили материал для второго, большого купола, сооружение которого должно было начаться, как только появится достаточное количество людей. Ракета улетела. И дня через два после ее отлета экспедиция, работавшая в развалинах Лигона, обнаружила заваленное наглухо бомбоубежище, в которое крысы не нашли доступа.

2

Снежина проснулась оттого, что услышала детский смех. Какой-то мальчишка кричал по-лигонски:
– Отдай мой мяч или я проткну тебя мечом!
Потом он, видно, все-таки проткнул кого-то мечом, потому что жертва его страшным басом начала молить о пощаде. Мальчишка заливался смехом и топал ногами, потом голос его утонул в суетливом шуме людей, которые, если Снежина правильно поняла, давали советы плотникам, как вставлять раму.
Снежина лежала некоторое время, прислушиваясь к голосам, стараясь угадать за ними знакомые лица. Открывать глаза не хотелось. Как только откроешь их – значит, проснулась, значит, пора вставать, а Снежина считала, что каждый человек имеет право на десять минут между сном и явью, когда можно не спеша досмотреть сны и закончить их, как хотелось бы. Откуда могли идти голоса? Ну, конечно, из динамика внутренней связи. Кто сейчас на вахте? Кажется, Кудараускас. Значит, он включил шум купола вместо будильника.
Десять минут еще не истекли. Снежина подумала о том, что еще две недели назад Кудараускас, включив купол, донес бы до корабля только шаги роботов и тихий голос Ранмакана. Снежине тогда жители планеты Муны чем-то напоминали бронтозавров – живых, но в то же время чужих на своей планете. Уж очень они сегодня одиноки среди бесконечности разрушенных городов, пустых полей и тоскливости радиоактивных дождей. Кучка людей, спасенных за недели поисков, ошибок, разочарований, была ничтожно мала. И вдруг – сразу шестьдесят человек!
Старики и старухи; шестеро детей – скоро надо будет школу открывать; два молоденьких солдата – бывшие охранники бомбоубежища; патриций, случайно погибший в компании простолюдинов; два брата-старика. Эти люди проходили в момент оживления трагедию знакомства с собственным, уже чужим миром, пытались понять, что же делать дальше, как приспособиться к этой жизни.
Правда, теперь это шло проще и спокойней, чем вначале. С одной стороны, в бомбоубежище люди прятались семьями, семьями они и вернулись к жизни, с другой, их встречали Пирра и Девкали, Ранмакан и Кори – соотечественники, уже прошедшие через все, что ждало «новеньких», и готовые помочь.
И все-таки… Снежина вспомнила «голодный бунт».

3

Этот бунт произошел на второй или третий день после начала оживления людей из Лигона. Тогда под куполом набралось человек двадцать новичков, встретившихся как после долгой разлуки, еще не осознавших целиком, что же случилось, но вместе с тем полных недоверия ко всему миру, включая друг друга. К тому же эти люди были давно и привычно голодны.
Если до этого обед готовили Ранмакан с Пиррой – они справлялись (с помощью тети Мили и кухонного робота), не тратя много времени, – то на этот раз, пока кухня под куполом не была оборудована, обед, приготовленный на корабле в двух больших котлах, выкатили роботы. Образовалась нестройная очередь военных времен, заранее уверенная, что последним пищи может не хватить и, вернее всего, не хватит. Здоровый черный парень, бывший солдат, первым пробился к столу, схватил полную тарелку, присев за край длинного временного стола, в несколько глотков уничтожил суп и бросился снова к котлу, где произошла какая-то заминка. Нервная очередь сбилась в кучу вокруг робота, и Пирра тщетно пыталась успокоить растрепанную женщину с двухлетним малышом на руках. Малыш плакал, женщина кричала, вокруг раздавались несмелые, злые возгласы. И в этот момент солдат с пустой тарелкой врезался в толпу, как таран.
Супа было больше чем достаточно, но парень нарушил закон голодной очереди, и очередь моментально сплотилась против него. Пирра, отброшенная от бака, спряталась за спину робота – люди дрались за котлом, который покачивался, грозя вылить горячую жидкость. Патриций, не желавший драться, но тоже решивший, что супа не хватит, схватил со столика охапку ломтей хлеба и бросился бежать к дому. За ним погнался другой мужчина…
Бауэр, увидевший эту сцену с мостика, растерялся. Он никогда еще не видел, как люди дерутся из-за пищи. Он испугался, что кто-нибудь задавит ребенка. Глеб метнулся от экрана к пульту, но спокойные ряды кнопок не подсказали ему никакого решения. Тогда он нажал сигнал тревоги и подключился к каюте спящего Загребина.
Капитан вскочил с постели, как подброшенный батутом, и сонными глазами уставился на Бауэра. Глаза постепенно наполнялись мыслью, капитан хрипло спросил:
– Что?
И пока Бауэр, торопясь, объяснял в чем дело, Загребин уже совсем пришел в себя и, не дав штурману закончить, оборвал:
– Дай сирену.
Повернулся на другой бок и заснул. Капитан не спал всю ночь – перед этим была его вахта, и как раз монтировали очиститель воздуха.
«Странно, – подумал Бауэр, – мастер никогда не сталкивался с голодными бунтами. Не больше меня знает о них. И все-таки совершенно спокойно и быстро нашел единственное решение. И, главное, заснул снова».
Бауэр включил ревун.
Низкий гул заполнил купол, повис над городом – страшный крик громадного зверя, крик войны и приближающейся воздушной смерти. И в тот же момент застыли люди у котла и инстинктивно подняли головы. Только суп, льющийся из наклоненной тарелки, отбивал струйкой зигзаги на земле да с легким мягким стуком рассыпались по земле оброненные патрицием ломти хлеба.
Бауэр опустил ручку сирены. Все в порядке.
Бунт не повторился. Но на следующий день, когда людей стало еще на восемь человек больше, случилась новая беда. Очередь, пришедшую за обедом, охватил другой вид массового психоза, причина которому была та же – страх. Кто-то взял вторую порцию супа, потом вторую порцию мяса. Его примеру последовал сосед, и вот уже началась оргия. Люди жадно хватали хлеб и мясо, глотали бульон, матери засовывали кусочки в рот плачущим детям. Эту оргию никто не останавливал и не мог бы остановить. Внешне все выглядело почти благопристойно – люди ели.
Вечером Павлышу пришлось покинуть лабораторию. Он переключился на слабительное и болеутоляющие капли. Девкали между тем уверял пострадавших, что пришельцы и в мыслях не имели их травить. Виной всему их собственная жадность. Ему не верили.
На мостике капитан разговаривал с короной Аро о том, как снять с людей эту смесь подавленной истеричности и апатии – настроение переселенческого лагеря, вокзала, с которого не уходят поезда. Аро советовал ждать и положиться на человеческую натуру. Он говорил, что с уверенностью в завтрашнем дне придет и спокойствие.
Вошел профессор Кори.
– Если я и помешал, – агрессивно начал он, – то все равно вам придется меня выслушать.
– Садитесь, – сказал Загребин, указывая на кресло. – Вы пришли вовремя.
– Я хотел бы поговорить сейчас не с вами, а с моими соотечественниками, – сказал Кори. – И со всеми сразу. Я не могу бегать, как Девкали, из комнаты в комнату. Да это и не поможет. Включите внешнюю связь.
Кори напыжился, и венчик седых волос вздыбился нимбом вокруг блестящей лысины. Не очень удачно перешитый прачкой костюм Малыша топорщился у него на груди и кособочился у ворота.
Загребин подошел к пульту, включил внешнюю связь и протянул профессору микрофон:
– Пожалуйста.
Кори взял микрофон и, набрав в легкие побольше воздуха, быстро заговорил высоким голосом:
– Люди, с вами говорит профессор Кори из Лигона. Вы меня видели, вы меня знаете. Мне стыдно за вас и за нашу планету. Мало того, что вы разрешили своим правителям убить себя, вы показываете сегодня людям, пришедшим нам на помощь, что вы не достойны этой помощи. Я, профессор Кори из Лигона, говорю: с завтрашнего дня мы начинаем новую жизнь. Мы вспо мним, что наши предки были гордыми людьми и не дрались из-за куска хлеба. И пусть завтра кто-нибудь посмеет броситься на еду, как паршивая собака. Я ударю его по лицу. Все… Извините меня, – сказал Кори капитану, дождавшись, пока тот выключил внешнюю связь. – Я люблю своих соотечественников, вы должны простить их.
И, не дожидаясь ответа, Кори выбежал из помещения, только щелкнула дверь, и каблуки профессора, удаляясь, отстучали что-то сердитое по ступенькам трапа.
Нельзя сказать, что с этого дня обитатели купола резко изменили свое поведение. Этого никто и не ожидал. Но когда дня через два один из вновь прибывших слишком быстро принялся хлебать суп, то несколько пар глаз обернулось к нему. И когда он украдкой просеменил на цыпочках к котлу, патриций, проявивший неожиданную склонность к демократии, остановил его.
– Не спеши, – произнес он. – А если будешь брать еще суп, то не больше половника. Организм у тебя новый, может не выдержать, лопнешь.
Бежавший огрызнулся, но шаги замедлил. Он, не оборачиваясь, прислушался, что скажут остальные. Остальные молчали. Молчание это было сочувственным к словам патриция, и новенький ощутил это…

Снежина открыла глаза. В самом деле, пора вставать. Загребин освободил ее от вахт – она входила в группу купола. И там ее ждали проблемы – всякие проблемы, большие и маленькие, ожидаемые и совсем неожиданные. К ожидаемым относились проблемы еды и одежды. Корабельных запасов уже не хватает, и скоро придется выкручиваться собственными силами. Были маленькие: у единственной кормящей матери кончилось молоко, и надо было нажать на Павлыша, чтобы он заготовил побольше питательной смеси для малыша. Таких проблем Снежина могла насчитать десятки; разрешить их было совсем не легко.
Снежина зажмурилась, чтобы сконцентрировать волю в одном действии, и сбросила ноги с кровати. Пятки ударились о мягкий ковер. Теперь надо поднять голову. И Снежина подняла голову, показала язык своему изображению в зеркале и включила дистанционное управление душем – пусть греется, пока она доберется до кабинки.

4

Робот, который тащил за собой толстую змею запасного тормозного парашюта, задел клумбу у швейной мастерской – первого промышленного предприятия Муны. Кори увидел это безобразие, догнал робота, который затаскивал парашют в дверь, и принялся честить его на двух языках. Робот покорно слушал; швеи сгрудились у окна, чтобы не пропустить это уникальное зрелище, а Ранмакан, который сам вызвался руководить швейной мастерской, вышел к дверям и молча водил в воздухе руками, заклиная прекратить ссору. Ранмакан отъелся, стал солиднее и осторожнее.
Робот был простой рабочий, но он догадался, что игнорировать гнев старика невозможно. Он отпустил конец парашюта и пошел пересаживать цветы. Профессор обогнал его и велел отправляться обратно в корабль. Потом стал восстанавливать клумбу сам. Ранмакан стоял над ним и наблюдал за его уверенными, точными действиями.
– Вам хорошо, – сказал наконец Ранмакан, – у вас есть специальность. А я таможенный писарь.
– И таможенные чиновники пригодятся, – успокоил его Кори. – Да притом вы пока тоже неплохо устроились.
– Да, это пост шестой или даже пятой касты, – сказал Ранмакан. – Но меня могут его лишить.
– Это еще почему?
– Будут более достойные люди.
– А вы работайте лучше, и не будет более достойных. Вместо того чтобы стоять надо мной и разговаривать, могли бы втащить парашют – женщинам не справиться.
– Я начальник, – ответил Ранмакан просто.
– Ах, так! – воскликнул Кори. Он быстро переходил из одного настроения в другое. – Ах, так! – Кори поднялся и быстро прошел к двери, перед которой лежал толщиной в туловище человека червяк парашюта.
Кори перебрался через него и исчез в темноте прихожей. Ранмакан неуверенно последовал за ним и остановился, увидев, как червяк зашевелился и начал вползать в темную щель. Профессор громко кряхтел – в парашюте было килограммов пятьдесят весу. Одна из женщин, наблюдавших эту сцену из окошка, всплеснула руками, сказала что-то своим подругам и побежала на помощь профессору. Остальные последовали за ней. Червяк пополз резвее и скрылся в доме. Ранмакан все еще раздумывал, что бы ему предпринять. Ситуация была сложной и неправдоподобной. Профессор принадлежал ко второй касте, и заниматься такой плебейской работой, как перетаскивание тяжестей, ему было абсолютно воспрещено тысячелетними традициями. Когда Ранмакан пробовал понять взаимоотношения людей на «Сегеже», он пришел к выводу, что все они там, за исключением, может быть, тети Мили, принадлежат к высшим кастам своей планеты. Вместо низших каст они взяли с собой роботов, никакие разубеждения Кудараускаса не могли поколебать Ранмакана. Они были ему не нужны. Когда мир можно объяснить удобной схемой, очень не хочется отказываться от нее и искать какие-то сложные и ненужные в повседневной жизни решения.
Поэтому то, что робот тащил парашют, было понятно. То, что этим занимался профессор Кори, было абсолютно непонятно. Ранмакан признал формально, что под куполом все равны и каст нет, но в душе он делил человечество на касты и относил себя к одной из низших, хотя не к той, к которой принадлежал до войны, а к следующей на пути вверх. Он беспокоился, что его могут лишить права заведовать мастерской, и с подозрением поглядывал на новичков: нет ли среди них патрициев, способных и желающих занять его место?
Пока все было в порядке, новых патрициев не было. Старые – Девкали, Пирра и Кори – занимали уже хоть и неопределенные, но все-таки явно руководящие места, а единственный патриций, спасенный в Лигоне, предпочитал ничего не делать и рассуждать о возможностях демократии. Ранмакан подошел к профессору для того, чтобы развеять свои опасения, и в результате еще больше запутался и решил, что недовольный им Кори может сообщить пришельцам о недостойном поведении Ранмакана. Но Ранмакан – первый человек на Муне, Адам, как называют его пришельцы, и он не может сидеть вместе с женщинами, шить или подносить им иголки с нитками. Нет, этого не будет. Женщины, конечно, согласны с демократией: они принадлежали к самой низшей из каст, да и мужья их тоже, и дети. Им нечего терять. Ранмакан же был чиновником, каким-никаким, но чиновником, представителем того слоя, который, с завистью глядя на вышестоящих, судорожно цепляется за свои маленькие привилегии, поднимающие его над другими, не имеющими привилегий вообще.
Профессор Кори, тяжело дыша, вышел из мастерской.
– Вместо того чтобы здесь стоять, – заметил он Ранмакану, – помогли бы разрезать шелк на большие куски. Не кроить же из целого парашюта…
– Я позвоню на корабль, пусть пришлют второго робота, – упрямо сказал Ранмакан. Он продолжал цепляться за свои привилегии. – Робот сделает это лучше меня. А сам я должен писать мемуары.
– Ах, да, – ехидно улыбнулся Кори. – Мемуары. Сам Кризинзи из Плонги склонился бы перед вашими талантами.
– Штурман Кудараускас высоко оценивает мою работу.
– Тьма с вами, с писателем и со штурманом. Но я бы на вашем месте подумал о том, что мы обязаны работать. Ра-бо-тать. Понимаете? Пусть «Сегежа» улетает – у нее свои дела. А мы будем править планетой. Мы останемся одни – вам это приходило в голову?
– Куда они улетят? – спросил Ранмакан. – Зачем им улетать?
Ранмакана устраивало присутствие людей. Он опасался, что, как только «Сегежа» поднимется над планетой, ему снова придется опуститься на свое место и, может, еще и сесть в тюрьму за сотрудничество с чужими.
– Им нельзя улетать.
– Это еще почему? – удивился профессор Кори. – Как только они смогут обеспечить работу очистительных аппаратов, а мы наладим снабжение пищей, мы останемся одни. Мы обязаны остаться одни.
– Что вы бормочете одно и то же: «Одни, одни»! – разозлился Ранмакан. – Кто вас обязывал оставаться в одиночестве? Я? Эти женщины?
– Недавно вы протестовали против прихода людей.
– Это мое личное дело. Тогда я был один. Еще неизвестно, как бы вы себя повели на моем месте!
Кори хотел ответить, но передумал, махнул сухой ручкой и ушел – к своим цветам и деревьям, с помощью стимуляторов вымахавшим метра на три в высоту. Кори подумал, что пора бы возродить кое-каких насекомых; надо поговорить с короной Вас. Кори подошел к своему столу, спрятавшемуся в самой гуще кустарника, раздвинул срезы, бумаги, приборы, сел. Сердце работало неважно. К сожалению, корона Вас вернул ему старое сердце. Снова умирать очень не хотелось. Не стоило возиться с парашютом. Хотя он сделал правильно. По крайней мере, женщины в мастерской поняли правильно. Они говорили ему: «Учитель, отойди, без тебя справимся», – и не рассуждали, патриций он или простолюдин. А Ранмакана еще учить и учить. А может, он и умрет, в глубине души мечтая перейти в четвертую или даже вторую касту. Нет, на вторую у него не хватит воображения. Надо поехать в Горный сад – посмотреть, не распустились ли еще кое-какие растения. Ведь перед войной шли работы, связанные с влиянием радиации на рост растений.
Ранмакан тоже вернулся к себе в швейную мастерскую. В домике было два стола. Один большой, общий – за ним работали пять женщин. И стол в углу поменьше, за ним сидел Ранмакан. Он, когда нужно было, выходил на связь с мостиком или большим домом; он вел переговоры с роботами, когда те перетаскивали что-нибудь с корабля; он должен был вести бухгалтерию, планировать, когда и что понадобится мастерской.
Ранмакан сел за стол, отодвинул в сторону бумаги и задумался. Он ощущал взгляды женщин и их шепот, содержащий какие-то, возможно, нелестные для него высказывания. Но он был выше этого. Он смотрел вперед. Раздумывал, сказать ли капитану о том, что вчера ночью, когда все уже спали, он видел чужого человека в защитной одежде. На человека упал луч прожектора, и тот, ослепленный им, задержался на секунду, перед тем как нырнуть в темноту. В запале разговора с Кори он чуть не проговорился, что на планете есть и другие люди и что Павлыш был прав. Но не сказал, удержался. Могло так случиться, что те люди – законная власть. Вдруг они окажутся сильнее корабля? А если так, то знание того, что другие уже подошли близко к «Сегеже», могло пригодиться Ранмакану.

5

Загребину не хотелось отпускать Кори в Горный сад. Существование неразгаданной тайны смущало капитана. «Тем более, – рассуждал он, – если бы те, неизвестные, хотели встретиться с нами, они бы давно могли это сделать». Согласившись с профессором, что тому необходимо побывать в Горном саду, капитан послал за день в Горный сад разведдиск с металлоискателями и биолокаторами на борту. Диск не обнаружил ничего подозрительного.
– Вот что, – сказал Загребин Антипину, который уезжал в сад вместе с Кори и Снежиной. – Из «Ежа» по пути не выходить. Доедете туда, вездеход остановишь не у домика, как в прошлый раз, а прямо в саду, у делянок. В машине обязательно кто-то останется для того чтобы держать остальных в поле видимости. На вездеходе лазер в боевой готовности. Если увидишь опасность, не стрелять; немедленно сообщайте нам и бегите оттуда со всех ног. Ясно?
– Ясно, Геннадий Сергеевич, – ответил Антипин. – Куда уж яснее. Второй купол завтра начнем надувать?
– Завтра. Вернешься, выспишься, и начнем.
Роботы поставили на «Ежа» защитные козырьки. Теперь вряд ли его можно пробить даже прямым попаданием снаряда или лучевым зарядом.
Перед отъездом Снежина нашла Павлыша и повела его в купол. Там заболел один из ребятишек. Павлыш осмотрел его, приказал роботу притащить лечебный излучатель – мальчику не хватало солнечного света. Снежина ждала доктора, разговаривая с охотником-пьи о строительстве амбулатории. Потом, когда доктор кончил облучение и робот уехал, Снежина попросила Павлыша зайти еще раз к ребенку вечером.
– Ладно, зайду. Что-то сад сильно разрастается. Скоро будет не купол, а джунгли.
– Кори и Вас этого, по-моему, и добиваются.
– Жалко, что нет живности в нашем саду.
– Тут есть одна птица. Смотри, вот она.
Птичка с длинным голубым хвостом и двумя парами крыльев, расположенных, как у бабочки, одни за другими, мелькнула между деревьями.
– Послушай, Снежка, – произнес Павлыш. – Ты в самом деле будь осторожнее. Я же видел там следы.
– Ну, знаю, знаю, сама с тобой была и никаких следов не видела. Ты не показал. Не волнуйся, мы будем осторожны.
– Серьезно, – сказал Павлыш. – Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.
– Это как понимать? Не так, как к остальным?
– Нет.
– Значит, хуже, – уверенно проговорила Снежина.
И тогда Павлыш, чувствуя, что краснеет, попытался ей что-то объяснить. Она вдруг сделала большие глаза, и Павлыш почувствовал, что он в них уместился целиком. Сейчас Снежина хлопнет ресницами, и он там останется навсегда. Снежина хлопнула ресницами, и Павлыш, зажмурившись, протянул руку вперед, чтобы нащупать границы тюрьмы, в которой он очутился. Рука его натолкнулась на пальцы Снежины. И Павлыш хотел еще что-то добавить, но не всегда придумаешь, что. И он сказал:
– Я зайду вечером к мальчику.
Снежина улыбнулась одними глазами.
И тут подошел Девкали с толстым патрицием и одним из новеньких и сказал:
– Здравствуйте, Слава. Снежина, мы сейчас собрались и официально запретили войну. Ведь мы имеем на это право?
– Вы имеете право на все, – объяснила Снежина. – Вы хозяева своей планеты.
– Нет, не на все, – ответил патриций, который оказался в общем славным человеком. – Мы не будем больше воевать. Мы запретили войны. Декретом. Удивительно, правда? Никогда не думал, что придет день, когда я буду отменять войны декретами.
– Теперь у вас есть правительство? – спросил Слава.
– Как вам сказать, – ответил Девкали. – Вот Ренци из Плоци, он раньше был шахтером…
Новенький наклонил голову. Это был коренастый человек с большими руками и ступнями и шишкастой головой. Маленькие глаза спрятались под очень густыми рыжими бровями. Глаза были очень светлыми и яркими.
– Потом Пирра, профессор Кори и Ус-са-ян-ка – один из охотников-пьи. Что-то вроде Совета.
Из корабля выбрался на землю «Еж», и Антипин, разглядев Снежину под куполом, дал сигнал.
– Ой, – воскликнула Снежина, – я опоздала! Мне же еще скафандр надевать!
И она побежала вперед к кораблю, оставив Павлыша в одиночестве, совсем позабыв о нем, будто три минуты назад не протянула руку ему навстречу.
Но, стоя у выходного люка, пожалела, что в тамбуре нет зеркала.
Вездеход развернулся и шустро пополз к холмам.
На мостике капитан, проверяя связь, спросил:
– Как себя чувствуете?
Снежина ответила раньше Антипина:
– Мы себя отлично чувствуем.
– Ну-ну, – сказал капитан. – Чуть что – сообщайте. Канал свободен.
Снежина поинтересовалась:
– Делегация уже приходила?
– Какая делегация?
– Значит, сейчас придет. Представители правительства планеты Муна.
Капитан повернулся к двери. Именно в этот момент она открылась, и делегация вошла на мостик.
– Добрый день, садитесь, пожалуйста, – пригласил капитан. – Где нам лучше разговаривать?
– Если вы не заняты, лучше в кают-компании, мы здесь будем мешать, – сказал Девкали.
Капитан спустился вниз и, когда вернулся через час на мостик, спросил у вахтенного штурмана, все ли в порядке с «Ежом». Тот ответил, что Антипин только что выходил на связь.
Потом Антипин сообщил, что вездеход достиг заповедника. Остановились на делянках и даже нашли целую колонию цветов. Еще через пятнадцать минут связь с «Ежом» прервалась.

6

Капитан был на мостике, когда Бауэр сказал: – Молчат… Видно, со связью что-то не в порядке.
Но и Бауэр, и капитан знали, что со связью все в порядке. Что-то случилось с людьми в вездеходе.
– Диск, – произнес капитан.
Бауэр, ходивший с Загребиным и раньше, предугадал слова капитана, его рука уже тянулась к кнопке запуска.
Корабль чуть вздрогнул. В открывшийся люк вылетел «глаз» корабля – диск с телевизионной камерой на борту, налетавший к тому времени много тысяч километров над планетой. Бауэр включил небольшой экран слежения. По нему проплывали серые с зелеными подпалинами вершины холмов и оловянные ленточки ручьев в долинах. Разведдиск шел быстро, и Бауэр с трудом угадывал прерывистую полосу дороги. По экрану побежали серые неровные полосы.
– Опустите его пониже, вошел в облака, – велел капитан.
Бауэр перевел диск в бреющий полет и предупредил:
– Придется здесь его вести медленнее, как бы на вершинку не налететь.
– Две минуты вряд ли играют роль, – сказал капитан. – Они могут сейчас быть и не в заповеднике, а где-то ближе, на дороге. Проверим весь путь.
Бауэр кивнул головой. Вошел Баков.
– Что-то случилось? – спросил он, заметив светящийся экран.
– Нет связи, – отозвался Загребин. – Разведдиск пошел.
– Я этого боялся, – произнес Баков, хотя этого и не следовало говорить.
На экране промелькнула арка у входа в заповедник. Бауэр снял скорость, и, снизившись к самой крыше лаборатории, диск повернул к серой путанице ветвей – к лесопитомнику.
На краю поляны стоял вездеход. Крышка люка была открыта настежь. Бауэр опустил диск еще ниже, и тот завис над открытым люком. Вездеход был пуст.
Около «Ежа» не было следов. Трава стояла прямо, будто люди покинули его по воздуху. Каждая травинка была видна на экране ясно, словно под лупой.
Нет, кроме отпечатков гусениц самого вездехода, никакие другие следы к машине не вели.
– Мистика какая-то, – вздохнул Бауэр, когда диск завершил второй круг над вездеходом.
– Никакой мистики, – ответил капитан, – пройдись диском по следам гусениц.
Цепочка следов, оставленных рубчатыми подошвами, различалась кое-где поверх отпечатков гусениц.
– Все ясно, – сказал капитан. – Смотрите, как стоит машина. Она уткнулась в кусты. Дальше откос, хода нет. Раньше она стояла посреди поляны. Потом что-то случилось со Снежиной и Кори – видно, уже в кустах… Тогда Антипин подвел машину к кустам, выскочил, пробежал несколько шагов обратно по гусеничным следам и тоже свернул в кустарник. Все это произошло так быстро, что он не успел или не счел нужным выйти на связь. Теперь проверим. Ага, видите, следы ведут к кустам.
Диск сначала летел над прогалиной в кустах, и отпечатки подошв были видны сверху. Потом кусты сомкнулись. Сквозь голые ветви капитан разглядел маленькую колонию голубых цветов. Некоторые ветви вокруг были обломаны.
– Ясно. Они с поляны увидели цветы и пошли к ним.
– А Антипин наблюдал за ними с вездехода.
Диск снова поплыл над переплетением ветвей. Свежие обломы указывали путь биолога и Снежины; они вышли к маленькой поляне, на которой тоже росли цветы. Правда, здесь цветы были вытоптаны и следов великое множество. Они вели к расщелине среди скал.
– Вызови Павлыша, – приказал капитан Бакову. Павлыш прибежал на мостик через полминуты. Можно было подумать, что он ждал вызова у самой двери.
– Слава, – сказал капитан, – приглядитесь к следам. Похожи на те?
– Да, – ответил Павлыш, – это они.
– Готовим большой катер, – решил капитан. – Командир катера Баков, команда: Павлыш, Цыганков, Лещук, Райков, корона Аро. Из местных жителей – Девкали. За вооружение и защиту корабля отвечает Баков. За ходовую часть – Лещук. Подготовка и сборы – пятнадцать минут.
Когда Баков ушел, капитан велел Бауэру:
– Глеб, подними диск повыше, на полкилометра или еще повыше. Может, наши увидят.
– А вы уверены, что похитители – жители этой планеты? – спросил Бауэр, глядя, как уходит вниз и уменьшается домик лаборатории на экране.
– Вот это новая идея. Уверен. А что?
– Уж очень невероятно: живые люди здесь, после всего, что произошло.
– Нельзя спрятать на планете звездный корабль, – отверг Загребин версию Бауэра. – После тебя на вахту выйдет Кудараускас. Вместо Бакова.
– Я не устал, Геннадий Сергеевич.
– Мы не знаем, сколько продлятся поиски.
– Надеюсь, с ними ничего плохого не случилось?
– Не знаю, – ответил капитан. – Не знаю! Кто может знать? Такая тихая планета! Ни одной живой души!

7

Катер выкатился до половины из распахнувшегося грузового люка.
– Что-то сегодня наши друзья очень активны, – произнес патриций.
– Да. И взяли с собой Девкали, – ответил Ранмакан, который давно уже почувствовал неладное.
Не сходить ли ему, пользуясь давним знакомством, к Кудараускасу? У других спрашивать не хотелось. Ранмакан был немного обижен на своих соотечественников за то, что они не избрали его в Совет. Он имел на это все права – он был первым человеком на планете. Вернее всего, это интриги капитана и особенно Бауэра. Бауэр простить ему не может тот выстрел. А сам капитан? Может ли он простить?
– Ранмакан, – проговорил шахтер Ренци, из новых начальников, принадлежавший к самой низкой касте.
Еще совсем недавно он ни за что не осмелился бы обратиться к Ранмакану вот так. Он должен был сказать: почтенный Ранмакан. Все-таки две касты разницы. Но теперь он – власть.
– Что? – спросил Ранмакан как можно равнодушнее.
– Сегодня твоя очередь идти в город с грузовым роботом. Ты помнишь, надо взять из хозяйственного магазина госпожи, как ее там звали…
– Госпожи Вапрас, «Торговля привозным товаром».
– Да, ты должен взять все по списку. Список у тебя?
– Может, сегодня и не надо будет идти?
– Как так не надо? – Шахтер сложил на груди сильные большие руки. – Ты же сам вызвался. Нам нужна посуда и нужна большая плита. Там должна быть.
– Может, они не захотят, чтобы я ехал. – Ранмакан кивнул головой в сторону «Сегежи».
– Почему? Договорились еще вчера. Робот ждет.
– Все-таки сходили бы на мостик и спросили.
– Мне незачем из-за всякого пустяка ходить на мостик. Я не имею привычки зря крутиться на корабле.
Последнее содержало в себе намек на визиты Ранмакана к Кудараускасу, которыми тот оправдывал свои частые отлучки.
– Скафандр в тамбуре. Знаешь где. – Ренци отошел.
– Придется ехать, – произнес всегда готовый улыбнуться и, если надо, посочувствовать патриций. – Хотите, я составлю вам компанию?
– На тебя ни один скафандр не налезет, – отрезал Ранмакан. Этого патриция он и за патриция не считал. Ранмакан решил все-таки зайти в большой дом и оттуда связаться с мостиком – можно ли ехать?
Капитан взял в каюте у Снежины пачку сигарет. Он курил, и чувствовал, как кружится с непривычки голова, и злился на себя, что оказался слабее, чем сам предполагал и чем предполагали члены экипажа.
– Ранмакан на связи, – сообщил Бауэр. – Спрашивает, не отменен ли визит в город за какой-то плитой.
– А что, договаривались?
– Да, вы еще вчера для этого выделили грузового робота-тележку.
– Пускай едет. Это ведь недалеко? Мы никого ему не можем дать в сопровождение?
– Больше нет свободных скафандров. Осталось только по одному на членов экипажа.
Ранмакан выслушал все переговоры, кликнул грузового робота-тележку, снабженную тремя парами членистых рук и чем-то вроде головы спереди, и пошел к выходу из купола. Тележка послушно покатилась в трех шагах сзади. Она остановилась перед тамбуром. Ранмакан открыл люк в кладовку со скафандрами и тут вспомнил, что робот в тамбур не пролезет.
– Чего стоишь? – спросил он его. – Разве не знаешь, что тебе в грузовой тамбур надо? Первый раз, что ли?
Тележка ничего не ответила. Она вообще не могла говорить. Кроме того, она привыкла получать приказы, а приказа пока не было.
– Ах ты, тьма тебя раздери! – возмутился Ранмакан. – Отправляйся к грузовому люку, выезжай наружу и жди меня там.
Тележка дала задний ход. Ранмакан закрыл за собой крышку люка. У выхода из купола он вскарабкался на тележку, к ней он привык и пешком ходить не желал.
Ранмакан любил собирать трофеи и таскать их в купол. Ему казалось, пока он искал и выуживал из домов и магазинов когда-то ценные, а теперь никому не принадлежащие вещи, что он берет их себе. Правда, после дезактивации их приходилось сдавать Пирре, главной хозяйке, но и там оставалась возможность удовлетворить гордыню. Иногда Пирра говорила: «Ранмакан, вы гений. Где вы только могли это достать?»
И тогда Ранмакан скромно улыбался и отвечал: «Стоит поискать, и всегда найдешь».
Сейчас Ранмакан ехал на тележке, и настроение у него было совсем не такое боевое, как обычно. Что-то случилось. И это происшествие было связано с поездкой в Горный сад, где когда-то Павлыш нашел следы. Два и два сложить легче легкого. Это Ранмакан делать умел. Не иначе, как профессор встретился там со своими. Но что было дальше? Ничего хорошего. Если бы все было нормально, зачем посылать туда большой катер?
Ранмакан привычно переводил рычаг робота, и тот полз по улицам. Ранмакан уже привык к виду мертвого Манве. Он по нему не единожды ездил, ходил и даже убегал. Тут ему в голову пришла светлая мысль: теперь же не будет убийств? Как можно судить человека за убийство, если убить невозможно. Хотя, может, оживляющий аппарат заберут себе патриции и никому не будут его давать? А есть еще и другой выход – не просто убивать, а сжигать людей, чтобы и следа не осталось.
Ранмакан остановил робота перед магазином привозных товаров госпожи Вапрас. Витрина магазина была выбита, но в глубине комнаты виднелась большая плита, которую Ранмакан заметил во время последнего визита.
Ранмакан приказал роботу:
– Подожди меня здесь, – и вошел в магазин.
Там вроде ничего не изменилось. Тихо. Так же стоят столбиками вложенные одна в другую миски, так же громоздятся кастрюли… Крыса испуганно метнулась через комнату. В тишине магазина Ранмакану почудилось что-то угрожающее. Ему захотелось убежать к роботу, спрятаться под защиту его длинных рук. Может, включить рацию и связаться с кораблем? И что сказать?
Ранмакан нажал головой на кнопку вызова и произнес:
– «Сегежа»? Я Ранмакан. У меня все в порядке.
– Кто-кто? – спросил резко Бауэр.
– Ранмакан. Я в городе.
– Ах да, совсем из головы вылетело. И как у вас дела?
– Хорошо, – ответил Ранмакан и отключился.
Он не знал, что как раз в этот момент вышел на связь катер и Баков докладывал о ходе поисков.
Ранмакан обиделся на Бауэра. Ну и злопамятный – даже разговаривать не хочет! Ранмакан оглянулся. Тихо. И все-таки тревожное, сосущее чувство в области желудка не оставляло. Ранмакан вдруг подумал: «Черт с ней, с плитой, найду другую», – и, только повернулся, чтобы выйти из магазина, как услышал голос:
– Здравствуй, Ранмакан. Не бойся, не вызывай корабль. Посмотри налево.
Ранмакан обернулся налево, отступая к выходу. Из-за груды кастрюль вышел Бессмертный собственной персоной. Бессмертный, старый друг, сильно изменился – похудел, постарел, поредели длинные жирные волосы, но то же круглое лицо и те же ясные голубые глаза над приплюснутым носиком и толстыми яркими губами. Те же мальчишеские веснушки на носу и на щеках и та же вечная простоватая улыбка.
– Ты узнал меня, Ранмакан? – спросил Бессмертный, подходя ближе. – Приятно встретиться после разлуки.
– Здравствуй, – ответил Ранмакан. – Здравствуйте, господин Бессмертный.
– Только помни, дружище: как только ты нажмешь кнопку связи, я тебя прикончу. – Бессмертный широко ухмыльнулся. – Не бойся, мы же с тобой старые друзья.
Только тут Ранмакан понял, что Бессмертный тоже, как и он, одет в скафандр. Правда, скафандр не облегал его, а болтался широкими прозрачными складками и был похож на старый водолазный костюм. Сходство с водолазом дополняли тяжелые башмаки. Через плечо висел автомат.
– Нам надо поговорить. – Бессмертный жестом радушного хозяина указал Ранмакану на стул. Сам сел на ящик так, чтобы наблюдать одновременно за Ранмаканом и за улицей.

8

Катер Бакова осторожно опустился на поляну, рядом с пустым «Ежом». Некоторое время никто из катера не выходил. Локаторы обследовали окрестные склоны холмов в поисках подозрительных объектов, биощупы проверили, нет ли поблизости людей, и, только когда Баков полностью убедился, что высадка безопасна, Малыш и Райков перебежали к покинутому вездеходу. Лазер катера повернулся вслед за космонавтами, прикрывая их.
Малыш и Христо Райков взобрались в вездеход. Все там было на местах. Будто покинули его минуту назад.
– Может, какой-нибудь знак, записка? – без особой уверенности спросил Баков.
– Ясное дело, нет.
Решено было поднять катер и перелететь на площадку на склоне холма, двигаясь в том направлении, куда вели следы. Пока катер будет медленно перемещаться по воздуху, под ним по следам пойдут Малыш и Райков.
– Тут они нашли эти цветочки, – говорил Малыш, медленно пробираясь сквозь кустарник. – Христо, будь другом, сделай два шага в ту сторону и посмотри, нет ли параллельных следов. Нет? Идем дальше. Вот поляна. Ну, как у тебя, Христо?
Баков обернулся к Лещуку.
– Почему не слышен Христо?
– Одну минутку.
Голос Христо раздался в кабине.
– Они здесь ждали, – говорил Райков. – Несколько человек. А потом побежали в твою сторону. Видишь?
– Вижу, – ответил Малыш. – Следы глубокие.
– Отсюда, из кустов, вездеход виден? – спросил Баков.
– Сейчас посмотрю. Нет, не виден.
– Ага, они надеялись, что Антипин не заметит. Потом они оттащили Кори и Снежину в кусты и ждали Антипина. Видно, услышали, что он бежит. Так попасться!
– Он никогда не воевал, – заметил Девкали.
– Все равно, ему же говорили… Следуйте дальше.
Сверху было видно, как две фигуры в скафандрах появились из кустов и начали взбираться на холм.
– Хуже видно, – сообщил Малыш. – Но видно.
Фигурки вступили на светлую полосу каменной осыпи. Катер чуть обогнал их и спустился на площадку, в стороне от их пути. Обе головы показались над краем площадки. Разведчики поравнялись с катером. Малыш поднял руку и помахал ею.
– Может, вас сменить? – спросил Баков.
– Зачем? Вот только следы потеряли на осыпи.
Христо, который обогнал Малыша, сказал:
– Посмотри-ка, здесь мох, и снова видно.
Малыш подошел к нему поближе.
– Правильно идем. Только бы дождь не начался. Нам бы собаку.
– Под куполом есть одна, – напомнил Христо.
– Она без скафандра подохнет.
Разведчики поднимались все дальше и удалялись от катера. Вот их заслонил большой камень, потом они появились снова. Баков не хотел выпускать их из виду.
– Подними корабль, – велел он Лещуку. – Поищем другую точку для посадки.
Катер взмыл вверх, и разведчики опять стали хорошо видны.
– Следов нет, – констатировал Малыш. – Камни пошли.
Разведчики остановились перед узкой ложбиной.
Сверху было видно, как ложбина сужалась, превращалась в расщелину, терялась среди обломков скал.
– Нам тут за ними будет трудно наблюдать, – сказал Баков.
– Другого выхода нет, – заметил корона Аро.
– Идите, – разрешил Баков Малышу. – Только очень осторожно. Кто-нибудь может прятаться за скалами.
Разведчики поднимались медленно. Сверху казалось, что они топчутся на месте – подъем был довольно крут и в скафандрах идти нелегко.
Малыш и Райков забрались в верхнюю часть расщелины, где стенки почти смыкались у них над головами, и Баков уже приготовился спуститься еще ниже, чтобы зажечь прожектор, как Малыш проговорил:
– Пещера.
– Не входите туда.
– А мы и не входим. Что делать дальше?
– Возвращайтесь назад, – приказал Баков после паузы.
– Зачем? – спросил Малыш. – Все равно придется идти в пещеру.
– Но не вдвоем. Пойдет еще доктор…
– И я, – вызвался Девкали. – Я могу пригодиться.
– И Девкали, – подтвердил Баков. – Готовьте прожектор.
Обратный путь по расщелине занял куда меньше времени.
Минут через десять Малыш с Райковым, запыхавшиеся, забрались обратно в катер, а тем временем Баков связался с «Сегежей» и рассказал о событиях.
На самой «Сегеже» ничего не произошло. Лишь Ранмакан вернулся с большой плитой, чем привел в восторг женщин.

9

Малыш, доктор, Девкали и Райков поднялись ко входу в пещеру. За ними шел робот, тащивший большой прожектор и стационарный геологический лазер. Катер снова взмыл в воздух и повис над ложбиной.
Вход в пещеру был почти круглым, и его можно было заметить, только подойдя вплотную: дыру прикрывала скала. Малыш включил фонарь на шлеме и посветил внутрь. Луч ушел в темноту и рассеялся там.
Малыш наклонился и осветил нижнюю кромку лаза. Кромка исцарапана. Некоторые из царапин были совсем свежими.
Малыш, пригнувшись, нырнул в лаз. Как только темнота охва тила его, он прижался к стене – лаз сразу за входом расширялся. Малыш прислушался. Ничего подозрительного. Горизонтальный столб света врывался в пещеру и растворялся в темноте. Через несколько секунд свет пропал – что-то темное заслонило вход: Павлыш толкнул Малыша и встал рядом. Он быстро дышал и спросил шепотом:
– Ничего не заметил?
– Все в порядке. Дурачье мы. Если бы они хотели, то перестреляли нас, как цыплят. Я пойду чуть вперед.
Малыш, нащупывая стенку перед собой, сделал несколько шагов в глубь пещеры. Когда отверстие лаза уменьшилось и стало белым глазом в громадном мире тишины и темноты, Малыш остановился и включил фонарь. Луч скользнул по неровной стене, оторвался от нее, выхватил где-то вдали скалу, пробежал, как палка по забору, по зубцам сталагмитов и уперся в противоположную стену. Второй луч – фонаря Павлыша – совершил такое же путешествие и также уперся в стену.
– Райков, – крикнул Павлыш, – заносите с Девкали прожектор.
Белый глаз входа исчез – Райков с Девкали помогали роботу втаскивать тяжелый прожектор.
– Включать? – спросил наконец Христо.
– Да. Дайте максимальное рассеивание.
На месте белого пятна появился красный свет, он ширился и разгорался, белел и с каждой секундой захватывал все большую часть пещеры, расцвечивал сталагмиты и сталактиты, отразился в черной воде озерка в глубине зала и, наконец, добрался до дальней, метрах в трехстах, стены.
Пещера была пустой.
Девкали с Райковым остались у прожектора. Малыш и доктор вышли на середину. Пещера была невысока – метров десять – и показалась Павлышу похожей на чердак в старом доме, захламленный сундуками, поломанными кроватями, лыжами, не нужными до зимы, – чердак, таящий в себе загадки и находки, невиданные, пока глаза не привыкнут к пыли и полутьме, вечно царящей там.
Вернувшись к прожектору, разведчики разделились: Павлыш пошел вдоль левой стены пещеры. Цыганков – вдоль правой. Путешествие было долгим и трудным: у стен громоздились камни, сталактиты тянули к разведчикам длинные ломкие щербатые зубы, и приходилось останавливаться у каждой трещины, у каждой впадины, чтобы не пропустить вход в следующий зал пещеры.
Тишину нарушали только резкие возгласы разведчиков. Малыш приговаривал время от времени: «А вот такого кристаллика я еще не видел». Или: «Ты мне не грози, я тебя обломаю». Малыш вообще любил разговаривать с предметами неодушевленными – привычка эта выработалась у него за долгие годы общения с приборами в рубке связи. Павлыш молчал. Райков иногда переговаривался с Баковым: он коротко сообщал, что все в порядке, ничего подозрительного не найдено.
Минут через десять доктор встретился с Малышом у дальнего края зала. Пещера была замкнутой – выхода из нее не было.

Глава седьмая. Подземелье

1

Баков ошибся. Антипин никуда не выходил из вездехода, не предупредив об этом «Сегежу». Все было куда проще.
Когда Снежина с профессором увидели с делянок цветы в кустарнике и полезли по склону холма, чтобы разглядеть их, Антипин ни на секунду не упускал их из виду и даже поддерживал со Снежиной разговор.
Потом, когда Снежина и Кори отошли поглубже в кустарник и скрылись среди ветвей, Антипин подогнал вездеход к кромке кустарника, откуда начинался путь на холм. Ему пришлось для этого отвернуться от своих товарищей, но это его не очень беспокоило, потому что он слышал, как Снежина разговаривала с профессором.
Люк вездехода был открыт, и, остановив машину, Антипин высунулся по пояс наружу, чтобы сверху получше разглядеть, насколько далеко отошли товарищи от вездехода. Он увидел, как поблескивают их скафандры, и хотел было спуститься обратно, но ему показалось, что кусты за спиной профессора шевелятся. Они могли шевелиться и от ветра, но Антипин обеспокоился и, опершись руками о края верхнего люка, подтянулся повыше.
И в этот момент человек, неслышно взобравшийся на гусеницу вездехода, схватил Антипина сзади за шею и сильно рванул на себя. Не ожидавший нападения Антипин потерял равновесие и вывалился из люка. Он попытался дотянуться ногой до кнопки тревоги, но промахнулся. Антипин терял сознание – сильные руки перехватили мягкую ткань скафандра у горла, и он захрипел… Последнее, что услышал, был голос Снежины:
– Что с вами, Иван Филиппыч?
В ту же секунду еще трое выскочили из кустов и накинулись на Снежину и профессора, повалили их на землю и скрутили.
Напавшие велели пленникам подняться. Снежина встала и тут только разглядела, что это лигонцы, одетые в антирадиационные скафандры с большими прозрачными шлемами, похожими на те, что надевали когда-то водолазы. Из-под скафандров виднелись военные мундиры. Нападающие были вооружены автоматами и короткими мечами на портупеях.
– Кто вы? – спросила Снежина по-лигонски.
– Молчи, – оборвал солдат. Голос его звучал глухо и неразборчиво. Их шлемы не были приспособлены для ближней связи.
Профессор Кори не мог встать – сильно ударили по спине, когда он попытался сопротивляться. Он сидел, закрыв глаза, и часто, хрипло дышал.
Один из солдат достал из кустов зеленый ящик – походную рацию, – вытянул антенну, поднес микрофон к самому шлему и начал говорить по-лигонски.
Кусты зашуршали, и показались еще два солдата – они тащили за ноги Антипина. Шлем механика подпрыгивал, ударяясь о камни, и голова с закрытыми глазами моталась внутри шлема безжизненно и вяло.
– Что с ним?
Снежина рванулась к Антипину, но один из солдат толкнул ее, и она упала. Вновь пришедшие бросили Антипина рядом со Снежиной и заговорили между собой.
– Не беспокойтесь, он жив, – тихо сказал профессор.
– Слушаюсь, – произнес в микрофон солдат, и нападающие заторопились.
Двое потащили Антипина, один взвалил на плечи легонького старика. Снежине велели подняться, и четвертый солдат шел сзади, подталкивая ее в спину дулом автомата. Пятый замыкал процессию. Он нес рацию.
Уже поднимаясь по каменистой расщелине, Снежина обернулась и увидела в небе блестящую точку – точка снижалась над Горным садом. «Разведдиск», – подумала она и подняла руку. Солдат больно ударил ее автоматом между лопаток и выругался. Нет, диск их не заметил.
Солдат приказал повернуть вправо, и Снежина заметила лаз в пещеру. Солдаты втащили туда Антипина и Кори, Снежина вошла сама.
– Вперед, вперед, – глухо сказал солдат.

2

Солдаты привычно шли в полной темноте – видно, дорога была им хорошо знакома. Снежина старалась считать шаги, но скоро сбилась. В полной темноте быстро теряешь ощущение реальности. Темнота скапливалась вокруг, давила, и Снежина никак не могла отделаться от ощущения, что сейчас она ударится обо что-то головой. Она шла, нащупывая ногой пол, и солдат все время ругался сзади и толкал в спину дулом автомата. Наконец остановились.
Внизу что-то загудело, потом в полу показалась узкая освещенная полоса. Она ширилась и превратилась в люк входа, крутыми ступенями уходящего вниз. Пленников втащили внутрь, и Снежина, подняв голову, увидела, как каменная плита вернулась на свое место, наглухо отрезав их от пещеры.
Вперед уходил длинный, тускло освещенный коридор. Теперь солдаты не спешили: они были дома.
Они разговаривали громче, смеялись и вспоминали, как ловко удалось провести операцию.
Остановились перед стальной дверью. Солдат нажал кнопку, и дверь медленно отъехала в сторону. За ней обнаружился большой тамбур. Как только закрылась внешняя дверь, сверху ударили струи душа. «Так, – подумала Снежина, – они предохраняют себя от радиации». Душ прекратился. Солдаты снимали скафандры и, скользя по каменному полу, развешивали их в нишах.
– Раздевайтесь, – приказал один из них Снежине.
Снежина подчинилась. Кори не мог справиться со скафандром сам, и Снежина пришла ему на помощь. Потом помогла солдатам раздеть Антипина.
Открылась внутренняя дверь, и за ней обнаружился такой же коридор, только чуть лучше освещенный. За столом у входа в коридор сидел еще один военный. Автомат висел над ним на крюке.
По одну сторону коридора шли одинаковые серые двери. Другая была глухой. Солдаты доставили пленников к третьей двери по счету. Внутри была вырубленная в скале комната с гладким цементным полом. На полу лежала груда тряпья.
Дверь захлопнулась, и ржаво заскрипел засов. Под потолком светилась вполнакала лампочка. Горела она неровно, видно, барахлил движок.
Снежина подошла к двери и ударила по ней кулаком.
Дверь отозвалась гулко и протяжно.
По каменному полу коридора зацокали шаги. Остановились перед дверью. «Глазок» отодвинулся, и тот военный, что сидел за столом в коридоре, спросил:
– Что надо?
– Воды, – сказала Снежина. – И поскорее.
– Не умрете, – ответил равнодушно военный и ушел.
Снежина слышала, как чиркнули по полу ножки отодвигаемого стула. Военный снова устроился на своем посту.
«Ах, так! – подумала Снежина. – Ну, ты от меня просто не отделаешься». Она ударила кулаком по двери и прислушалась, как колокольным звоном звук удара понесся по коридору. Военный не реагировал. Снежина ритмично ударяла по двери так, чтобы звук удара накладывался на умирающий звон предыдущего, потом сменила темп и выстучала пулеметную очередь.
С другой стороны коридора кто-то подошел.
– Что случилось? – спросил новый голос у дежурного.
Тот сказал:
– Воды просят.
– Чего же не дал?
– Не умрут.
– Принеси воды, полковник будет ругаться. Они ему нужны. Я за тебя посижу.
Военный выругался, но ушел. Через пять минут дверь приоткрылась, и военный сунул Снежине квадратную консервную банку. Банка протекала.
– Пей.
Снежина напоила Антипина. Тот открыл на секунду глаза, хотел сказать что-то, но снова потерял сознание. Снежина нагнулась над профессором:
– Вам плохо?
– Ничего, скоро пройдет, – успокоил профессор. – Механику лучше?
– Да.
– Это я во всем виноват. Проклятая старческая память. Еще до моей смерти в этих горах что-то начали строить. Только не на этом склоне – за перевалом. Я забыл. Надо было предупредить капитана.
– Я думаю, у них там должен быть другой выход, – сказала Снежина. – Если это военная база, то нас провели через секретный вход, запасной.
– Вы правы, – проговорил Кори, морщась от боли. – Это военные. Они предусмотрели такую возможность. И все-таки полтора года просидеть в этой норе…
Антипин застонал и повернулся на бок. Он пытался встать.
– Лежите, Ваня.
– Мы попали… в засаду?
– В капкан, – заметил профессор. – Очень глупо попались в капкан.
– Черт возьми! Голова разламывается. Как они нас взяли? Я, помню, высунулся, чтобы посмотреть, и потом меня кто-то начал душить.
– Этого достаточно. Единственное утешение, – сказал Кори, – они нас не убили сразу.
– И вообще положение не так уже плохо, – произнесла с наигранным оптимизмом Снежина. – Теперь мы знаем, где они скрываются, и войдем с ними в контакт.
– Тише, – остановил Кори. – Идут.
По коридору стучали сапоги.
Дверь открылась. В коридоре стоял высокий военный в мундире, украшенном золотым шитьем с блестящими знаками на правом плече.
– Вы можете пройти ко мне? – спросил военный. – Здесь нам будет неудобно разговаривать.
Снежина хотела ответить, но Антипин перебил ее.
– Если мне помогут, то я доберусь. Далеко идти?

3

– Я бы не стал вас беспокоить, если бы не срочность, – начал высокий военный, когда пленники устроились в потертых кожаных креслах его кабинета.
Кабинет, как и камера, был вырублен в скале, но строители постарались придать ему некоторую видимость уюта. Стены до высоты груди были закрыты деревянными панелями, а пол устлан пластиковым ковром.
– Я приношу извинения за некоторую грубость, которую позволили по отношению к вам мои подчиненные. Но поймите правильно: в их распоряжении были минуты, и операцию они провели быстро и точно.
Снежина наконец разглядела военного как следует. Он был чем-то похож на борзую во время линьки – так же поджар, быстр и чуть неопрятен. Однако нелады с внешним видом – неаккуратно заштопанный рукав мундира, неровно подстриженные виски, чернота под ногтями – не сразу бросались в глаза. На груди у военного висела черная коробочка. Обычного стандартного лингвиста с «Сегежи».
– Зачем было нас хватать и тащить? – спросил Антипин. – Мы бы и сами пришли к вам. Мы давно ищем с вами встречи.
– Вы хотите сказать, что подозревали о нашем существовании?
– Да. Несколько недель назад наша группа обнаружила свежие следы в Горном саду.
– Ну вот, теперь все хорошо кончилось, и мы встретились, – сказал военный. – Разрешите представиться, генерал Вапрас из Манве. Может быть, слышали? Скажите мне: зачем вы нас искали?
– Как так – зачем? Надо же встретиться, – удивилась Снежина. – Ведь мы всю планету перерыли в поисках живых людей.
– Не все сразу, – остановил ее генерал. Он пригладил сравнительно ровный пробор и повторил задумчиво: – Не все сразу. Сначала я буду задавать вопросы. Это моя специальность. До войны я был шефом разведки.
– Ах да, как же, теперь я вспомнил, – проговорил профессор Кори. – Вы приказали сжечь живьем восьмерых студентов. Тогда была демонстрация в университете, и вы объявили зачинщиков шпионами пьи.
– Возможно, они и были шпионами, – так же задумчиво сказал генерал. – В любом случае приближалась война, и мы не могли допустить демонстраций. А откуда вы обо мне знаете? Вы лигонец?
– Да, – сказал профессор. – Кори из Лигона. Ботаник.
– Конечно, я должен был сразу догадаться. Вы отличаетесь от них… А откуда вы прилетели к нам? – обратился он к Снежине и Антипину.
Сразу как-то никто не ответил. Снежина посмотрела на Кори. Кори на Антипина. Не оттого, что отвечать не хотели, просто в каждой группе всегда находится один, который отвечает на вопросы и принимает решения.
Генерал воспринял эту заминку как нежелание отвечать. Он чуть наклонил влево голову. Ждал. В генерале боролись разноречивые чувства. С одной стороны, надо было обращаться с пришельцами порезче – взять их на испуг. Время не ждало: каждую секунду их товарищи могли найти пещеру, а там и, если им повезет, подземный ход на базу. Но генерал не знал еще силы пришельцев. Его не оставляла, в общем, не достойная генерала мысль о том, что эта черноволосая женщина может протянуть к нему указательный палец и из пальца вырвется струя смертельного огня. В каком-то боевике довоенных времен генерал читал об этом. Там были пришельцы, спускающиеся на Муну, и нашелся генерал, который возглавил борьбу против пришельцев и чуть не погиб, когда один из них выстрелил в него из пальца. Правда, в том романе пришельцы были не похожи на людей. У них было по четыре руки, и морды их были подобны драконьим.
В комнату вошел, постучавшись, солдат и прошептал на ухо генералу, что над расщелиной крутится корабль, который высадил на землю двоих в скафандрах.
– Ничего не предпринимать. Снять посты, – приказал генерал. Потом посмотрел сухо на пленников и повторил вопрос: – Откуда вы к нам прилетели?
– Мы прилетели из Галактического центра, – ответил Антипин.
– Для чего?
– Наблюдатели в центре заметили, что на вашей планете прошла атомная война.
– Что такое Галактический центр?
– Трудно объяснить. – Антипин поморщился: голова прямо разламывалась.
– Выпейте воды. – Генерал протянул Антипину стакан.
– Галактический центр, – продолжал Антипин, отпив холодной воды, – это содружество цивилизаций, планет, которые достигли определенного уровня развития.
– А если не достигли?
– Тогда они не знают о существовании Галактического центра. Каждая цивилизация проходит в своем развитии опасный этап, когда средства разрушения, средства войны уже достигли такого уровня, что с их помощью можно вообще уничтожить жизнь на планете. Обычно разумные существа сами преодолевают этот опасный момент.
– А если нет?
– Если нет, тогда случается то, что было с вами. В истории Галактики зарегистрирован еще один такой же случай. Но на ту планету экспедиция центра прилетела через несколько сот лет после ее гибели. Большинство же галактических цивилизаций уже перешагнуло через барьер самоуничтожительных войн.
– Почему?
Вопросы генерала были отрывочны и коротки. Ему хотелось добраться до сути дела, но его задерживало собственное любопытство. Ответы Антипина не разъясняли еще ни силы прилетевших на Муну пришельцев, ни возможностей их в военном отношении, однако отказаться от общей информации генерал не мог. Необъятность космоса скрывалась за словами Антипина, пугающая необъятность космоса, в котором не находилось места лигонскому генералу.
Антипин вздохнул. Он был не мастер говорить, хотя старался делать это так же, как на его месте капитан или Павлыш, – обстоятельно и доступно.
– Галактика, где мы живем, родилась, по космическим масштабам, недавно. Те звездные системы, в которых могла образоваться жизнь, развивались почти одновременно. Разница в столетиях. Например, мы…
– Кто это «мы»?
– Наша планета, с которой мы родом, Земля. Мы вступили в Галактический центр несколько лет назад.
– У вас есть атомное оружие?
– Нет.
– Почему? Не изобрели? Не смогли?
– Наивный вопрос. Атомное оружие – наше прошлое. Оно было. Его уничтожили, когда поняли наконец, что обладание им приведет в конце концов к всеобщей гибели.
– Сами догадались?
Генерал не верил Антипину. Снежина поняла это по тому, как сузились его светлые фарфоровые глаза.
– Конечно, сами. Галактический центр тогда еще о нас не знал.
– И у вас была атомная война?
– Была большая война, в которой употребили две атомные бомбы. Потом их еще много лет взрывали на испытаниях, и армии накапливали оружие.
– Итак, – подытожил генерал, – вы узнали, что где-то идет война, и поспешили, чтобы помешать ей. Я вас правильно понял?
– Почти. Мы знали, что война кончилась. Что люди погибли. Но мы надеялись спасти хотя бы часть людей.
– Зачем?
– Чтобы они жили. Чтобы жила ваша планета.
– А вы спросили нашего разрешения?
– Чьего?
– Разрешения законного правительства Лигона.
– Его не существовало.
– Мы существовали – я тому наглядный пример.
Антипин даже не смог сдержать улыбки.
– Что же это за правительство, – спросил он, – которое прячется в пещере после того, как допустило, чтобы планета погибла? И как мы могли узнать, что вы живы? Вы тщательно скрывались.
– Не мы виноваты в том, что планета погибла. Смертельный газ пустили пьи. Наши враги. Варвары.
– А вы взорвали все их города. Еще до того, как они применили газ.
– Пьи – звери и убийцы, – настаивал генерал, и Снежине показалось, что он в тот момент верил своим словам. – Пьи придумали себе живого бога, и поклонялись ему, и приносили в жертву людей. Вы об этом не знали? А впрочем, сейчас разговор не о том. Вы уверяете, что пришли к нам, чтобы помочь планете. А потом?
– Зачем вам это? – Антипин устал, но нельзя было показать свою слабость. Он понимал, что генерал проявление любой слабости воспримет как собственную силу. Но еще оставалась возможность договориться, как-то понять друг друга. И пренебрегать этой возможностью было нельзя.
– Я еще не знаю, зачем. Я недостаточно знаком с вами. Но не пытайтесь меня уверить в том, что вы филантропы.
– Ладно. – Генерал встал. – Меня теперь интересуют некоторые конкретные детали. Они мне нужны не ради любопытства, и я хотел бы, чтобы вы отвечали на мои вопросы искренне, коротко и быстро. Время не ждет.
Если бы генерал не сделал этого предупреждения, Антипин продолжал бы откровенно отвечать на все вопросы. Но по тому, как изменился тон генерала, по тому, как он встал и прошелся по кабинету, Антипин понял, что общий разговор закончен. Или перенесен на будущее. Начинался допрос. И допрос вел начальник разведки, который уже давно на этом специализировался.
– Я все время отвечаю искренне, – пожал плечами Антипин.
– Хорошо. Вопрос первый: сколько вас на корабле?
Антипин открыл было рот, чтобы ответить, но Снежина, не скрываясь, наступила ему на ногу. Антипин посмотрел на нее.
– Не отвечай, – сказала Снежина, увидев, что генерал заметил ее движение.
Генерал улыбнулся и нажал кнопку на столе. Он уже понял, что пришельцы не умеют стрелять из пальца.
– Уведите женщину, – приказал генерал вошедшему солдату. – И этого старика. И посадите их раздельно, чтобы не переговаривались.
Когда тех увели, генерал снова обратился к Антипину.
– Надеюсь, с вами мы договоримся. Ваши спутники не могут отвечать за свои действия и не могут понять всей серьезности ситуации, в которой они оказались. Если вы говорили правду, то вы давно не воевали. А военное дело, как и дело разведчика, требует профессионализма. Если в нем не упражняться, то можешь проиграть битву слабому противнику. Вы не профессионалы. Я профессионал. Значит, вам придется подчиниться.
– Я согласен отвечать на вопросы, – сказал Антипин. – Но я тоже буду задавать вопросы. И сначала самый главный: зачем вам все это нужно?
– Что?
– Зачем вам нужно было нас похитить? Зачем нужно было тащить сюда? Зачем допрашивать и грозить, зачем хвалиться профессионализмом? Ведь, в конце концов, мы никогда не старались скрыться от вас, не отказывались от переговоров и не отказываемся теперь.
– Откуда мы знаем, что вы говорите правду? Поставьте себя на мое место. – В голосе генерала прозвучала застарелая тоска. – Мы уже много месяцев живем в подземелье. Мы на это не рассчитывали. Еще хорошо, что найденная нами пещера надежно предохранила нас от радиации, а подземное озеро в пещере оказалось достаточным источником воды. Я уверен, что нигде больше на Муне таких условий не найти.
– Да, больше людей нет, – согласился Антипин. – По крайней мере, мы не обнаружили их следов.
– Для того чтобы выжить, пришлось избавиться от лишних ртов, – медленно произнес генерал.
– Вы убили своих же?
– Сначала в пещере было втрое больше людей. И даже несколько политиков – патриции, министры. Их мы ликвидировали. Это суровая необходимость. Если бы не победили сильнейшие, умерли бы все. И тут мы узнали, что к нам прилетели гости. Мы следили за вами. Несколько недель. Теперь решили действовать.
– Почему таким образом? Не лучше ли связаться с нашим кораблем? Поговорите с капитаном или представителями Галактического центра.
– Мы предпочитаем разговаривать, диктуя свои условия. Мы вам не верим и никогда не поверим в этот сладкий бред о помощи погибшей планете. Давайте будем честны: вас интересуют наши шахты? Наши города? Наши произведения искусства? Наши поля? Что?
– Все нас интересует, – сказал Антипин (как голова болит!), – и города, и поля, и люди, но для вас же самих.
– Чепуха, – отрезал генерал убежденно. – Даже меня не интересуют судьбы этих людей. Но я не могу выжить один. Поэтому живем вместе. Как видите, я откровенен и надеюсь, что вы будете откровенны в ответ. И потому я спрашиваю: сколько у вас людей на корабле?
– А сколько у вас здесь?
– Это не ответ. Предупреждаю, у меня в запасе есть меры воздействия, о которых вы и не подозреваете. Как вооружен корабль?

4

Антипина втащили в камеру два солдата и бросили на пол. Половину его лица покрывал большой кровоподтек. Антипин громко скрежетал зубами, так громко, что Снежине показалось, будто зубы крошатся.
– Не подходить, – сказал один из солдат Снежине, кинувшейся было к механику. – Иди. Твоя очередь.
И он потянул Снежину к двери.
Входя в кабинет, Снежина внутренне сжалась. Шутки кончились. Незнакомцы оказались врагами. Но если они враги, то и кораблю и куполу грозит опасность. Гибель. Снежина не слышала, что говорил генерал Антипину о профессионалах, но понимала, что находится в руках людей, чья профессия – убийство.
– Ну вот и вы. – Генерал почти радушно поднялся из-за стола. – Надеюсь, вы успели взглянуть, до чего довело вашего спутника упрямство. Для начала я хочу сказать, что ваше положение безнадежно. Совершенно безнадежно. Ваши товарищи пытались вас найти, но ничего из этого не вышло. Больше того, только сейчас я узнал, что они находятся в переднем зале пещеры и оттуда вряд ли выйдут. Хотите полюбоваться?
Генерал раздвинул шторы рядом со столом, и там обнаружился маленький экран телевизора. Генерал включил его. На экране появилось нечеткое черно-белое изображение большого темного помещения, освещаемого одним прожектором. Посреди него стояла кучка людей в скафандрах. Снежина подошла к экрану. Скафандры были знакомы.
– Ваши товарищи, – повторил генерал, – находятся в той пещере, сквозь которую вас провели сюда. Они еще раз показали, что их нельзя назвать профессионалами. Они в ловушке. А как это делается, я вам сейчас покажу.
Генерал нажал кнопку, и Снежина увидела, что фигурки на экране повернули головы в сторону прожектора. Что-то случилось там, в пещере. Вот они бегут в тот конец пещеры…
– Небольшой обвал, – произнес спокойно генерал. – Вход, через который они прошли, обрушился. Им не выйти. – Генерал выключил экран. – Дальнейшее зависит от вас, милая девушка. Вы отлично понимаете, что мы можем контролировать каждый шаг четырех человек, находящихся в пещере. Мы можем убить их, если понадобится. И ничто на свете не вернет их к жизни.
Снежина молчала. Очевидно, генерал еще не знает об аппаратуре короны Вас. Наверное, не знает. Да и вообще они не могут знать многого. Видеть корабль они видели. Генерал все время употребляет это слово. Очевидно, видели и купол, но подобраться ближе не смогли. Так что же им в конце концов надо? Голос генерала был ровен и бесстрастен. Может, виной тому был лингвист, который не умел передавать интонации. И снова вопрос:
– Сколько вас на корабле? Чем он вооружен?
Удивительно ограниченны мысли этого человека. Он воспринимает корабль как противника и только как противника. Он хочет с ним воевать. Он хочет победить его.
– Вы полагаете, что война с вами безнадежна? – говорит генерал. – Вы полагаете, что за вами стоит могучая цивилизация, которая придет на помощь. Ну, допустим, мы переоценили свои силы, допустим, помощь придет. Но вам-то что до нее? Вас к тому времени не будет.
– Мы не собираемся ни с кем воевать, – отвечает Снежина. – Мы не собираемся никого уничтожать. Неужели вы не понимаете, что мир может быть ступенью выше, чем тот, в котором вы живете? Да, мы мощнее вас, очевидно, мы могли бы уничтожить и вас, и вашу планету…
– Вот это уже разговор, – кивнул генерал. – Не прошло и часа, как и вы, миролюбивые и кроткие, заговорили об уничтожении. Это заложено в каждом человеке, надо только поглубже копнуть.
– Опять вы не дали мне договорить и перетолковали все как хотели, – сказала Снежина. – Да, мы могли бы это сделать. Но этого не случится. Это немыслимо, вы понимаете: немыслимо.
– Каждое живое тело, каждый организм обладает инстинктом самосохранения, – возразил генерал. – Это я учил еще в школе. Организм, лишенный инстинкта, погибает.
– Война – не обязательная часть этого инстинкта.
– А если на вас напали? Если на вашу планету опускаются враги? Вы их кормите сладкими булочками?
– Мы будем защищаться. Но повторяю, что эти враги не могут быть разумными. По крайней мере, такого еще не было.
– Я разумен. И я сейчас скорее ваш враг, чем друг.
– Вы уничтожили себя раньше, чем научились строить межзвездные корабли.
– Мы себя не уничтожили. Мы уничтожили остальных. Итак, в ваших руках судьба ваших товарищей. Они сейчас сидят в пещере и не могут выйти. Я подозреваю, что за последний день ваш капитан недосчитался лучшей части своего экипажа. Ваш корабль вооружен?
– Да.
Снежина говорила правду. Корабль был оборудован средствами защиты от сил природы, от неожиданностей дальних планет. Значит, если нужно, он мог защитить себя и от врагов.
– Уже лучше. Расскажите, какое это оружие.
– Честно говоря, я не специалист. Я прохожу практику на нашем корабле.
Снежина говорила не спеша. Главное сейчас – время. На «Сегеже» найдут возможность освободить людей из пещеры. Каждая минута была чистым проигрышем для генерала в войне, которую Снежина вела здесь, под землей, в первой и последней войне, в которой ей приходилось принимать участие.
– Существует ли пароль, с помощью которого можно проникнуть на корабль? Я не сомневаюсь, что он существует. Не делайте удивленных глаз.
Генерал включил экран телевизора. Маленькие фигуры в скафандрах столпились у прожектора и старались что-то сделать с камнями, завалившими вход.
– Еще минута – и их не будет в живых. Мне нечего терять. Вам их должно быть жалко. Все-таки вы же филантропы.
– Да я вам честно говорю, поверьте раз в жизни! – возмутилась Снежина. – У нас нет никаких паролей…
Она в самом деле говорила искренне. И не ее вина, что генерал не мог понять. Они говорили на разных языках, хотя и пользовались формально одним. Каждый человек судит других по тем меркам, в которых сам воспитан, и оценивает их поступки по себе. Возможно, разговаривай Снежина с представителем куда более высокой, чем земная, цивилизации, с представителем цивилизации послетехнической, мысли ее и стремления показались бы собеседнику примитивными и не всегда объяснимыми. Может быть, и Снежина не поверила бы ему в чем-то, как не верил ей генерал Вапрас. Снежина не была наивной и не знающей прошлого девушкой, как изображают порой людей будущего в фантастических романах. Она отлично знала историю Земли и ясно представляла, что говорили и что делали со своими жертвами инквизиторы или гестаповцы. Но когда сталкиваешься лицом к лицу с далеким прошлым, даже отчасти знакомым, чувства отказываются воспринимать реальность. Все происходящее представляется нереальным, кошмарным, но с этим надо бороться. Потому что, если не бороться с прошлым, оно может победить. На время, на каком-то ограниченном участке мира, но может. И потом исправлять ошибки куда сложнее, чем совершать их.
– Если бы я знала, что вам нужно, – сказала Снежина с отчаянием. – Если бы я знала! Но вы ведь задаете вопросы, не объясняя ничего. Вы хотите воевать с нами? Это же нелепо, вы сами понимаете.
– Может быть, я со временем объясню вам, чего я хочу, но прежде вам придется все-таки рассказать, как попасть на ваш корабль. И когда будете отвечать, смотрите на экран. В вашем распоряжении три минуты.
В этот момент в комнату вошел солдат и, наклонившись к генералу, тихо проговорил:
– Бессмертный вернулся. Важные новости.
Бессмертный, Бессмертный… Где же Снежина слышала это имя? От Кудараускаса? От Девкали?
– Та-ак. Уведите женщину.
Когда Снежина шла по коридору в свою камеру, она вдруг подумала: «А откуда у генерала лингвист? Генерал был на корабле? Или кто-то из его людей? Может, он и сейчас там? Тогда для чего все эти вопросы?»

5

На мостике «Сегежи» все собрались у экрана.
– Время добродушных шуток кончилось, – сказал корона Аро. Он первым произнес эти слова, которые рано или поздно кто-то должен был сказать. – Завал произошел не случайно. Все мы это знаем. Связь с теми, кто остался в пещере, прервана. Я предлагаю немедленно погрузить в корабль всех, кто живет в куполе. В корабле безопаснее. В случае, если наши товарищи погибли, лететь обратно. Без совета с Галактическим центром мы ничего предпринимать не можем.
Бауэр обратил внимание на то, как хорошо научился говорить корона по-русски. Мысль не имела никакого отношения к делу, и Бауэр попытался отогнать ее. Бауэр был не согласен с короной Аро. Вроде бы все слова на месте, но в то же время согласиться никак нельзя.
– Может, обвал был естественным? – спросил он.
– Все равно пробиваться час-два, – проговорил Кудараускас.
– Что вы скажете? – обратился капитан к шахтеру Ренци, который до сих пор сидел в углу и мрачно молчал.
– Я думаю, – начал Ренци медленно, – ваши люди и Кори попали в руки к военным. Как те остались живы, не понимаю. Наверно, была ракетная база в скалах. Надо бы найти документы. Обыскать министерство войны в Лигоне. Там могут быть ее планы. Вряд ли пещера – единственный вход. Он слишком маленький.
– Некогда, – напомнил корона Аро. – Надо пробиваться в пещеру. Если наши товарищи погибли, немедленно эвакуировать всех, кто захочет с нами лететь. Решать будет Галактический центр.
– Пожалуй, Ренци прав, – решил капитан. – У нас есть спасательный катер. Полет на нем в министерство войны займет меньше часа.
– Я могу полететь, – предложил шахтер. – Так что нужен будет только один из вас, который поведет машину.
– Я полечу, – сказал Бауэр. – Останется Кудараускас.
– Я согласен с Ренци, – произнес капитан, – придется срочно поднять архивы министерства войны. Бауэр, распорядитесь, чтобы на ракету погрузили малый Мозг. Без него вам не управиться.
– Да, – коротко ответил Бауэр и, включив внутреннюю связь, отдал распоряжение роботам.
– «Сегежа», «Сегежа», я катер, – раздался на мостике голос Бакова. – Режем лазером скалу. Работы еще часа на два. Связи с Павлышом нет.
Капитан пошел было к двери вслед за Бауэром и Ренци, но остановился, поглядел на корону Аро и добавил шахтеру:
– Ренци, перед тем как уедете, скажите вашим, чтобы были готовы к посадке на корабль. На всякий случай. Осторожно скажите, без паники. Сможете?
– Смогу. – Ренци печально усмехнулся. – Мы привыкли убегать в бомбоубежища.

6

Прожектор работал. Это был автономный аппарат, не связанный с роботом. Малыш и Девкали откатили его подальше от входа.
– Попали в ловушку, – произнес Малыш. – Как детишки, попали. Не нужно быть разумным существом, чтобы закрыть эту дырку. Муравьи и те бы нас завалили. Чтобы потом съесть. С потрохами.
– Не паникуй, Цыганков, – остановил его Павлыш. – Пока еще ничего не случилось. Мы сейчас ближе к нашим, чем были раньше. Завал нам самим не пробить?
– Нет, – отозвался Райков. – Не пробить.
Темнота и тяжесть пещеры действовали на него подавляюще. Он говорил тихо, почти шепотом.
– Громче, – подбодрил Павлыш. – Не поддавайся печали. Мне один рассказывал, что он сидел на Камчатке в пещере три дня, и что бы ты думал?
– Что?
– Вылез.
– Мне кажется, за нами наблюдают, – произнес Девкали. – Оттуда. – Он показал рукой в сторону.
– Основательно нас завалило, – прошептал Христо Райков.
– А если попробовать идти к ним навстречу? – спросил Девкали. – У вас же два лучевых пистолета.
– Не поможет. Только истратим заряд. А он еще может пригодиться, – ответил Павлыш. – Вот что, пока мы тут сидим взаперти, не будем тратить времени даром. Вернее всего, нас здесь изолировали, потому что мы слишком близко подобрались к их убежищу. И вход должен быть где-то рядом. Стены мы обыскали. Остались еще пол и потолок. Пол вероятнее. Сделаем так: ты, Райков, и ты, Девкали, останетесь здесь, в тени за прожектором. Мы с Малышом, как более опытные, постараемся побродить по залу. Может, найдем что-нибудь интересное.
Первым плиту, прикрывающую вход в подземелье, обнаружил доктор. Он не сразу поверил своим глазам – плита была тщательно подогнана, и только случайно скользнувший луч фонаря обнаружил тонкую, слишком прямую, чтобы быть естественной, трещину в полу пещеры. Павлыш провел лучом фонаря по трещине до ее конца и увидел, как она изламывается под прямым углом.
– Малыш, – позвал он, – подойди-ка сюда.
– Нашел что-то? – спросил Малыш, подходя. – А… и в самом деле…
– Ни с места, – сказал по-русски спокойный холодный голос. Голос донесся откуда-то сверху, отразился от стен пещеры и эхом повторил: «Ееста!» – Бросить оружие! При попытке сопротивления вы будете уничтожены! – так же спокойно продолжал голос.
Ни Малыш, ни доктор не были приучены поднимать руки и бросать оружие. Оба они, не сговариваясь, бросились в лес сталактитов.
Зазвенели, отшибая обломки камней, пулеметные очереди.
– Ох, черт! – выругался Малыш. – Меня, кажется, задело.
– Ползи сюда, – сказал Павлыш. И крикнул изо всей силы: – Христо, вырубай прожектор!
На пещеру навалилась темнота.
Так война снова пришла на планету Муна.

Глава восьмая. Последняя война

1

Профессор Кори сидел отдельно от Снежины и Антипина. Он ничего не знал об их судьбе, только мог догадываться, что если его пока не трогают, значит, военные заняты с остальными космонавтами. Кори смотрел трезвее, чем Снежина, на поведение генерала. Без иллюзий. Он генерала знал давно. По приукрашенным портретам в журналах, по отчетам о процессах и путчах. Он знал и других генералов и подозревал, что не один Вапрас нашел себе убежище в подземелье.
Он поднялся с кучи тряпья. Очень болело сердце. Кори не знал, умеют ли регенерировать новые сердца на «Сегеже». «Если вернусь, – подумал он, – надо попросить доктора Павлыша». Кори не мог догадаться, что Павлыш находится совсем рядом, в верхнем зале пещеры.
Неужели Снежина и Антипин будут настолько наивны, что расскажут генералу все, что он хочет узнать? Неужели они не понимают, что генерал не собирается подчиниться новому порядку на планете? Опасность грозит и кораблю и куполу. Куполу и всем его обитателям, которые думают, что пережили последнюю войну. А война может вот-вот начаться снова. И тогда уже никто не переживет ее. Кроме генералов в подземелье.
Кори костяшками пальцев простучал стены. Две из них были сплошными, вырубленными в скале. Одна, выходившая в коридор, была, очевидно, стальной. Кори больше всего заинтересовала четвертая стена. Наверху в ней находилось окошко, вернее, широкая щель, соединяющая камеру с соседним помещением. В нем было темно. Если бы добраться туда…
Кори мог достать руками до края щели – камера была низкой и вряд ли предназначалась для того, чтобы держать в ней пленников. Вернее всего, решил профессор, в таких камерах жили солдаты. И жили не очень комфортабельно. Складные койки – их две – были откинуты и прикованы к стене цепями. Никто не догадался откинуть хотя бы одну для пленника. Может, не было указаний, а сами солдаты не догадались. А может быть, профессора не собирались долго держать в этом помещении. Если они еще будут разговаривать с пришельцами, то вряд ли станут тратить время на старика.
Кори попытался подтянуться на руках к щели, но это оказалось безнадежно. Слабые руки не смогли поднять тело даже на сантиметр от пола.
Профессор обессиленно прислонился к стене.
Дверь звякнула. В проеме стоял военный. Генерал. Другой генерал. Мундир его был помят и потрепан. Сальное пятно красовалось на брючине чуть выше колена. Генерал густо оброс жесткой колючей бородой. У него было странное лицо: будто кто-то нарочно приставил к нормальной по размерам голове слишком большие нос и уши – за ними терялись другие черты лица.
– Профессор Кори, – произнес генерал. – Мы рады приветствовать вас.
– Откуда вы меня знаете? – спросил Кори.
– Тише-тише, это проще простого. Я заглянул в кабинет Вапраса. Незаметно, конечно. Я узнал вас. Когда-то, лет пять назад, я был в комиссии по поводу ваших опытов. Вы меня забыли. Но я-то вас помню. У меня хорошая память на лица. Вы разрешите поговорить с вами?
– Пожалуйста, – ответил Кори, лихорадочно стараясь припомнить, где он видел этого генерала. Может, на каком-нибудь совещании – а их было много.
Генерал достал из кармана большой ключ, отомкнул одну из цепей, держащих кровать, и, откинув ее от стены, пригласил профессора сесть.
– Я к вам по секрету. Так сказать, конфиденциально. Надеюсь, вы патриот?
– Да. Своего рода.
– А мне казалось, – проговорил генерал, – что вы покинули этот свет еще до начала войны. Или я запамятовал?
– Я умер, – ответил Кори. – Я умер, очевидно, месяца за три до войны. И хорошо сделал.
– Это как прикажете понимать? В переносном смысле?
– Нет, в самом прямом. Я умер, но пришельцы воскресили меня.
– Постойте, постойте… – Изумление генерала было вполне искренним. – Человека оживить нельзя.
– Мы этого не можем, но, слава солнцу, нами не исчерпывается Вселенная. Есть и другие миры, лучше нашего. Там могут уже делать и это.
– М-да. И это для них просто?
– А почему вас это интересует?
– Я буду совершенно откровенен. – Генерал сделал значительную паузу. – Я говорю с тобой как с патрицием. Ты ведь из второй касты?
– Было такое, очень давно. Теперь это не важно.
– Разумеется, не важно. Кто будет заботиться о кастах в мире, где осталось двадцать человек, и притом все они живут под землей? Но если ты из высшей касты, ты благороден не только по происхождению, но и в поступках. Я правильно говорю?
– Весьма сомнительно, – не без иронии произнес профессор. – История этого не подтвердила.
– Ладно, профессор, я не буду с тобой спорить. У меня нет на это времени. Я буду краток и откровенен. Надеюсь на взаимность. Я человек простой, хоть и патриций. Мне под землей сидеть надоело. У меня все волосы повылезли. Скоро умру, как полковник Смирти. Все помрем. Никого не останется. Я хочу тебе помочь. И ты мне за это поможешь. Мне надо встретиться с твоими пришельцами. Я тебе за это помогу бежать. А?
– Вы говорите от своего имени?
– От своего. У меня есть два солдата. Верных. И все. У нас у всех по два солдата. У Вапраса больше. Три. Вода уже портится в озере. Ничего не поделаешь. Нечистоты просачиваются. Ты сидел год в норе? Под землей? Это только Вапрас может выдержать. Бездушная кукла. Сам из четвертой касты. Почти простолюдин. Ему что, он машина. Он диктатор. Он король планеты. Я тебе помогу бежать, и сам убегу.
Голос генерала поднялся почти до крика. Уши колыхались, малиновые на просвет, и нос вздрагивал в такт словам.
«Он ненормален, – подумал Кори. – Он ненормален, и это естественно».
– Чего вы хотите от корабля, от пришельцев? – спросил Кори.
– Я их не боюсь. Я старый вояка… – Генерал задохнулся и замолчал, переводя дыхание.
– Хорошо, генерал, – перебил его профессор. – Надеюсь, вы не замышляете подвоха?
– Подвоха? Какой может быт подвох? Что я выбираю – дыру и смерть через месяц? Я же знаю, что они не победят. Вапраса ваши вздернут на суку. Он будет делать вид, что хочет переговоров, будет требовать, чтобы корабль ушел с планеты и оставил аппарат для оживления.
– Стойте, генерал. Откуда вы знаете, что они хотят оставить себе аппарат? Вы же только что делали вид, что не слышали об оживлении людей.
– Врал, все врал, – хихикнул генерал, и лицо его стало как мятая подушка. – Вас проверял. И этого проверял. Бессмертного. Любимчика Вапраса. Он из разведки вернулся, встретился там с одним человеком, припугнул его. Тот все рассказал: и про купол, и про аппарат. Еще обещал помочь, когда нужно.
– Как зовут этого человека?
– Не важно, не знаю, не обратил внимания. У простолюдинов имена такие непонятные… Вапрас прямо подпрыгнул. Такая возможность. Тут мы подыхаем, а есть аппарат. Мы корабль пока требовать не будем.
– Мне все понятно, – сказал Кори. – Как мы отсюда выберемся, генерал?
– Через главный вход. У запасного завал – ваших накрыли. Четверых. Полезли сами в капкан вас выручать. У главного входа мой человек стоит. Я ему обещал, что с собой возьму.
– Здесь мои друзья, – произнес Кори, дав генералу переварить военную тайну. – Они должны уйти с нами.
– И не думайте, – ответил генерал. – И не думайте, так никто не дойдет. Их все равно не пристукнут. Вапрас понимает: это его козырь. А тебя пристукнут. Ты не козырь, хоть и патриций. Тебя пристукнут. И меня пристукнут, если узнают…
Генералу стало жалко себя. Он опустил голову на ладони и всхлипнул. Профессор уловил в камере запах сладкой травы, туманящей сознание. Видно, генерал принял понюшку перед тем, как решился пробраться в камеру к Кори. Теперь наркотик начинал действовать. Бежать надо было срочно, если вообще удастся убежать с таким союзником. Сведения, которые получил Кори, были очень важны.
– Пошли быстро, – сказал он генералу.
– Куда? Ах да, мы убегаем. – Генерал повертел носом и со свистом втянул воздух: – Пошли. Как выйдешь, сразу беги за угол, налево. Там дверь будет приоткрыта. Если что – ныряй. Нет, лучше я сам вперед пойду. А то убежишь один.
Генерал встал, пошатываясь. Сознание покидало его. Генерал оттолкнул Кори в глубь камеры и первым вышел в коридор. Кори не успел покинуть камеру, как услышал тихий, вкрадчивый голос Вапраса. Видно, Вапрас поджидал предателя в коридоре.
– Вы навещали заключенного, генерал?
– Я? – спросил тот. – Да я и не думал. Я так, гуляю, воздухом дышу. Не смейте ко мне обращаться без титула!
– А я как раз иду за вашим другом. Много успели ему рассказать? Союз предлагали? Дружбу? Бежать собирались?
Кори отскочил от двери, но потом понял, что скрыться негде. Он захлопнул дверь. К счастью, изнутри она закрывалась тяжелым засовом. Кори задвинул засов и почувствовал, как сердце отказывается работать. Сейчас… Сейчас… что-то надо еще сделать?
В коридоре гудел голос генерала-бунтовщика. Голос был жалок и сбивчив. Генерал хотел жить, но сладкая трава лишала его остатков сообразительности.
Кори достал карандаш. Зачем ему нужен карандаш?
Кори собрал всю волю, чтобы отогнать черную воду, заливавшую мозг. В камеру приведут других. Своих… В коридоре раздался выстрел. Голос генерала прервался, перешел в короткий крик и захлебнулся хрипом.
– Открой дверь, Кори, – произнес тихо Вапрас. – Лучше открой и останешься жив.
Кори не отвечал. Он должен был успеть…
– Солдат, дай очередь по двери, – приказал Вапрас.
Пули застучали по тонкой стали, продавливая в ней одинаковые вмятины. Кори только бросил взгляд на дверь и отвернулся. Больше он не смотрел в ту сторону. Еще очередь из автомата. Еще одна.
– Кучнее, – велел Вапрас. – В засов.
Через две минуты Бессмертный, толкнув ногой дверь, вбежал в камеру. Он прошил старика очередью, и тот, дергаясь от пуль, вонзавшихся в тело, мягко упал на каменный пол. Последним движением успев выкинуть в угол, в кучу тряпья, уже ненужный карандаш.

2

– Сдавайтесь. Мы не причиним вам вреда, – гремел в пещере голос. – Нам нужно поговорить с вами.
– Тогда зачем стрелять? – спросил Павлыш, надежно укрывшись за сталагмитами.
– Прекратите сопротивление.
– И не подумаем, – отрезал Малыш. – Слава, нога кровоточит. Всю пещеру измажу.
– Плохо дело, тут радиация, – напомнил Павлыш. – И перевязать нечем.
– Считаю до трех, – сказал голос. – Бросайте оружие и выходите на центр зала.
– Считай. – Павлыш пустил струю из пистолета по направлению голоса.
Огненный луч ударился в потолок, рассыпался искрами, и капли расплавленной породы застучали по полу пещеры.
Наступила тишина.
Павлыш воспользовался паузой, чтобы подползти поближе к Малышу.
– Ну, где тебя? Ах ты, какая несуразица.
Сзади, с той стороны, где оставались Христо и Девкали, послышался шум борьбы.
– На помощь! – крикнул Христо. – На по…
Павлыш, не раздумывая, бросился туда, и на пути его поднялась из-за камня темная фигура. Человек ударил его кулаком в мягкий живот скафандра.
…Связанных космонавтов вели по коридору, по которому так недавно проходила Снежина.
Посторонний наблюдатель заметил бы, что их вели те же солдаты, которые устраивали засаду утром, что солдаты эти были усталые, грязные и злые. Но посторонних наблюдателей в пещере не было.
Навстречу космонавтам по коридору веснушчатый человек тащил за ноги тело. Лысая голова в венчике седого пуха билась о камень пола. Человек отдернул труп, чтобы пропустить новых пленников.
– Профессор Кори! – ахнул Девкали.
– Проходите, не задерживайтесь, – подтолкнул его в спину солдат. – Сюда.
Стальная дверь, изрешеченная пулями, захлопнулась за ними.
– Этого не может быть, – произнес Христо. – Этого просто не бывает.
Он стоял, прислонившись к стене и закрыв глаза.
– Как видишь, все бывает – ответил Павлыш. – И если Кори с ними воевал, то нам сам бог велел.
– Его убили, – сказал Девкали. – Вас они, может, и не убьют. Своих они жалеть не будут.
– Знаешь что… – Малыш поморщился от боли. Он с трудом надорвал прочную ткань комбинезона и попытался соорудить что-то вроде бинта. – Знаешь что, Девкали, сейчас не время делиться на наших и ваших.
– Может, тряпкой замотать? – спросил Христо, указывая в угол. Он подошел к куче тряпья и попытался найти тряпку почище. – На них кровь.
– Тряпок не надо, – Девкали наклонился над Малышом. – Неизвестно, сколько они здесь валялись! Больно?
– Очень, – сказал Малыш. – Но терпеть можно.
– Даже промыть нечем.
Павлыш перевязал кое-как Малыша и подошел к Христо, все так же неподвижно стоявшему у стенки. Даже при свете единственной тусклой лампочки было видно, как он бледен.
– Ты чего задумался, Христо? – спросил Павлыш.
– Я – ничего. Со мной все в порядке, – ответил практикант. – Они, когда скафандр с меня снимали, меня били. Понимаете, ногами били. Наверное, синяки остались.
– Хочешь, посмотрю, что там с тобой?
– Нет. Мне не больно. Обидно просто.
– Тебе лекцию прочитать? – спросил Павлыш. – Лекцию о том, что Галактика – не сплошной праздник и радость открытия?
– Я все понимаю.
– Ты подумай, что Снежина, девушка, уже несколько часов где-то здесь. И ее, возможно, тоже били. Я не могу тебя успокаивать.
– Я понимаю.
– Постой-ка, что это на стене?
Павлыш увидел какие-то буквы, полускрытые спиной Христо.
Христо отпрянул от стены.
– Где?
– Эх, фонаря нету, – огорчился Павлыш, наклоняясь к надписи. – Плохо видно.
Малыш, ковыляя на одной ноге, подобрался поближе. Подошел и Девкали. Он вынул из кармана маленькую зажигалку.
– Вот. Мне Баков подарил. Охотничья.
«Не верьте им, – прочитал Девкали. – Их двадцать человек. Они хотят захватить корабль. Уничтожить всех. Есть другой выход. По коридору налево и дальше. Снежина, Антипин в другой камере, предупредите корабль. Генерала убили, сейчас убьют меня…»
– Кори, – сказал Павлыш. – Он успел.
– Через час или два наши взорвут вход в пещеру, – произнес Малыш.
– Это плохо, – ответил доктор. – Нашим нельзя входить в пещеру. Надо выбираться самим.
– Как? – спросил Христо. Теперь, когда появилась необходимость действовать, апатия пропала.
Христо достал руками до края щели и подтянулся до тех пор, пока голова его не оказалась вровень с ней.
– Что видишь? – прошептал снизу Павлыш.
– Темно.
– Пролезть сможешь?
– Надо разобрать несколько камней. Тебе не тяжело?
– Нет.
– Тогда терпи. Буду расшатывать.
– Скорее, могут войти.
Девкали подошел поближе, чтобы принять камень из рук Христо.
– Кто-то идет, – прошептал Малыш.
Христо спрыгнул на пол, и Девкали спрятал камень в угол, под тряпье. Дверь чуть приоткрылась, и солдат осторожно заглянул внутрь, выставив вперед автомат.
– Чего шумите? – спросил он. – Жить надоело?
Он оглядел пленников. Они сидели на полу, на вид безучастные ко всему. Солдат успокоился, захлопнул дверь и снова ушел на свой пост.
Павлыш, не теряя времени, опустился на четвереньки, и Христо сразу поднялся к щели.
– Малыш с Девкали останутся здесь, – велел Павлыш. – Разговаривайте, ведите себя непринужденно.
Христо передал Девкали еще один камень.
– Теперь можно пролезть, – сказал он.

3

Министерство войны возвышалось над Лигоном громадным серым кубом, увенчанным множеством острых шпилей, что придавало ему странное сходство со сказочным готическим замком. Его пощадили бомбы, или, может, они не справились с толщей министерского бетона. Спасательный катер остановился у главного входа; непропорционально маленькие двери прятались в тяжелых громадных порталах. Двери были распахнуты настежь, и за небольшим низким холлом начинались бесконечные коридоры, усыпанные бумагами и полные шорохов – ветер врывался в разбитые узкие окна-бойницы и нес бумаги по коридорам к радости расплодившихся здесь крысят.
Бауэр шел первым, гоня перед собой быстроногого робота, малый мозг-робот, голова на ножках, умница и любитель извлекать немыслимые корни, вертел головой, запоминая надписи на дверях.
– Мы здесь как-то были, – сказал Бауэр Ренци. – Архивы в подвалах, вывезти их не успели.
Некоторые двери были распахнуты настежь, другие прикрыты. Люди бежали отсюда так быстро, что не успели даже запереть сейфов. Но мало кто добрался до бомбоубежищ. Бауэр в прошлый прилет в Лигон видел этот «коридор скелетов», ведущий к основному бомбоубежищу.
На полу лежала стальная толстая дверь.
– В прошлый раз пришлось ее снять, – объяснил Бауэр.
Шахтер не ответил. Ему казалось, что Бауэр слишком спокоен. Надо бы бежать, а он прогуливается по коридору и даже заглядывает в некоторые кабинеты. Шахтер не знал, что Бауэр полностью полагается на робота.
За стальной дверью начиналась лестница. Она спускалась вниз сужающимися маршами и упиралась в коридор. В обе стороны указывали стрелки с одной и той же надписью: «Архив».
Бауэр остановился. Головастый робот метнулся по коридору в одну сторону, в другую. Потом присвистнул в правом коридоре.
– Нам туда, – сказал Бауэр. – Он нас зовет.
Робот стоял перед стальной дверью, не отличающейся от других таких же, одинаково темнеющих в белой стене подвала.
– Надо помочь мальчишке, – Бауэр достал из кармана скафандра резак. Металл у замка покраснел, потом стал белым. – Отойди-ка, – кинул Бауэр шахтеру. – Капли могут попасть.
Робот, чтобы не тратить времени даром, успел сбегать в дальний конец коридора и вернулся обратно.
– Подождем теперь, пока остынет.
– Некогда. – Шахтер ударил плечом в дверь.
Дверь отошла внутрь. Робот проскочил в щель и посвистывал, носясь между рядами сейфов. Он остановился у одного из сейфов, запустив тонкий щуп в отверстие замка.
– Выжги, – сказал Ренци.
– Не надо. Видно, сам знает, как открыть.
Робот жестом опытного взломщика осторожно поворачивал щуп в замке, прислушиваясь к еле заметному щелканью. Вдруг он отскочил и замер в двух шагах от сейфа. Дверь мягко отворилась.
Бауэр заглянул внутрь, увидел длинные, уходящие вглубь полки и сказал роботу:
– Тут без тебя не найти. Сможешь туда забраться, чтобы поискать папки, которые нас интересуют?
Робот ничего не ответил, но вытянул свой щуп и постучал по краю полки.
– Ага, спасибо.
Бауэр вытянул с полки три папки и отнес их к столу.
– Теперь помоги мне, – обратился он к шахтеру. – Я в ли-гонском не силен.
Шахтер, шевеля губами – он был не слишком грамотен – прочел наклеенные на папки этикетки.
– Вот эта, – сказал он, – наверно, эта. «Округ Манве. Объект ракетных войск управления безопасности. Совершенно секретно».
Бауэр развязал тесемки, скрепляющие папку, и вынул карту.
– Эта самая. Ты только посмотри, где у них главный вход!

4

– Катер? Я «Сегежа», – произнес капитан. – К вам идет Бауэр с картой подземной базы. Будет у вас через семь минут. Какие новости?
– Вас понял, вас понял, – ответил Баков. – Следов второго выхода не обнаружили. В пещере стреляли. На стук никто не отвечает.
– Ясно. Долго вам еще туда пробиваться?
– Полчаса.
– Может, все-таки взрывчатку применить?
– За ней дольше лететь на базу.
Баков переключился на катер Бауэра.
– Глеб! Это Баков говорит. Нашли?
– Нашли. Иначе не вернулись бы так быстро. Головастику благодарность – ни разу не ошибся.
– Есть второй ход?
– Есть, и совсем не там, где мы искали. Ближе к городу. Это была резервная ракетная база. Если верить карте, восемь ракет с ядерными боеголовками. В общем, через три минуты буду у вас. Готовь переходник.

5

На этот раз в кабинет к генералу Вапрасу вызвали обоих – Антипина и Снежину.
Генерал приказал солдату выйти. Потом светски улыбнулся:
– Я приношу мои искренние извинения господину… Антипину? Антипину. И госпоже Пановой. Мы допустили ошибку, более жестоко, чем требовалось, допрашивали вас. Но поймите меня правильно, обстоятельства военного времени не позволяют порой терять ни минуты. Тогда мы не располагали достаточными данными. Теперь мы ими располагаем. Больше того, мы убедились в том, что вы не старались сознательно ввести нас в заблуждение во время первого допроса. Но кто мог знать…
Генерал слишком длинными и не очень чистыми ногтями вытащил из коробочки на столе щепотку жвачки. Потом подумал и протянул коробочку Антипину.
– Простите, я забыл. Но вы, наверно, не жуете? Отвратительная привычка.
– Мы пускаем ртом дым, – мрачно произнес Антипин.
Ссадина на его щеке подсохла и саднила. На голове можно было прощупать основательную шишку – это когда его саданули головой об шкаф.
– Ртом дым – это очень остроумно, – согласился генерал. – И не сгораете? Весь огонь остается в вас?
Снежина представила себе капитана, у которого вместе с дымом изо рта вылетает огонь. Объяснять, что такое курение, никто генералу не стал.
– Итак… – Генерал поиграл коробочкой. – Наши разведчики проникли к вам в лагерь. Все узнали. Вернулись благополучно домой. Нам известны и ваши силы, и ваши возможности. Мы знаем теперь, что в военном отношении мы вас превосходим. В техническом – вы превосходите нас. Однако вы – наши гости. Может, и непрошеные и нежеланные, но гости. С гостями можно разговаривать и в случае необходимости можно просить их отправиться домой. Итак, я хочу поговорить с вашим начальником, капитаном… Загребиным и другим начальником, господином короной Аро. Я правильно произношу имена? Переговоры – лучший путь к взаимопониманию. Мы цивилизованные нации, и инциденты, которые произошли в недавнем прошлом, надеюсь, не повторятся.
– Как вы собираетесь вести переговоры? – спросил Антипин. Он генералу не доверял.
– Мы выпустим наружу госпожу Панову, и она обо всем договорится с вашим начальством.
– А я? А профессор Кори?
– Вы останетесь пока здесь. Осторожность необходима даже в общении с лучшим другом. Вы будете в качестве заложника. Так же, как и ваши остальные друзья.
Снежина вспомнила о маленьких фигурках в пещере.
– Они живы?
– Живы, здоровы и не испытывают никаких неудобств.
– Мы бы хотели их увидеть.
– К сожалению, это невозможно. Опять же из соображений безопасности. Так вы согласны? Если не согласитесь вы, я обращусь к вашим товарищам. Надеюсь, они будут сговорчивее. Вы же сами неоднократно указывали, что давно хотели встретиться с нами. Теперь мы сами предлагаем эту встречу.
– Соглашайтесь, Снежка, – решил Антипин.
– С одним условием, – сказала Снежина. – Если вы опасаетесь объединить нас с нашими товарищами, поместите Антипина вместе с профессором Кори. Он старый человек и плохо себя чувствует.
– Обязательно. Я вам торжественно обещаю это сделать. Как только Антипин вернется в свою комнату, к нему приведут старика.
Вапрас говорил серьезно и убедительно.
Снежина поднялась.
– Тогда не будем терять времени даром. Я готова.

6

Павлыш и Христо стояли в темной, заваленной хламом каморке. Света в ней не было, и только неровным прямоугольником виднелась щель, через которую они туда попали.
– Девкали, – позвал тихо Павлыш. – Девкали, кинь свою зажигалку.
– Держи. Что там?
– Пока не знаем.
Зажигалка стукнулась об пол рядом с Павлышом. Он нашарил ее рукой и, подняв с пола, зажег.
Неровный свет язычка пламени выхватывал из темноты тряпье, пустые ящики, свертки, коробки – это был какой-то склад. Павлыш запустил руку в два или три ящика, надеясь найти там оружие, но оружия в них не оказалось. Зато Павлыш нашел в углу комнаты два металлических стержня, которые могли при случае пригодиться.
Павлыш дал один из стержней Христо. Стержень был тяжелым и надежно оттягивал руку.
– Ты с ним поосторожнее. Можно и голову проломить.
Христо пробрался к двери. Попробовал ее открыть. Дверь была заперта снаружи.
– Ну что? – спросил Малыш из соседней камеры.
– Та же клетка, – ответил Павлыш.
– Ш-ш-ш, – прошептал Христо, – там за стеной, слышишь?
За стеной разговаривали по-лигонски. Можно было даже разобрать слова.
– Ну-ка, Девкали, быстро перебирайся к нам сюда, – прошептал Павлыш. – Давай я тебе помогу.
Через минуту Девкали, чуть не опрокинув громоздкий ящик, свалился на руки Павлышу. Тот провел его к стене. Девкали приложил к ней ухо. За стеной шел спор.
– Вот что, – говорил высокий сухой голос. – Я отпускаю сейчас эту женщину и считаю, что мы можем полностью на нее положиться. Она ничего не подозревает.
– Не поздно ли вы решили, Вапрас? – перебил его густой, будто задыхающийся бас.
– Почему поздно?
– Они уже нашли наш главный вход. Не знаю, как это им удалось, но они его нашли. Они кружатся над ним, и пройдет всего несколько минут, прежде чем они его заметят. Они знают, где вход.
– Ну и что это меняет?
– Многое. Как только они нас запрут с двух сторон, мы попались в мышеловку.
– Они будут осторожны. Пришельцы уже потеряли половину экипажа. А на бывших мертвецов они положиться не смогут. Мертвецы перейдут на нашу сторону.
– И в этом я не уверен, генерал, – произнес сомневающийся бас.
– Я не люблю, когда мне возражают. Даже вы.
– Нас немного осталось, возражающих.
– Через день в наших руках будут дезактивирующие установки и шестьдесят простолюдинов. И корабль. Мы не только вернем себе планету, но и выйдем в космос.
– Хорошая идея, генерал, но рискованная.
– Мы уже привыкли рисковать. И терять нам нечего.
– Есть другой вариант, Вапрас.
– Какой?
– Договориться с пришельцами. Согласиться на их помощь. Перейти в купол. А потом, когда они улетят…
– Во-первых, они могут вообще не улететь. Во-вторых, в куполе у нас отберут оружие и поставят над нами простолюдинов. Не исключено, что вообще нас уберут. Я бы на их месте это сделал. Мы слишком опасны. Мы волки в стаде ягнят, которое они вырастили. Нет, компромиссов быть не может. Или мы, или они – на планете и тем и другим места нет. Слава солнцу!
– Слава солнцу! – нестройно поддержали три или четыре голоса.
За стеной все смолкло. Девкали уже было выпрямился и повернулся к Павлышу, чтобы передать ему содержание разговора, как незнакомый голос сказал:
– И зачем вы отпускаете женщину?
– Без вас знаю, – резко возразил сухой голос Вапраса. – С женщиной легче справиться. Группу для переговоров на корабле поведете вы, генерал.
– Слушаюсь, – ответил бас, который сомневался.
– Бессмертный возглавит боевой отряд для взятия купола. С ним я отправляю восемь солдат. Этого достаточно. Одеть их в те скафандры, которые захвачены у противника. Всем не хватит. Ну, уж как придется. Один скафандр останется здесь. Для меня.
– Почему один?
– Так я сказал. Я остаюсь здесь. Со мной три солдата и, разумеется, оба механика. К сожалению, вчера пришлось убрать нашего старого товарища. Но вы понимаете, другого выхода у нас не было. Он струсил. В составе посольства на корабль идете вы, генерал, и пять солдат. Оденьтесь из неприкосновенного запаса. Полковник, где ваши новые сапоги? Итак, на корабль проходят семь человек. Остальные незаметно двигаются к куполу, где их встречает наш человек. Наш человек в куполе – Бессмертный знает его хорошо – должен организовать помощь. Он же постарается вывести из строя сигнальные устройства. Никого без необходимости не убивать. Когда мы захватим корабль, может последовать карательная экспедиция. В случае карательной экспедиции нам нужны будут ценные заложники, которыми мы откупимся. Тогда они оставят нас в покое. Мы даже можем выторговать себе какую-нибудь помощь. Но это дело будущего. Генерал, собирайтесь. Вы знаете, что надо им говорить. Главное – затяните переговоры. С солнцем!
– С солнцем!

7

Генерал с плоским, скучным лицом и большой головой, которая казалась пустой, так густо резонировал в ней его басистый голос, неуклюже подсадил Снежину на дрезину. Сзади взобрались солдаты.
Черный ящик лингвиста перекочевал от Вапраса на грудь плосколицему генералу.
Когда дрезина, дребезжа, поехала по ржавым рельсам, Снежина спросила:
– Откуда у вас лингвист?
– Вы имеете в виду это? Когда-то давно. Еще раньше. Нашли в холмах мертвеца. Из ваших, но с четырьмя пальцами. Взяли у него пистолет и эту штуку.
Снежина вспомнила, как ушел Ранмакан.
Километра через три-четыре дрезина остановилась перед стальными дверьми. Один из солдат повернул колесо, и двери со скрежетом разошлись.
– Скафандр ваш здесь, – показал генерал. – Познакомьтесь, отрядник Мокли из Прапве.
Худой офицер переломился в поклоне.
– Где они? – спросил генерал у офицера. Он не знал, что Снежина немного понимала по-лигонски.
– Уже здесь. Недавно приземлились.
– Пошли.
Делегация пещеры быстро напялила примитивные антирадиационные костюмы. Дрезина зацокала по рельсам, убегая обратно в глубь туннеля. Открылись вторые ворота. За ними – снова туннель. По середине туннеля также бежали рельсы, но они покрылись густой ржавчиной – видно, никто их не использовал. Генерал торопил Снежину. Он шел быстро, тяжело дыша. Что-то случилось там, у входа, отчего делегация должна была поторопиться. Солдат, тащивший рацию, все время спотыкался и отставал. Генерал обернулся и, не замедляя рысцы, прикрикнул на него. Солдат, прихрамывая, догнал генерала.
Влево от туннеля отходил широкий ход, и рельсы сворачивали туда. Снежина на ходу заглянула в него, но генерал подтолкнул ее в спину.
– Секрет, – сказал он. – Наш секрет.
Впереди показалась каменная стена, перекрывающая туннель. В центре ее одна из плит отошла в сторону, как только обогнавший генерала солдат перевел рычаг на пульте.
В квадрат входа ворвались северный ветер и мелкие капли дождя. Генерал высунул голову наружу. Пробормотал что-то себе под нос и обернулся к Снежине:
– Проходите.
Снежина переступила через высокий каменный порог и оказалась на свободе.
Выход из туннеля находился на усыпанном камнями склоне холма. Впереди были холмы поменьше. Они мягкими увалами спускались к далекому сумеречному морю и кучке домов на его берегу, за которыми, маленький отсюда, возвышался диск «Се-гежи». Перед ними был Манве.
– Посмотрите направо, – велел генерал.
Снежина повернула голову. Совсем недалеко, метрах в пятидесяти, на земле лежал катер с «Сегежи» и рядом с ним, чуть приподнявшись над землей, висела спасательная лодка.
Снежина подняла руку, и тут же включилась связь в ее скафандре.
Хриплый усталый голос Бакова произнес:
– Снежка Панова, это ты?

8

– У них народу немного осталось, – сказал Павлыш. Он тщетно старался расшатать концом стержня стальную дверь.
– А нам от этого легче? – спросил Христо.
– Ага. – Павлыш бросил на пол стержень. – Надеюсь, что легче. Для этого надо забраться обратно. В камеру.
– Что ты задумал? – спросил из щели Малыш.
– Попробуем постучать в дверь. Посильнее. Вряд ли у них осталось много часовых. Кори писал, что их всего человек двадцать. А это значит, что, кроме Вапраса и двух-трех солдат, все ушли.
– Если будем стучать, одного хватит, чтобы всех нас перестрелять, – проговорил Девкали.
– А почему он должен стрелять? Мы попросим воды. Теперь у нас есть оружие. – Павлыш поднял стержень с пола и подкинул его. – Есть другие предложения? Я с удовольствием выслушаю.
И в тот же момент, будто кто-то подслушал Павлыша, по коридору прокатился гул.
– Слышите? – спросил Малыш из соседней камеры. – Колотят, как будто услышали, что мы говорим.
– Кто-то из наших, – решил Павлыш. – Снежина или Антипин. Как бы узнать, какая это камера?
– Не узнаешь, – ответил Малыш.
– Стой! – Павлыш схватил за руку Христо, который уже поднял кулак, чтобы ударить по двери. – Я же объяснил, надо сначала вернуться в нашу камеру. Как мы могли здесь очутиться?
Стук прекратился. Через минуту снова отдаленно бабахнул стальной гул, потом опять утих.
Павлыш подошел к щели, подтянулся и с помощью Малыша перебрался в свою старую камеру. Потом втянул Девкали и Христо.
– Все в сборе? – спросил он. – Начинаем. Оружие спрятать. Как там?
– Молчат, – сказал Малыш. – Ну, сейчас мы как дадим по двери – сразу отзовутся.
Он первым пропрыгал к двери на одной ноге и ударил по ней кулаком.
…Когда Снежину увели, Антипин подождал еще несколько минут, приведут ли в камеру Кори – Вапрас обещал. Но в коридоре было тихо, будто все покинули подземелье. Антипин подошел к двери и постучал. Долго никто не шел. Наконец дверь со скрежетом приотворилась, и охранник, стоя в коридоре, кинул:
– Чего тебе?
– Где профессор Кори? Мой друг? Где он?
– Какой еще Кори? Позвоню генералу. Погоди.
Вслед стражнику неслись удары в дверь.
Он позвонил генералу. Генерал был у себя.
– Господин Вапрас, – сказал стражник, – тут один из заключенных требует какого-то Кори. Что делать?
– Делай что хочешь. Надоест – заткни глотку.
Стражник вернулся на пост к столику возле тамбура, присел. Хотелось спать. Солдату последнее время всегда хотелось спать. Стук в дверь, гулко носившийся по пустому коридору, раздражал и мешал сну. Солдат поглубже опустил на уши каску, но и это не помогало. Солдат не хотел затыкать глотку пленному. Воевать с ними – дело генералов. А то потом тебе же будет хуже. Но стук мешал спать. Стук бил по голове, и от него мозги становились еще жиже. Стук надо было прекратить. Так с ума можно сойти. Солдат встал и пошел к беспокойной камере.
– Ну, замолчал бы, – произнес солдат, надеясь еще как-то договориться с пленником. – Я ж тебя предупредил. Голова раскалывается.
Пленник выслушал слова солдата и снова начал говорить про своего Кори.
– Ну, тьма с тобой!
Солдат открыл дверь, вошел в камеру. Пленник с большим кровоподтеком на щеке говорил какие-то угрожающие слова, обижался. Солдат посмотрел на него с некоторым сочувствием, хотел было даже уйти и оставить его в покое, но тут представил, как снова понесется по коридору назойливый стук, и неуловимым профессиональным движением ударил пленника по голове загнутой рукоятью автомата. Пленник только успел приподнять руки и мягким мешком упал на пол. Солдат нагнулся, приподнял веко – жив. Солдат сходил на пост, принес оттуда веревки, связал пленнику руки и ноги, сунул в рот кляп. Делал он это быстро и привычно, вернее, он даже и не замечал собственных действий: руки сами связали пленного. Уж столько раз приходилось до войны это делать.
Выключил свет в камере – пусть спит.
Солдат выпрямился. Теперь можно вернуться на свой пост и чуть подремать. Неизвестно, что случится через полчаса. Может, ночью и выспаться не удастся.
И тут же, будто кто-то издевался над ним, солдат услышал, как в другом конце коридора раздался гул. Там тоже били по двери кулаком.
«Ах, так!» – разозлился солдат.
Он подхватил автомат и, не запирая камеры – куда денется пленный? – побежал, топая тяжелыми башмаками, к другой двери. Он им сейчас покажет! Они у него все замолчат. Солдат держал автомат за дуло и размахивал прикладом. Сейчас он им даст!
Солдат забыл, что в той камере был не один заключенный, а четверо. Солдат безопасности никогда не должен выпускать из виду таких вещей. Никогда. Это может плохо кончиться. Но голова так болела и злость была настолько безудержной, что он распахнул с разбегу дверь в камеру, ворвался внутрь и только хотел опустить автомат на вставшего перед ним пришельца, как кто-то ударил его по голове.
Солдат попытался обернуться, чтобы увидеть нападавшего, все еще не понимая, откуда тот мог взяться, как второй удар железным стержнем лишил его сознания.
Автомат выскочил из руки и, задев Павлыша, отлетел в угол.
– Я, кажется, убил его, – произнес Девкали тихо. – Я его, кажется, убил.
Девкали опустился на колени и дотронулся до головы солдата.
– Малыш с Девкали останутся здесь, – распорядился Павлыш. – Малышу лучше отдохнуть. И заодно посмотрите, что там с солдатом.
Павлыш подобрал автомат.
– Как он стреляет? – спросил он Девкали. – Я еще с такими штуками не сталкивался.
Девкали, не вставая с колен, принял автомат из рук Павлыша и повернул узорчатую рукоять предохранителя.
– Здесь нажмешь. Должно быть семьдесят патронов. Солдат, кажется, живой. Сердце бьется.
– Ну и хорошо. Ты не расстраивайся, Девкали. Если бы ты его не ударил, он бы из моего лица сделал лепешку. Не пожалел бы.
– Да, я понимаю, – ответил Девкали. – Я это всегда понимал. Но я еще ни разу не ударил человека.
– Вот вас и били, – бросил Павлыш, выходя в коридор.
– Вы изменились, доктор, – сказал рассудительный Христо, догоняя Павлыша.
Павлыш поморщился и ничего не ответил. Он шел, осторожно наступая на пятки и прижимаясь к стене. Автомат непривычно давил на руку.

9

Правая стена коридора была пуста. Левая тянулась бесконечной вереницей дверей. Кое-где от коридора отходили отростки, в которых тоже прятались двери, и там тоже было тихо.
В конце коридора виднелась дверь в шлюзовую камеру. У двери стоял столик, на нем лампа, полевой телефон.
– В случае чего, выбираться будем через пещеру, – сказал Павлыш.
– Она же засыпана.
– Но, может, наши уж прошли туда.
Донеслось тихое дребезжание. Звонил телефон.
– Бежим обратно, – прошептал Христо. – Сейчас они придут проверять пост.
– Нет, этим мы ничего не добьемся. Идем дальше.
Павлыш постучал в дверь третьей камеры.
Телефон не переставал звонить.
– Христо, сбегай за Девкали, пусть подойдет к телефону. Быстро.
Христо застучал ботинками по коридору. Телефон замолчал. Павлышу показалось, что прошло минут пять. На самом деле не прошло и минуты, как появился Девкали.
– Что так долго?
– Я сразу, – удивился Девкали. – Что-нибудь случилось? Христо влетел и говорит: «Скорее к доктору».
– Я хотел, чтобы ты подошел к телефону.
– Опасно, – сказал Девкали. – Они здесь наверняка друг друга по голосам знают.
– А где Христо? Остался с Малышом?
– Да.
Павлыш постучал ногтем по следующей двери и прислушался, чуть наклонив голову.
– Пока все камеры простучишь, солдаты сбегутся.
– Молчи. Кто-то идет.
За поворотом коридора – он угадывался по пятну желтого света, падавшего на пол главного туннеля, – шлепали осторожные шаги. Человек, приближавшийся к коридору, не хотел, чтобы его обнаружили. И если бы не мертвая тишина подземелья, где слышно было бы, как летит муха (правда, мух здесь давно уже не было), пленники ничего бы не ощутили.
И тут, заглушив шаги, снова задребезжал телефон.
– Подойти? – спросил Девкали.
Павлыш отрицательно покачал головой. Путь к телефону лежал через светлое пятно бокового коридора, в котором был некто.
– Если один из них, – прошептал Павлыш, прижав губы к самому уху Девкали, – он подойдет к телефону.
В светлом пятне на полу показалась тень человека. Тень на секунду замерла, потом закрыла собой пятно света – человек входил в главный туннель. Павлыш и Девкали прижались к стене, стараясь врасти в нее.
Человек шагнул в главный туннель и прошел к телефону. Поднял трубку и произнес:
– Слушаю.
Это был не солдат. Даже в слабом свете туннеля было видно, что он одет в измазанный жирными пятнами, кое-как заштопанный, ветхий комбинезон. На спине светлела большая квадратная заплата. Человек горбился и при ходьбе приволакивал ногу.
– Да, – сказал человек, – все в порядке. – Он повесил трубку и обернулся. – Опустите автомат. Я вас вижу. У меня нет оружия.

10

Человек подошел поближе. Павлыш не опускал автомат, но человек не замечал направленного на него дула. Он шел, опустив руки, и они безжизненно болтались при каждом шаге. Не доходя нескольких метров до пленников, он остановился, потому что его охватил приступ кашля. Человек зажимал рот ладонью, чтобы кашель не так громко разносился по туннелям, и страшно было смотреть, как сотрясалось его тело от воздуха, рвущегося из легких.
Человек сплюнул на пол сгусток крови и, опершись о стену, тяжело дышал. Отдышавшись, он хрипло сказал:
– Здесь плохой климат. Здесь все скоро умрут.
– Кто вы? – спросил Девкали.
– Зачем вам мое имя? Я – простолюдин, механик. Кому-то нужно чистить нужники и водить дрезину. Раньше нас было много, таких, как я. Нам обещали жизнь. Осталось двое. Всего двое. Я пришел вам помочь. Мы давно думали взорвать все, чтобы не осталось ни их, ни нас. А теперь я знаю. Я видел, что появились ваши. Я пришел говорить. Вапрас хочет убить ваших. Я слышал. – Простолюдин вытащил из кармана пистолет. – У меня есть патрон. Я хочу наверх.
– Но тут еще есть наши. И мы должны сначала найти их.
– Нет, – ответил механик. – Их нет. Женщина уехала наверх. Они взяли ее с собой. Еще одного убили.
– Но мужчин было двое.
– Может, убили двух. Больше никого нет.
– Он ошибается, – не поверил Павлыш. – Зачем им было убивать?
Механик попытался улыбнуться, и губы его разъехались в стороны, приоткрыв беззубые десны.
– Они даже своих убивают. Как звери в яме. И ваших тоже. Им никого не жалко. Сегодня Вапрас убил генерала. Генерал хотел, как и я, бежать.
– Кто-то стучал, – сказал Девкали механику.
– Нельзя ждать, – продолжал настаивать механик. – Сейчас звонил Вапрас. Я сказал, что все в порядке. Вапрас проверит еще раз и пришлет солдата или сам придет.
– Много еще осталось солдат?
– Один у главного входа, один стережет пещеру наверху в пулеметном гнезде. Но он больной. И мой товарищ на дрезине. Он тоже совсем больной. Но Вапрас здоровый. Если он узнает, он всех убьет.
– Вот что, – решил Павлыш. – Вы идите к нашим и попытайтесь соорудить какие-нибудь носилки для Малыша. Я пройду еще вдоль дверей. Антипин должен быть где-то здесь. Ведь стучали же.
Павлыш, проводив глазами Девкали и плетущегося за ним механика с пистолетом в повисшей руке, прошел до конца коридора, стуча в двери костяшками пальцев. Если дверь была не заперта, он приоткрывал ее и заглядывал внутрь. Но не особенно вглядывался, потому что искал запертую дверь. Дверь, в которую стучал Антипин. Павлыш дошел до камеры, где лежал на полу связанный старший механик. Дверь в нее была приоткрыта. Он на всякий случай заглянул внутрь. В камере было темно, и Павлыш прикрыл дверь снова.
Он дошел до последней двери в коридоре, когда услышал шум в другом конце туннеля. Из камеры вышли Девкали и Христо. Малыш прыгал между ними, обняв их за шеи. Сзади шел механик с пистолетом.
Снежина, по словам простолюдина, уехала на «Сегежу». Снежина в безопасности. Кори убит. Антипина нигде нет, но, возможно, он тоже погиб. Больше в подземелье делать нечего. Скорее на корабль! И все-таки Павлыша не оставляло неприятное чувство. Может быть, Антипин находится в какой-нибудь дальней камере?
– А другой наш человек не мог уехать вместе с женщиной? – спросил Павлыш.
– Нет. Я вез ее на дрезине до самого главного входа.
Механик подошел к столу и нажал на нем кнопку.
– Что он делает?
– Отключаю сигнализацию, – ответил механик. – Если не отключить, то, когда тамбур будет открываться, начнется тревога. Я давно здесь. Я все знаю. Я больше года не видел солнца. У солдат и генералов есть антирадиационные костюмы. У нас нет.
Механик опустил вниз крайний рубильник. Двери тамбура разошлись. Механик вошел первым и включил свет. Снова зазвонил телефон. Механик хотел было вернуться, но Павлыш остановил его.
– Некогда. Скажи ему, Девкали, что, если он снова подойдет к телефону, Вапрас все поймет.
Механик с этим согласился.
Девкали подошел к стенному шкафу, открыл его. В нем висело два лигонских антирадиационных костюма. И все.
– Они спрятали наши скафандры, – сказал Христо. – Нам не уйти.
– Уйдем, – сказал Павлыш, снимая один из лигонских скафандров и протягивая его Девкали. – Наденешь этот. Второй отдадим нашему проводнику.
– А как же мы? – спросил Христо.
– Так доберемся. Придется поболеть.
– Уровень же радиации смертельный.
– Я врач – накормлю тебя лекарствами, поваляешься с недельку в госпитале, и все пройдет. А если не хочешь – убьем тебя и снова оживим. Уже без лучевой болезни. Я шучу… в любом случае путешествие неприятно, но не смертельно. Вылечить можно. Другое дело – наши хозяева здесь. Их надо защитить.
– Возьмите мой скафандр, – предложил Девкали. – Я не боюсь смерти.
– Еще чего не хватало, – обиделся Христо.
Механик держал скафандр в руках, далеко отставив от себя, будто тот был заразным.
– Я пойду просто так, – решил он. – Я уже больной. Мне все равно. Я хочу только увидеть солнце.
Девкали подошел к Малышу.
– Наденьте, – сказал он. – Вы раненый, вам это особенно опасно.
Малыш отрицательно покачал головой.
– Девкали прав, – подтвердил Павлыш. – Вообще-то костюм больше нужен тебе. Я не мог этого сказать, но Девкали прав.
Малыш улыбнулся:
– Я и так никуда не гожусь. А кроме того, я хочу, чтобы меня освободили от вахт и я лежал в госпитале и читал книги. Вот так. Пошли?
– В госпитале ты и так належишься, – пообещал Павлыш. – Это я тебе гарантирую. И хватит разговоров. Костюмы надевают больные – Малыш и наш друг.
– Внимание, – послышался голос, сухой голос Вапраса. – Тревога. Совершена попытка к бегству. Приказываю задержать и в случае сопротивления уничтожить…
Механик уже открыл внешнюю дверь тамбура – впереди был туннель, который вел в пещеру.
Павлыш и Христо подхватили Малыша и побежали по туннелю. Сзади, догоняя, грозя, выла сирена.
– Ничего, – бормотал Малыш, прыгая на одной ноге, чтобы Павлышу и Христо было легче нести его, – это все блеф. У него нет людей. Ничего он нам не сделает.
Не доходя до последних дверей, механик вдруг открыл незаметный люк в стене и, приказав жестом остальным оставаться на месте, исчез в нем.
– Что это? – удивился Малыш. – Неужели струсил?
– Нет, – сказал Павлыш, прислоняясь к стене, чтобы отдышаться. – Кажется, я догадываюсь, в чем дело. Там должен быть пулеметчик, который держит под прицелом пещеру. Нам все равно не пройти, если его не убрать. Ждите.
Ждать пришлось недолго. Раздался легкий треск, будто разорвали материю. Потом люк снова открылся, и из него тяжело, ногами вперед, выкарабкался механик. В одной руке у него был пистолет, в другой – легкий пулемет. Он передал его Дев-кали и, не говоря ни слова, подошел к рубильникам последних ворот.
– Опять война, – произнес Девкали в отчаянии. – Нас же всего несколько человек на планете! И опять война, опять мы убиваем друг друга.
Рубильник подался, и створки двери начали медленно разъезжаться в стороны.
За ними виднелась черная щель последней камеры. Лестница. Над ней плита. Механик включил второй рубильник. Плита дрогнула, приподнялась и вдруг застыла.
Погас свет. Вапрас отключил энергию пещеры.
В абсолютной темноте, сдавленные тесной лестницей, беглецы оказались в ловушке.
Слышно было только, как тяжело дышат люди, как звякнул о камень автомат…

11

– Что же теперь? – прошептал Малыш. – Обратно? Как ты думаешь, Слава?
– Погоди, – ответил доктор. – Девкали, спроси у него: наши были в пещере?
– Да, – ответил механик. – Они взорвали завал, но внутрь не заходили.
– Пропустите-ка меня. Я хочу добраться до люка.
Павлыш нащупал пальцами щель и, наклонив голову так, чтобы рот оказался выше уровня пола, крикнул:
– Эй, кто живой? На помощь!
Пещера молчала.
Павлыш сказал вниз, в дышащую тесную темноту:
– Дайте мне автомат.
Он просунул в щель дуло и дал очередь. Пули гулко и звонко застучали, разбивая сталактиты.
Люди под плитой затаили дыхание. Звякнуло у входа в пещеру, и тяжелые шаги – один, другой, третий – забухали по камням. Кто-то тяжелый и осторожный шел к плите. Луч света скользнул по полу и задел приподнявшийся камень. Павлыш зажмурился. Шаги остановились рядом. Два металлических пальца захватили край плиты и медленно оторвали ее от земли.
Камень гулко упал на пол. Луч фары обшарил узкое, забитое людьми пространство, и двупалая рука опустилась вниз, чтобы помочь им выбраться наружу.
– Не бойся. – Христо, к которому вдруг вернулось обычное хорошее расположение духа, похлопал по плечу сжавшегося в комок механика. – Рабочий робот. Его, видно, оставили здесь.
Христо был прав. Робота, который освобождал от завала вход в пещеру, Баков не стал брать обратно на корабль. Он его оставил здесь на всякий случай. Баков был, как всегда, предусмотрителен.
В холмы уже пришла ночь, мрачная, дождливая ночь, и ветер скатывался вниз по ложбине, к Горному саду.
Христо поднял воротник комбинезона, чтобы меньше капель попадало на него, и прикрыл руками голову. Малыша нес робот. Механик шел рядом с Девкали и повторял:
– Я больше года не видел моей земли. Больше года. Здесь идет дождь.
Механик спотыкался, и Девкали пришлось взять его за руку, чтобы тот не упал.
Внизу на поляне в Горном саду стоял вездеход.
– Придется тебе, старик, остаться здесь, – сказал Павлыш роботу. – Боливар шестерых не вывезет.
Робот ничего не ответил. Он не читал книг. Робот остался стоять среди делянок, и задние огни уходящего вездехода отразились на мокром металлическом теле.

Глава девятая. Да будет мир!

1

– Едут, – известил Загребин. – Полномочная делегация. И Снежка.
– А остальные? – спросил корона Аро. Он отлично знал, что остальные остались в пещере, и задал этот вопрос специально, чтобы напомнить капитану, что до счастливого конца далеко. – Я пойду к себе, – сказал корона Аро. – Не стоит им показываться. Напугать их мной особенно не напугаешь. А если даже и напугаешь, будет еще хуже. С вами они будут говорить как равные. Главное – никаких конфликтов. Что мы знаем об этой планете? Ничего. Ровным счетом ничего. Это их мир. Впрочем, за корабль отвечаете вы, и я не вмешиваюсь. Только, пожалуйста, помните…
– Помню, – ответил капитан несколько резче, чем ему хотелось бы. Он волновался за своих никак не меньше короны и, соглашаясь с представителем Галактического центра, оставался при особом мнении.
В дверях Аро задержался. Он пропустил вошедшего шахтера Ренци. За шахтером шел потускневший за последние часы патриций с большим листом бумаги в руке. Корона Аро остался стоять у двери.
– Капитан, – начал шахтер, – мы пришли просить оружие.
– Погоди, – дернул шахтера за рукав патриций. – Разрешите я. Мы как представители правительства планеты Муна, решившие раз и навсегда запретить войны, просим у вас оружие. «Почему?» – спросите вы, и вопрос будет закономерен. Закономерен будет и наш ответ. Мы просим оружие, чтобы не было войны – у нас здесь дети. Я зачитаю обращение нашего Совета к кораблю пришельцев «Сегеже» и представителям Галактического центра.
– Ладно, – сказал шахтер Ренци. – Он у нас законник. Он вам бумагу оставит. Мы узнали тут, что сюда летит их делегация.
– Да, – подтвердил капитан. – Небольшая делегация. Пять человек или семь. Они будут вести с нами переговоры о возвращении наших пленных.
– Если бы об этом только, но тогда отпустили бы, и все. Или вообще в плен не брали. Значит, не о пленных будет разговор. Им из пещеры выбраться нужно. И желательно господами. Мы им не верим.
– Мы им абсолютно не доверяем, – кивнул патриций. – Об этом я написал в обращении.
– Я не могу дать оружие, – ответил капитан. – По двум причинам. Во-первых, я не вижу опасности для корабля и купола. Во-вторых, оружия на корабле просто нет. Мы не военный корабль.
– Значит, не хотите? – убежденно произнес Ренци. – А сколько вас здесь осталось? Кто в плену, кто на вахте, и оружия нет. Да вы понимаете, что они будут разговаривать с вами только до тех пор, пока будут думать, что вы сильнее? Пошли, патриций.
Ренци повернулся и вышел из комнаты. Патриций положил на стол петицию.
– Ну вот, – заговорил Кудараускас, который до этого молча сидел у экрана, на связи с катером Бакова, – сначала Совет принимает постановление об отмене всех войн, а потом требует оружие для войны.
– Они правы. И они лучше нас знают, с кем мы имеем дело.
– Капитан, – сказал все еще стоящий у двери корона Аро, – вы дали горячности увлечь себя. Нельзя решать космические проблемы со своей человеческой точки зрения. Вы чувствуете симпатию именно к той группе людей, в спасении которых вы принимали участие. Люди, находящиеся в подземелье, не меньше спасенных вами заслуживают жизни. Основное требование галактических экспедиций – не вмешиваться, никогда не вмешиваться во внутренние дела других миров. Любое вмешательство чревато нарушением естественного хода развития цивилизации. Вы это знаете, и я это знаю, и Кудараускас это знает, но когда мы доходим до дела, оказывается, что личные сомнения и склонности перевешивают. А если бы жители Муны не были так похожи на людей? Если бы были отвратительны вам, как мы, например, стали бы вы так же волноваться об их судьбе?
– Да, – решительно произнес капитан, – вы знаете, что стал бы. Кстати, вы мне не отвратительны.
– Я тоже погорячился. Извините меня капитан, – сказал Аро и покинул мостик.
– Они на подлете, – предупредил Кудараускас.
На небольшом экране появился повисший над «Сегежей» диск катера.
– Ну, как там у вас, Баков? – спросил капитан.
– Встретьте нас у входа.
– Хорошо.
Загребин обернулся к Кудараускасу.
– Останешься здесь, Зенонас. Мы будем разговаривать с ними в кают-компании. Со мной будут Бауэр и Баков. Включи внутреннюю связь, чтобы быть в курсе всех разговоров. Посматривай на купол. Система сигнализации в порядке?
– Угу. Только что проверял.
– Ну, я пошел. В самом деле, встречу их у люка.

2

Встреча была похожа на официальную встречу глав дружественных (или недружественных) держав, как их изображали в учебниках истории.
Загребин занял свое место за обеденным столом, во главе его. По правую руку от него сел Баков, по левую – шахтер Ренци и Пирра. За Баковым сидел Бауэр.
Басистый генерал, глава делегации подземелья, сидел на другом конце, рядом с ним был отрядник в поношенной форме. В дальнем конце кают-компании на диванчике устроились патриций и солдат из генеральской свиты при рации, которую он поставил на шахматный столик.
Снежина, у входа поздоровавшись с капитаном, попросила разрешения привести себя в порядок. В каюте ее уже ждали тетя Миля и корона Вас со снадобьями и пилюлями, до которых он был большой охотник.
Снежине не хотелось выгонять из каюты друзей, и она разделась в душевой за матовой занавеской. Раздеваясь, выкидывала в каюту вещи и все не могла остановить улыбку, согнать ее с лица: она была дома, и звон стакана, в котором толстый корона Вас размешивал свои снадобья, и громкие вздохи тети Мили были замечательным доказательством тому, что на самом деле никакого подземелья не существовало, что землистые лица обитателей пещеры только померещились ей.
– Тетя Миля, – попросила Снежина, – будьте добры, достаньте белье из верхнего ящика и брюки, форменные брюки, они где-то внизу лежат, точно я не помню.
Горячие струи воды приятно впивались в тело, и было мирно и приятно, и из тела уходила бесконечная пещерная усталость. И Снежина поняла вдруг и ясно увидела, как Антипин и Кори сидят на холодном каменном полу камеры и ждут, когда их освободят.
Снежина схватила повешенные тетей Милей за занавеску вещи, выключила воду, оделась и, на ходу проглотив – зачем обижать корону Вас? – неприятное на вкус снадобье, побежала в кают-компанию.
Процедура взаимного представления и рассаживания по местам заняла несколько минут, и поэтому, когда Снежина вошла в кают-компанию, переговоры еще только начинались.
– Садись сюда, – пригласил Загребин, показывая на свободное место на нейтральной территории между двумя делегациями.
Снежина села между офицером-отрядником и Бауэром и вспомнила почему-то, как недавно в этой же кают-компании происходило представление других инопланетных гостей. И те были куда более чужими и незнакомыми, чем эти. А сейчас корона Аро сидит наверняка на мостике рядом со своим всегдашним оппонентом Кудараускасом, и они слушают, не пропуская ни слова, все, что говорится в кают-компании, а корона Вас поплелся в буфетную вслед за тетей Милей, чтобы помочь ей приготовить чай для гостей. А здесь они сидят друг напротив друга, и напряжение людей, которые не знают, попали они в гости или в ловушку, ясно читается на их бледных, землистых лицах.
– Мы хотели бы узнать о судьбе наших товарищей, которые попали к вам в плен, – говорит капитан ровным голосом, и Снежина возвращается к реальности.
Черная коробочка на груди генерала вздрагивает. У генерала объемистый живот, множество знаков и значков на мундире и плоское лицо того неестественного синеватого цвета, которое принимают бледные лица под люминесцентной лампой.
– Вы не правы, – отвечает генерал. – Они не в плену. Они заложники. Мы не знаем, можем ли верить вам. Как только мы убедимся в том, что верить можно, мы выпустим ваших людей. Они находятся в безопасности. Женщина, сидящая за этим столом, может подтвердить мои слова.
Снежина кивнула. Потом спохватилась.
– Антипина били. Где остальные, я не знаю.
– Он сам ударился об стол, – возразил генерал. – Мы никого не бьем.
– Ложь это, – говорит зло шахтер Ренци. – Меня самого не раз били.
– Мы согласились терпеть ваше присутствие в комнате, потому что это было условием переговоров, которое поставил нам капитан Загребин. Однако в переговоры с простолюдинами мы не вступаем. – Генерал сжал кулаки.
– За этим столом, – произносит капитан тем же ровным голосом, – все имеют право говорить.
– Тогда буду молчать я, – настаивает генерал.
– Ладно, я уйду, – решает Ренци. – Мне здесь делать нечего. Пусть останутся Пирра и патриций.
И, не слушая возражений капитана, Ренци покидает кают-компанию.
Патриций занимает место шахтера за столом и разворачивает перед собой бумаги, исписанные его ровным, красивым, с завитушками, почерком.
– Со мной говорить можно, – заявляет он. – Я по происхождению патриций, хотя мы это и отменили.
– Посмотрим. – Генерал смотрит на патриция тяжелым долгим взглядом, будто запечатлевает его портрет.
Теперь патрицию никуда не скрыться от генерала. Патриций понимает это, осторожно касается локтем Пирры. Так надежнее. Патриций выбрал союзников.
– Простите. – Генерал смотрит на часы. – Мне нужно выйти на связь с моим центром.
Он встает, подходит к рации и отбивает условный знак. Снежина ясно видит Вапраса, сидящего в своем кабинете.
– Итак, – генерал возвращается на свое место, – мы хотим узнать, зачем вы к нам прилетели и чего хотите.
Загребин говорит вкратце о существовании Галактического центра, о вспышках, засеченных астрономами, о разведдиске и о том, как «Сегежа» попала на Муну. Он говорит и об аппарате Вас. Он ничего не скрывает. Он даже говорит о том, что на планете, под куполом, создан свой Совет, который и управляет Муной.
– А дальше? – спрашивает генерал.
– Дальше? В скором будущем – я думаю, через несколько дней – сюда прибудет другой корабль.
– Такой же, как ваш?
– Нет, автоматический, без людей. Он привезет дополнительные дезактиваторы. К этому времени люди смогут кое в чем себя обеспечить.
– Это все интересно, – говорит генерал. – А дальше? Что будет с вами?
– Мы улетим отсюда. Мы улетим, как только нам представится возможность. Но мы будем прилетать, когда это понадобится жителям Муны. Мы хотим помочь вам уничтожить следы войны, мы должны установить здесь хотя бы еще один аппарат по оживлению людей.
– Теперь мы подошли к самому главному, – произносит генерал. – К тому, зачем я сюда пришел. До того как вы прилетели сюда, на планете существовало правительство.
– Мы плохо служили народу, – неожиданно для самого себя вмешался патриций. – Мы погубили планету.
– Это не наша вина, и не нам сейчас ее обсуждать, – оборвал генерал. – Всем ясно, что такое больше не повторится, раз мы уничтожили наших врагов.
– Разрешите справку… – сказала Пирра. Она молчала до сих пор, не в силах побороть унизительного чувства страха при виде этой формы, этих уверенных в себе людей – хозяев планеты. Она не могла избавиться от страха, животного, бессмысленного страха, рожденного воображением, которое показывало ей будущее, где генералы снова станут господами Муны. – Разрешите справку… – Пирра обращалась к капитану, и тот кивнул. – Под куполом живут два человека, по национальности пьи. Мы найдем и других… Один из пьи – член Совета планеты.
Пирра замолчала. В конце концов, то, что она сказала, не играет особой роли. Особенно сейчас, когда там у них Девкали.
– Та-ак, – отозвался генерал. – Тем хуже. Я продолжу. – Генерал сфотографировал взглядом Пирру. Она тоже теперь навсегда осталась в его памяти, ей тоже подписан приговор. – Законное правительство, о котором я говорил, существует и сейчас. И я его представитель. Если вы сомневаетесь в наших полномочиях, вы можете поднять документы министерства вой ны: я заместитель министра войны; генерал Вапрас, находящийся сейчас на базе, – глава разведки. Мы – правительство Муны – можем вам предложить следующее: вы немедленно покидаете планету, оставив нам купол и очистители воздуха. В будущем ведете переговоры только с нами и через нас.
– Вы кончили? – осведомился вежливо Загребин. – Тогда скажу я. Во-первых, я не считаю вас законным правительством Муны. Сколько вам осталось жить в вашей норе? Год? Полгода? Вы же мертвецы, закопавшиеся под землю и умершие много месяцев назад.
«Что с капитаном? – подумала Снежина. – Он никогда еще не повышал голоса».
Она ожидала, что он будет куда осторожней и спокойней, но раз он потерял сдержанность, тем лучше. На его месте Снежина говорила бы еще резче.
– Второе, – продолжал капитан, игнорируя возмущенный жест генерала. – У меня тоже есть встречное предложение. Вы все покидаете пещеру и переходите в купол. Без оружия. Ни у кого из обитателей купола его нет. В куполе вы живете, лечитесь – вас всех надо срочно лечить – и вместе с теми, кто уже живет там, решаете, улететь нам или нет.
– Это вмешательство в дела нашей планеты!
– Да, – сказал Загребин тихо. – И теперь я хотел бы выслушать присутствующих здесь членов Совета купола.
Загребин обернулся к Пирре.
– Нет, – возразил генерал. – Мы этого Совета не признаем. Я хочу задать вам вопрос: признаете ли вы силу?
– В каком смысле?
– А вот в каком. На нашей базе, недоступные для вашего оружия, спрятаны ракеты с ядерными боеголовками. В любой момент они могут быть выпущены по вашему кораблю. От вас останется мокрое место. От вас и от вашего купола. Кроме того, у нас заложники, несколько человек с вашего корабля. Подумайте об их судьбе. Я предлагаю объявить перерыв. Мне надо выйти на связь с базой и рассказать о ходе переговоров. И не пытайтесь меня остановить. Я старый солдат. За каждый волос, упавший с моей головы, упадет голова вашего человека. Надеюсь, мы понимаем друг друга.
Генерал снова посмотрел на часы и прошел к шахматному столику, на котором стояла рация.
– Принесите чаю, – попросил устало Загребин и тяжело прошел к выходу. Он шел посоветоваться с короной Аро.
Бауэр вышел вслед за ним.

3

Ренци медленно брел по куполу. У большого дома под ярким фонарем сидели женщины. Они сидели, как сидят в бомбоубежище в ожидании разрыва бомбы. Ренци не стал подходить к ним. Он обошел дом сзади; там в зарослях вокруг стола профессора Кори стояли мужчины, восемнадцать человек – армия купола. Они были плохо вооружены. Они, можно сказать, не были вооружены совсем, если не считать оружием нескольких плохо заточенных кухонных ножей и пик – ножей на длинной палке.
– Как дела? – спросил один из охотников-пьи на ломаном лигонском.
– Они разговаривают, – ответил Ренци. – Они все разговаривают.
– Ты видел солдат?
– Да. Двое сидят в коридоре. Их пустили в корабль. Один даже в самой комнате. У него рация.
– Неужели они поверят солдатам?
– Могут поверить. Когда я сегодня просил у капитана оружие, он сказал, что оружия нет. Он не хочет ввязываться в наши дела. Где Ранмакан?
– У себя. У него болит живот.
– У него всегда болит живот, – засмеялся кто-то из мужчин, – когда надо работать или воевать.
– Я пойду проведаю его, – сказал Ренци, – он больше нас знает о пришельцах. Если они оставят нас, все пойдет по-старому, и мы снова станем рабами. Надо строить баррикаду у входа в купол.
– А если солдаты согласятся войти в купол?
– Как – войти?
– Как мы, без оружия?
– Кто тебе сказал такую чепуху?
– Ранмакан. Он сказал, что солдаты тоже хотят жить. И их можно понять.
– Я все-таки пойду поговорю с Ранмаканом.
Ренци попрощался с мужчинами и пошел к большому дому. Женщины увидели его издали, встали, но никто не осмелился задать ему вопроса.
Ранмакана в комнате не было.
Ренци вышел снова на крыльцо, спросил у женщин, где Ранмакан.
– Он ушел. С полчаса, как ушел.
– Куда?
– Вроде бы на корабль.
– Нет, его там нет, я сам там был.
Перед тем как возвращаться на корабль, Ренци обошел купол вокруг. Потом вернулся к кораблю и спросил стоявшего у входа Бауэра:
– Ранмакан не проходил?
– Нет, а что?
– Ничего. – Ренци сразу ушел. Он был зол на всех пришельцев.
Бауэр вздохнул и вернулся в шлюзовую камеру. Под прозрачным темным потолком коридора было неуютно, и он чувствовал себя беззащитным.
Ренци мог бы объявить тревогу и разослать на поиски Ранмакана мужчин, но ему не хотелось поднимать шум раньше времени. Ранмакан вполне мог прятаться под кустом – такой человек.
Ренци шел по самому краю купола и время от времени всматривался в ночь. Там, на пустыре, успокоительно перемигивались башенки сигнализации. Ренци дошел уже до второго шлюза, выходящего из купола на улицу, и остановился у кучи досок и ящиков, сложенных еще вечером; если придется воевать, то основная линия обороны пройдет у шлюза. Ренци заглянул в шлюз. Там должен висеть скафандр. На всякий случай скафандр висит в каждом шлюзе.
Скафандра не было.
Значит, Ранмакан убежал.
В распоряжении Ренци было немного возможных ответов на вопрос, куда исчез скафандр, но он не стал искать второго или третьего ответа – для него было совершенно ясно, что скафандр мог взять только Ранмакан.
Ренци подошел к стене купола и стал вглядываться в темноту. В свете сигнальных башенок многого не увидишь. Ренци хотел бы выйти наружу и посмотреть, не осталось ли следов Ранмакана, но второго скафандра не было, а бежать на корабль три минуты – этого времени в распоряжении Ренци нет.
Прожектор «Сегежи» прошел широким светлым кругом по земле за сигнальными башенками. Ренци следил за его движением, но в полосе ничего не оказалось. Или Ранмакан убежал подальше, или он прячется здесь, где-то у купола.
Ренци взглянул вдаль. Ему показалось, что со стороны гор мелькнул огонек. И тут же совсем неподалеку от купола по направлению к сигнальным башенкам ринулась человеческая фигура.
Ранмакан!
Шахтер распахнул люк в шлюз и, задвинув его – без этого не откроешь следующий, – рванул внешний люк. Люк открылся. Ренци не думал о радиации. Он ясно видел, как к кабелю, соединяющему сигнальные башенки, бежит человек.
Ренци догнал Ранмакана у одной из башенок, когда тот перерубал кабель топором. Ранмакан, оглохший от лихорадочного стука сердца, не услышал, как к нему подбежал Ренци.
– Ах ты, слизняк! – крикнул шахтер.
Кабель был уже перерублен, и сигнальные вышки, хоть и продолжали перемигиваться, перестали быть единым целым – теперь сквозь их цепь можно было пройти к кораблю, не подняв тревоги.
– Ах ты, слизняк! – кричал Ренци, схватив Ранмакана за горло.
Тот отчаянно извивался в его руках, стараясь достать пистолет. Армейский пистолет, который ему дал на прощание Бессмертный. Страх смерти – смерти, так часто настигавшей его за последнее время, – придавал ему силы, и он все-таки умудрился выхватить этот пистолет, и мутнеющий рассудок заставил его нажимать и нажимать курок, всаживая пули в тело шахтера, который, и умирая, не отпускал его горла.

4

Механик, примостившись на коленях Райкова, указывал путь к главному входу. Группа Бессмертного, которая должна была во время переговоров незаметно подкрасться к кораблю и захватить его и купол с помощью предателя, ушла в Манве оттуда. Они ехали на военном грузовике, и, возможно, удастся догнать их по пути.
От главного входа повернули вниз, в долину. Ехать было легко. Дорога прилично сохранилась, да и лучик прожектора «Сегежи», видный за много километров, служил хорошим ориентиром.
Павлыш старался выжать из вездехода все возможное: с каждой секундой пассажиры «Ежа» принимали все большие дозы радиации, и с каждой минутой увеличивалась опасность для корабля.
В кабине молчали. У Малыша кровоточила рана, и он прижимал к ней мокрую от крови ладонь, морщась от каждого толчка. Райков прислушивался к биению собственного пульса. Он был храбрым парнем и в других случаях не струсил бы, но невидимость и неумолимость врага, закравшегося в его тело, настолько пугала, что он, незаметно для окружающих, прижал лицо к спине сидевшего у него на коленях механика, чтобы защититься от радиации. Хоть это было и бессмысленно.
Механик о радиации не думал. Он свыкся с близостью смерти. Он хотел только дожить до утра, чтобы увидеть солнце, он хотел, чтобы убили генералов и солдат – всех. Он держал в руке пистолет, готовый стрелять в любой момент. Он сам собирался вершить правосудие.
Девкали и Павлыш думали об одном и том же – о женщинах, оставшихся на корабле, о женщинах, которым грозила опасность. Но если Девкали сейчас не мог думать ни о чем, кроме судьбы Пирры, то Павлыш еще думал и об Антипине, о его таинственном исчезновении. Ему все время хотелось вернуться обратно, как человеку, который вспомнил в последний момент перед отходом поезда, что забыл попрощаться с кем-то из родных, да уже поздно: поезд тронулся…
Грузовик они настигли неподалеку от города. Что-то случилось с мотором, и один из солдат копался в нем. Остальные столпились рядом, странно знакомые в скафандрах космонавтов.
– Их можно принять за нас, – сказал Павлыш.
– На это и рассчитывают, – подтвердил Малыш.
– Приготовиться к бою, – скомандовал Павлыш. Он затормозил метрах в пятидесяти от грузовика, за крутой скалой. – Я буду здесь, у лазерной установки. Девкали, Райков, с автоматами быстро выскакивайте и ложитесь за камни.
Эта операция заняла меньше минуты. Механик с пистолетом в руке тоже выскочил из вездехода и, перебежав дорогу, вскарабкался на склон холма и залег там.
Павлыш включил усилитель и подсоединил к нему кабинного лингвиста. Он не следил, как и куда исчезли его товарищи. Надо было использовать неожиданность.
– Сдавайтесь! – крикнул он, включив усилитель на полную мощность. – Вы окружены! Сдавайтесь!
Группа солдат в скафандрах, стоящая до этого в растерянности, – они не могли разобрать, что за машина догнала их: слишком ярко били в глаза фары, – тут же рассыпалась по кустам. Только шофер присел за капот грузовика, и ноги его были хорошо видны Павлышу.
– Приказываю немедленно выйти из укрытия и бросить оружие, – продолжал Павлыш. – Сопротивление бесполезно!
В ответ автоматная очередь простучала пулями по прозрачному куполу вездехода.
– Не пробьют? – спросил Малыш.
– Не думаю, – ответил доктор. – Если у них нет гранат…
Затрещали очереди из-за камней вокруг вездехода. С той стороны начался на высокой ноте и оборвался крик.
Павлыш развернул лазерную установку и дал лучом по задним колесам грузовика. Грузовик осел на дорогу, и над ним поднялась туча светлого, видного в ночи дыма. Шофер выскочил из своего укрытия и метнулся к скалам. Сухой пистолетный выстрел оборвал его бег. Механик сводил счеты.
– По крайней мере, мы их задержали, – сказал Павлыш. – До корабля они не доберутся.
Он еще раз нажал на гашетку и превратил грузовик в пылающую кучу металла и дерева.
В свете пламени за одним из камней блеснул шлем.
– Сдавайтесь! – еще раз крикнул Павлыш.
Снова треснул пистолетный выстрел. Шлем за камнем исчез. Автоматы Христо и Девкали молчали.
– Не стрелять! – приказал Павлыш. Он опасался, что механик не сможет удержаться, видя перед собой цель.
Человек в скафандре поднялся во весь рост, держа над головой автомат, и осторожно вышел на освещенную фарами дорогу. Как будто выжидавшие, что будет с их товарищем, остальные солдаты тоже покинули укрытия. Они воевали не потому, что хотели этого, – они боялись смерти. И если бы Вапрас подслушал их тихие разговоры на деревянных койках подземной казармы, он бы всерьез усомнился, стоит ли начинать войну.
Автоматы звонко брякнули о камни дороги. Девкали поднялся из-за своего укрытия и пошел по дороге к сбившимся в кучку солдатам. Райков стоял на месте, прикрывая его на всякий случай, если солдаты замыслили военную хитрость. Он знал о военных хитростях только из книг.
Неожиданно из-за камня блеснул огонь. Автоматная очередь. Девкали схватился за бок и медленно осел на землю. Быстрее всех отреагировали солдаты. Они расхватали брошенные автоматы и засыпали пулями Бессмертного, укрывшегося за камнем и ведшего свою личную войну с Девкали. Солдаты хотели жить. Они хотели показать, что полностью и безоговорочно перешли на сторону новой власти…
Тело Бессмертного, прошитое чуть ли не сотней пуль, брать с собой не стали. В вездеход уложили раненого Девкали – его удалось кое-как перевязать.
Солдаты шли впереди ползущего вездехода. Их охраняли, хотя всем уже было ясно, что это лишнее. Павлыш вел вездеход.
Процессия медленно спускалась на равнину, к близкому уже диску «Сегежи» и освещенному букетами ламп куполу.

5

Генерал долго не отходил от рации. Он еще стоял над ней, когда вернулся Загребин после тяжелого разговора с Аро, который считал, что следует согласиться на требования генерала, однако, улетая, взять с собой тех из жителей Муны, которые не захотят оставаться здесь. Аро был уверен, что генералы, такие агрессивные сейчас, вскоре растворятся в новом обществе и их присутствие под куполом ничего не изменит. Тем более ведь оставался риск, что генералы все-таки осуществят свою угрозу и запустят ракеты в Манве, погубив поселение и корабль.
Загребин не мог бы даже объяснить, что руководит им, однако он лучше знал генералов, чем мудрый Аро: генералы были сравнительно недавним прошлым Земли.
Загребин прошел на свое место за столом и сел.
– Чего он? – спросил капитан тихо у Бакова.
– Инструкции получает.
– На мостике все спокойно?
– Да, я сейчас связывался с Кудараускасом.
– Геннадий Сергеевич, скорее поднимитесь ко мне, – произнес в этот момент динамик голосом Зенонаса.
– Ну вот, все-таки что-то случилось.
– Взгляните, – сказал Кудараускас вбежавшему на мостик капитану.
На большом экране был виден купол, в нескольких десятках метров от него стояла толпа, окружив два тела, лежащие на земле. Сноп прожектора, падавший на них сверху, освещал мокрые от дождя напряженные лица.
– Ранмакан разрезал кабель сигнальной сети. Ренци увидел и выбежал без скафандра наружу, чтобы остановить его. Ранмакан убил Ренци. Я заметил, что происходит, только когда услышал по внешней связи выстрелы.
Корона Аро, стоявший у экрана, проговорил:
– Если Ранмакан сделал это – а он трус, – значит, ждал, что кто-то постарается проникнуть к нам снаружи.
– И генералы врали, – добавил Загребин специально для Аро.
Тот прикрыл несколько глаз и произнес:
– Возможно.
– Скажи Вас, – обернулся капитан к Кудараускасу, – чтобы вышел в купол. И пусть захватит антирадиационные средства. Передай: несколько человек оказались снаружи без скафандров. Корона Вас, наверно, в буфетной. Или в лаборатории. И приготовь большой лазер.
Кудараускас обернулся к переговорному устройству, и капитан собрался было уходить, но Аро остановил его:
– Прислушайтесь.
В динамике внешней связи глухо звучали голоса стоящих вокруг Ранмакана и Ренци людей. Потом к этим голосам примешался далекий треск. Будто радиопомехи.
– Что бы это могло быть? – спросил Аро.
Услышали треск и люди снаружи. Они обернулись к холмам, нависшим над городом.
– Странно, – сказал капитан. – Мне это не нравится. Включи-ка внутреннюю связь. Включил? Баков? Что делает ваш генерал? Говорит еще? Сколько можно! Спроси его: скоро начнем заседание?
Баков известил после короткой паузы:
– Сейчас вбежал солдат, который оставался снаружи, и что-то говорит генералу. Там у вас все в порядке?
– Почти все. Потом расскажу.
Генерал наконец соблаговолил сесть за стол.
– Продолжим переговоры, – предложил он. – К какому вы пришли решению?
В кают-компанию вбежал солдат. Второй из тех, что оставались под присмотром Бауэра снаружи. Он нагнулся к уху генерала и прошептал что-то.
– Как? – переспросил генерал. – Идиоты! С зажженными фарами!
Ожил динамик внутренней связи.
– Капитан, – доложил Кудараускас, – с холмов спускаются люди. За ними идет наш вездеход. Что делать?
– Вездеход оставался в Горном саду, – напомнил Баков.
Генерал встал и вынул из кармана пистолет.
– Вы арестованы, – бросил он.
И отступил на шаг, чтобы радист, также извлекший пистолет, прикрывал его сзади. Тот солдат, что шептал генералу на ухо, отскочил к двери. В руках его был автомат. Только офицер-отрядник остался сидеть за столом. Он улыбался и делал вид, что он совершенно ни при чем.
– К кораблю приближаются наши войска, – продолжал генерал. – Сдавайтесь. А то я стреляю. Вы передаете нам корабль и переходите в подземелье.
– Когда я тебе скажу, вырубишь свет, – сказал по-английски капитан. Он знал, что Кудараускас слышит каждое слово. Капитан закурил и пустил струю дыма в сторону опешившего от такого зрелища генерала.
Кудараускас тем временем наблюдал, как разбегались и падали на землю мужчины, окружившие Ренци и Ранмакана.
Вездеход был отлично виден, он уже подошел к испорченной сигнальной линии. Выглядел отряд странно. Впереди шагал с автоматом в руках Христо Райков. Христо был без шлема и скафандра и прикрывал свободной рукой голову. За ним шествовали незнакомые люди в скафандрах с поднятыми вверх руками. Сзади еще один – хромой, в защитном костюме. У него в руке был пистолет. Направив луч света на купол вездехода, Зенонас увидел за рулем Павлыша. Доктор помахал Кудараускасу рукой. Зенонас снял палец с кнопки лазера.
«Кажется, мы все-таки победили, – подумал Кудараускас. – Осталась еще проблема с кают-компанией. Но тут можно что-то придумать».
Кудараускас отключил звук кают-компании, оставив остальные помещения.
– Бауэр, Эмилия Кареновна, Кирочка, переговоры у нас временно прерваны – опять идет война. Незаметно впустите в корабль экипаж вездехода.
Защитники купола уже разглядели, в чем дело: они бежали навстречу вездеходу, и Райков кричал им что-то, размахивая автоматом. Пленные солдаты сжались в кучку при виде орущей толпы, но после нескольких слов человека, который шел сзади, успокоились. Мужчины из купола раскрыли крышку вездехода и вынесли оттуда Девкали. Другие помогли выбраться Малышу. Остальные вооружились автоматами и побежали к кораблю. Они слышали слова Кудараускаса.
Павлыш взобрался в тамбур и сказал Глебу:
– У нас рация не работала. Эти бандиты ее поломали, еще когда Антипина вытаскивали. Но до ходовой части не добрались.
В дверях тамбура стояла толпа автоматчиков.
– Куда идти? – спросил один из лигонцев.
– Сейчас Кудараускас скажет, – ответил Павлыш. – Кудараускас в курсе дела.
Кудараускас и в самом деле был в курсе дела. Он включил кают-компанию и сообщил капитану по-английски:
– Здесь все в порядке. Они у нас в руках. Не озлобляйте этих. Через минуту все кончится.
– Свет вырубать не нужно будет?
– Обойдемся, Геннадий Сергеевич, – заверил Кудараускас. Он знал, что Павлыш и его спутники уже у дверей.
Генерал с пистолетом в руке прислушался к приближающимся шагам за дверью. Он кивнул солдату:
– Скажи им, чтобы вошли.
Солдат открыл дверь и выглянул в коридор.
– Входите.
Чьи-то сильные руки рванули солдата в коридор, он исчез, и на его месте в широко распахнувшихся дверях показались Павлыш с Бауэром. За их спинами стояли другие люди. Павлыш уверенно, будто никогда в жизни не расставался с ним, держал автомат.
– Сдайте оружие, генерал! – приказал он.
За спиной генерала звякнул пистолет солдата. Тот бросил его в то же мгновение, когда Павлыш открыл рот.
Генерал обернулся. Пистолет дрогнул в его руке. Он зажмурился и выстрелил себе в голову.

6

Антипин попытался пошевелиться. В камере было темно. Темно и в коридоре. Правда, в коридор откуда-то попадает слабый свет, потому что видно, что дверь в камеру приоткрыта. Антипин попробовал шевельнуть ногами. Ноги тоже были связаны. Антипин вытолкнул языком кляп изо рта – солдат заткнул ему рот кое-как. Плоская ножка солдатской койки была совсем рядом. Антипин подполз к ней и стал пилить веревку об острый металл. Солдат связал его профессионально. Непрофессиональной была только веревка. Она подгнила, а другой не было. Через несколько минут она лопнула. Антипин сел и долго растирал онемевшие руки. В подземелье было тихо. «Странно, – подумал он, – что дверь оставили открытой». Антипину казалось, что, когда он был без сознания, кто-то звал его, за дверью стучали шаги, но это могло быть плодом воображения. Антипину хотелось, чтобы его звали и искали. В подземелье было даже глуше, чем обычно. Казалось, что все ушли оттуда навсегда. Антипин развязал ноги. Но сразу встать не смог. Ноги отказывались держать его.
Наконец Антипин выбрался в коридор. Свет в коридоре не горел, и лишь сзади, из бокового прохода, пробивался слабый луч.
Туда Антипин и поплелся, опираясь на стену. Он был настолько измучен и избит, что шел не таясь, не слыша собственных шагов и не заботясь о том, услышит ли его кто-нибудь. Саднила шишка на голове – солдат основательно ударил его автоматом, кровь на лице ссохлась сухой коркой и стянула кожу.
Антипин свернул в освещенный коридор, не зная еще, куда идти, кого искать. Снежина уехала, но остальные? Где остальные? Он чувствовал, что подземелье пусто, что никого в нем не осталось. Но чувствам не всегда можно верить, особенно если с тобой грубо обращались и били по голове. «Теперь меня ребята не узнают», – Антипин хотел улыбнуться, но улыбки не получилось.
Перед одной из дверей Антипин остановился. Из-за нее доносился голос. Сухой, знакомый голос Вапраса. «Сейчас все узнаем… Только надо казаться сильным…» Он нажал плечом на дверь, и та легко открылась.
Вапрас, кричавший что-то в телефонную трубку, обернулся при скрипе двери. В руке у него был пистолет.
– Кто там?
«Ну, у Вапраса вид похуже моего, – подумал Антипин. – Вот-вот помрет».
– Это всего-навсего я, – ответил Антипин. – А вы ждете, когда за вами придут?
– Бессмертный! – кричал в трубку Вапрас. – Бессмертный!
Он бросил трубку. Сунул в рот комок жвачки. Взял со стола отобранную у Кори коробочку лингвиста и гостеприимно указал рукой на кресло, делая над собой усилие и на минуту превращаясь снова в прежнего генерала.
– Садитесь. Значит, вас забыли?
– Кто забыл?
– Ваши, когда бежали отсюда. Ну ничего, здесь вы будете в надежных руках. У ваших все равно нет скафандров. Они умрут, пока доберутся до корабля. Да и к тому же будет поздно.
– Почему? – полюбопытствовал Антипин. То, что Павлыш и остальные убежали, было хорошей новостью.
– Да потому, что сейчас мой отряд подходит к «Сегеже». И на ее борту находятся мои люди. С минуты на минуту «Сегежа» перестанет быть вашей. Она станет моей. Моей!
– Значит, пока еще не стала? – спросил Антипин.
– Погодите.
Загорелась лампочка вызова на рации.
– Кто говорит? Бессмертный? Что?
Антипину был слышен голос в рации. Это был очень знакомый ему голос Павлыша.
– Вапрас, – говорил Павлыш. – Генерал ваш только что кончил жизнь самоубийством. Отряд в плену у нас. Какие будут дальнейшие указания?
– Кончайте безобразие! – возмутился Вапрас. – Дайте трубку кому-нибудь из моих людей!
Вапрас говорил с офицером-отрядником, кричал что-то, угрожал, потом бросил трубку на стол и обхватил голову худыми жилистыми руками. Трубка еще продолжала говорить, увещевать Вапраса. Вапрас поднял голову. Он был уже спокоен безразличным спокойствием мертвеца. Осторожно положил трубку на рычаг. И тут заметил Антипина.
– Ну и что? – спросил тот.
– Они предлагают мне сдаться. Они сейчас выезжают сюда, чтобы забрать вас и меня. И больных солдат в госпитале.
– Ну что ж, надо сдаться, – ответил Антипин. – Я вас обижать не буду и обещаю забыть, как вы умеете драться.
– Я бы на вашем месте не шутил. Ваши предложения неприемлемы. Я хочу показать вам кое-что. Вы можете идти?
– Могу.
– Жаль совершать последнее дело в жизни без свидетелей. А вы удобный свидетель, который умрет вместе со мной, – сказал Вапрас, когда они шли по коридору.
– Тогда вам придется долго жить.
– Да, кстати, не подумайте, что можете со мной справиться. У меня пистолет, а у вас его нет. Еще час назад я был господином этой планеты. Я надеюсь и умереть им. Я не собираюсь принимать, как собака, пищу из рук доброго хозяина. Надеюсь, после того, что мы с вами сейчас сделаем, на нашу тихую мертвую планету больше не будут прилетать милостивые пришельцы.
Вапрас включил дрезину и даже помог Антипину взобраться на нее.
– Приходится вести дрезину самому, – сказал Вапрас, – последний здоровый простолюдин удрал вместе с вашими. Мне надо было догадаться, что он может на это пойти. Откровенно говоря, я наделал массу ошибок. Мне, конечно, следовало бы договориться с вами. А уж потом, когда вы улетите…
Дрезина завернула в боковой туннель, такой же высокий, как и главный, и через несколько сот метров остановилась перед очередной стальной дверью.
Вапрас соскочил с дрезины и подошел к пульту у дверей. Двери медленно раздвинулись.
За ними обнаружился обширный зал с длинным низким пультом у одной из стен. Посреди зала стояли три ракеты, до половины погруженные в колодцы.
– Как видите, – тоном любезного хозяина говорил Вапрас, – здесь у нас сохранились три тактических ракеты с атомными зарядами. Ну и, кроме того, чтобы уж вы все знали, в крайнем закрытом колодце лежат две запасные боеголовки, то есть две атомные бомбы. И все это хозяйство можно оживить немедленно. Следуйте за мной. Вот телефон. Сейчас мы позвоним на корабль и честно предупредим, что жить осталось им совсем немного. Вам плохо? Да, вы очень ослабли. Ничего, через несколько минут это не будет играть для вас ровным счетом никакой роли. Мы с вами останемся единственными, не считая больных, людьми на этой планете. И тогда вся наша аптека к вашим услугам. Вы научитесь жевать жвачку…
Генерал Вапрас поднял трубку телефона и вызвал «Сегежу». Ему доставляло удовольствие глядеть в это время на Антипина. Когда тот хотел подойти поближе, Вапрас почти игриво погрозил ему пистолетом: сиди, мол.
– «Сегежа»? – спросил Вапрас. – Говорил хозяин Муны, генерал Вапрас. Соедините меня с капитаном… Вот видите, как хорошо, – обернулся Вапрас к Антипину. – Они даже не отключили рацию. Они хотят со мной договориться. Они боятся меня… Капитан Загребин? Я не имею чести знать вас лично, но я хочу вас предупредить, что через минуту, а может, две, а может, пять – как мне захочется, – я выпущу в вас ракету с атомной начинкой. Нет, зачем же разговаривать? Уже все ясно. Я проиграл последнюю войну. Вы ее выиграли. И я хочу взять реванш. Нет, поздно. У меня тут сидит ваш друг Антипин, но я его к телефону не подпущу: телефон стоит на пульте, и Антипин может мне помешать. Хотя он и не в таком состоянии, чтобы быть серьезной помехой. Ну, прощайте, до встречи на том свете. Я к вам присоединюсь через несколько лет. У нас под землей плохой климат.
Вапрас повесил трубку, не обращая внимания на тут же загоревшийся огонек вызова.
– Я даже разрешу вам подойти поближе, – сказал Вапрас. – Мне хочется, чтобы вы наблюдали за процессом запуска ракет. У вас на Земле это происходило несколько иначе. И давно. Смотрите! Нет, ближе не надо. Оттуда вам все хорошо видно. Курс на Манве мне известен. Он рассчитан заранее. Эта таблица позволит мне навести ракету с предельной точностью не только на Манве, но именно на купол и корабль. Что мы и делаем.
Вапрас, краем глаза следя за Антипиным, начал набирать комбинацию кнопок на пульте.
Антипин рассчитывал, сможет ли он достать Вапраса в один прыжок. Нет, придется сделать еще один шаг.
– Надо нажать три последовательные кнопки. Кнопка первая – готовность базы. Ну, база готова…
Антипин поднял ногу для шага. Вапрас не заметил. Он был увлечен войной, своей личной, собственной войной. Антипин опустил ногу.
– Теперь вторая кнопка, – продолжал Вапрас. – Ракета готова к пуску, отодвигается крышка…
Вапрас нажал кнопку и поднял на секунду голову, чтобы проверить, отодвигается ли крышка в самом деле. Громадная каменная плита отъехала в сторону, и легкий дождь заморосил по пыльному пульту.
– Теперь третья…
Но Вапрас не успел нажать на третью кнопку. Антипин прыгнул головой вперед, руками оторвал Вапраса от пульта и упал вместе с ним на пол. Вапрас пытался вырваться, но пистолет отлетел в сторону, когда Антипин сшиб генерала, а без пистолета Вапрас был не противником даже для израненного и избитого Антипина. Антипин отодрал от себя ослабевшие руки генерала, оттолкнул его ногой подальше от пульта и нажал зеленую кнопку под второй красной. Логика механика не обманула его. Каменная крышка медленно вернулась на свое место.
– Ну, что будем делать, генерал? – спросил Антипин и подумал: «Черт возьми, опять кровь из щеки идет. Еще шрам останется». И добавил вслух почти весело: – Я обид не помню.
Вапрас приподнялся с пола, оперся о пульт, достаточно далеко от Антипина, так что тот не заподозрил ничего неладного.
– Мы будем еще воевать, – сказал генерал и нажал красную кнопку на дальнем конце пульта. Кнопку, которая должна была детонировать атомные бомбы.
И вспыхнул ответ…

7

Когда трубка замолчала и сухой торжествующий голос Вапраса растворился в воздухе, капитан сказал солдату-радисту:
– Соедините меня с ним снова. – И без перерыва, той же фразой закончил: – Немедленно начать эвакуацию купола! Все на корабль. Подъем через пять минут. Приготовиться!
Тут же капитан оказался на мостике.
Этой минуты ждали и боялись все. И солдаты Вапраса, знавшие о ракетах, и жители купола, и члены экипажа. За те минуты, что прошли между подавлением «мятежа генералов» и разговором с Вапрасом, жители купола уже подошли поближе к кораблю, Лещук загнал и поставил на место катер и вездеход, а Кирочка проверила и перевела в готовность «один» планетарные двигатели.
И все-таки в пять минут уложиться не успели. Стараясь не толкаться, но толкаясь, люди еще лезли в люк, и Бауэр подсаживал их, помогая пройти дальше, где тетя Миля и Снежина вели женщин в кают-компанию и рассаживали в креслах, чтобы легче перенести момент отрыва; еще стояла на земле слишком медленно таявшая очередь мужчин, которые боялись, что их оставят на планете, оставят погибать под последними ракетами, как в стороне от базы вспыхнул яркий свет.
Кто-то закричал, и крик этот подхватили женщины, и дети, и мужчины… Люди снова пережили свою смерть. Яркое пятно разрослось в невыносимо светлый шар, и, темнея, шар начал расти в небо черным, таким знакомым всем жителям Муны грибом.
И над паникой и криком людей, ожидающих смерти, раздался голос капитана Загребина.
– Тревога отменяется, – говорил он. – Все могут возвращаться к своим делам. Повторяю, тревога отменяется.
И люди, только что рвавшиеся в спасательные двери тамбура, останавливались и прислушивались к нарастающему грохоту далекого взрыва…
– Там был Антипин, – сказала Снежина. – Там был Ваня Антипин. Сам Вапрас говорил об этом. Антипин успел помешать.
Но как бы то ни было, когда потом, уже на Земле, тетя Миля рассказывала кому-нибудь о путешествии на планету Муна, она говорила: «И вот наш Ваня Антипин – пока тот, генерал, направлял в нас ракету, – успел нажать на другую кнопку. Сам взорвался, и генерала взорвал».
Это не совсем соответствовало правде, но мало чем от нее отличалось.

8

…Когда «Сегежа», улетая, сделала круг над еще мертвой планетой, все собрались на мостике, глядя, как по экрану проплывают точки куполов. Куполов было уже два. На Муну наконец пришло лето, дождей стало меньше, и кое-где виднелись зеленые пятна травы. Она пробивалась сквозь камни и плесень.
Рядом с куполами можно было различить маленький диск корабля Галактического центра. Корабль привез новое оборудование, продукты и еще один аппарат для Вас. Вас остался на Муне. Еще на год. Он с удовольствием согласился на это, потому что любил свою работу.
Потом планета заволоклась тучами – под кораблем шел океан.
Понемногу все покинули мостик. Малыш спустился в буфетную к тете Миле. Он еще хромал, ходил с палочкой, но аппетит у него был зверский.
В буфетной сидел патриций. Он летел на Землю как представитель Муны. Он уже за две недели до отлета начал бомбардировать капитана и Пирру прошениями в письменной форме, и они сдались перед лавиной бумаг. Патриций задумчиво глядел на портрет Вас, висевший над столом, и рассуждал о многообразии природы. Тетя Миля внимательно слушала его. Она уже выплакалась, прощаясь с друзьями в куполах, и обещала вернуться к ним. Теперь она с удовольствием слушала рассуждения умного человека.
– Тетя Миля, не помешал? – спросил Малыш.
– Здравствуйте, – сказал патриций, который уже раза два или три здоровался с Малышом. – Мне говорили, что доктор Павлыш выпускает стенную газету? Это правда?
– Доктор Павлыш в настоящее время не выпускает стенную газету, а в тысячный раз в завуалированной форме объясняется в любви Снежине Пановой. Вы можете это проверить, соединившись с ее каютой по внутренней связи. Но соединяться не советую. Павлыш очень сильный и вспыльчивый человек.
– О да, я знаю! – искренне воскликнул патриций. – Он же разгромил отряд Бессмертного. Это войдет в историю. Я ее пишу.
– Не забудьте про меня, я тоже громил отряд Бессмертного – в основном в качестве наблюдателя.
– Ни одно имя не будет забыто, – заверил его патриций.
– Кстати, был тут один, писал историю…
– Вы не знаете, где первая часть мемуаров Ранмакана? Они представляют историческую ценность.
– У Кудараускаса.
– Не могу я согласиться, до сих пор не согласна, – вмешалась в разговор тетя Миля. – Ну почему его не оживили? Я понимаю – Бессмертный, генерал…
– А чем Ранмакан лучше них?
– Слабый он был человек, неуверенный. А так в нем и хорошее было.
– А я тоже голосовал за то, чтобы не оживлять Ранмакана, – сказал патриций. – Я понимаю, это жестоко – убивать людей. Вернее, лишать их права на жизнь, даже если они это право потеряли, умерев. То есть умерли и этим лишились… Другими словами, после насильственной смерти, вызванной…
Патриций замолчал, стараясь привести в порядок мысли.
– Понятно, чего уж там, – заключил Малыш. – Ранмакан – не Феникс. То – птица благородная.
– Феникс?
– Мифологическая птица. Она возрождается в огне.
– Да-да. Возрождается. И Ранмакана мы бы возродили. И этим предали бы память о профессоре Кори и о механике Антипине. Ведь смерть для них окончательна. Ни одной клетки, ни одной капли крови от них не осталось.
– Ваше дело, – сказала тетя Миля. – Но, по-моему, каждого человека перевоспитать можно.
– Это на планете корон можно, – не согласился Малыш. – И у нас, на Земле, скоро можно будет. Здесь еще нельзя. Здесь людям еще хочется найти себе хозяина, здесь слишком много значит понятие силы – прошлое так близко, что, впусти его палец в щель, оно войдет и усядется посреди комнаты. А рядом с силой присядет и предательство – слабость, которая ради того, чтобы примазаться к силе, готова топтать ногами еще более слабых. Ранмакан опаснее генералов. Генералы видны издали – они откровенны. Ты сразу знаешь, чего от таких ждать, а Ранмакан играл со мной в шашки и в нарды. И заведовал мастерской. И был один из нас… Что-то я разговорился.
– Ну, собирайтесь, молодые люди, – напомнила тетя Миля. – Сейчас объявят о готовности. Большой прыжок.
– Всем членам экипажа. Начинается первый разгон, – сказал капитан Загребин по внутренней связи. – Разгон начнется через сорок четыре минуты. Перегрузки – три-четыре g. Пассажиров просят занять амортизационные ванны. После окончания разгона – ужин. В кают-компании начнется розыгрыш первенства «Сегежи» по шахматам.
Динамик щелкнул и отключился.

Веаикий Гусляр

Нужна свободная планета

Прискорбный скиталец

Корнелий Иванович Удалов собирался в отпуск на Дон, к родственникам жены. Ехать должны были всей семьей, с детьми, и обстоятельства благоприятствовали до самого последнего момента.
Но за два дня до отъезда, когда уже ничего нельзя было изменить, сын Максимка заболел свинкой.
В тот же вечер Удалов в полном расстройстве покинул дом, чтобы немного развеяться. Он пошел на берег реки Гусь.
Большинство людей вокруг были веселы и загорелы после отпуска и, честно говоря, своим удовлетворенным видом удручали Корнелия Ивановича.
Удалов присел на лавочку в тихом месте. Сзади, в ожидании грозы, шелестел листьями городской парк. Вдали лирично играл духовой оркестр.
Невысокий моложавый брюнет подошел к лавочке и попросил разрешения присесть рядом. Удалов не возражал. Моложавый брюнет глядел на реку и был грустен настолько, что от него исходили волны грусти, даже рыбы перестали играть в теплой воде, стрекозы попрятались в траву и птицы прервали свои вечерние песни.
Удалов еле сдерживал слезы, потому что чужая грусть совместилась с его собственной печалью. Но еще сильнее было сочувствие к незнакомцу и естественное стремление ему помочь.
– Гляжу на вас – как будто у вас беда.
– Вот именно! – ответил со вздохом незнакомец.
Был он одет не по сезону – в плащ-болонью и зимние сапоги.
Незнакомец, в свою очередь, разглядывал Удалова.
Его глазам предстал невысокий человек средних лет, склонный к полноте. Точно посреди круглого лица располагался вздернутый носик, а круглая лысинка была окружена венчиком вьющихся пшеничных волос. Вид Удалова внушал доверие и располагал к задушевной беседе.
– У вас, кстати, тоже неприятности, – заявил, закончив рассматривание Удалова, печальный незнакомец.
– Наблюдаются, – ответил Удалов. И вдруг, помимо своей воли, слегка улыбнулся. Ибо понял, что его неприятности – пустяк, дуновение ветерка, по сравнению с искренним горем незнакомца.
Они замолчали. Тем временем зашло солнце. Жужжали комары. Оркестр исполнял популярный танец «террикон», с помощью которого дирекция городского парка одолевала влияние западных ритмов.
Наконец Удалов развеял затянувшееся молчание.
– Закаты у нас красивые, – сказал он.
– Каждый закат красив по-своему, – сказал незнакомец.
Нос и глаза у него были покрасневшими, словно он страдал простудой.
– Издалека к нам? – спросил Удалов.
– Издалека, – сказал незнакомец.
– Может, с гостиницей трудности? Переночевать негде? Если что, устроим.
– Не нужна мне гостиница, – ответил незнакомец. Его голос заметно дрогнул. – У меня в лесу, на том берегу, космический корабль со всеми удобствами. Я, простите за нескромность, космический скиталец.
– Нелегкий труд, – сказал Удалов. – Не завидую. И чего скитаетесь? По доброй воле или по принуждению?
– По чувству долга, – сказал незнакомец.
– Давайте тогда рассказывайте о своих трудностях, постараюсь помочь. В разумных пределах. Зовут меня Удаловым. Корнелием Ивановичем.
– Очень приятно. Мое имя – Гнец-18. Чтобы отличать меня от прочих Гнецев в нашем городе. Так как я здесь в единственном числе, зовите меня просто Гнец.
– А меня можете называть Корнелием, – сказал Удалов. – Перейдем к делу. Давайте перекладывайте часть ваших забот на мои широкие плечи.
Гнец окинул взглядом умеренные плечи Удалова, но, видно, сильно нуждался в помощи и поддержке, поэтому сказал следующее:
– Мне, Корнелий, нужна свободная планета. Летаю, разыскиваю. В одном месте сказали, что на Земле, то есть у вас, свободного места хоть отбавляй. Только, видно, информация была устаревшей. Ввели меня в заблуждение.
– Может, тысячу лет назад и были свободные места, – согласился Удалов. – Но в последние годы нам самим тесновато. Да вы не расстраивайтесь. По моим сведениям, в беспредельном космосе свободных планет множество. Разве не так?
Мимо проходили влюбленные парочки, косились на скамейку и даже выражали недовольство, что двое мужчин средних лет заняли укромный уголок, как бы специально предназначенный для романтических вздохов. Да, не так уж свободно на Земле, если ты далеко не сразу и не всегда можешь найти укромное место для произнесения нежных слов.
– Планет много, – сказал Гнец-18. – Но нужна такая, чтобы имела растительность, воздух для дыхания и природные ресурсы. Мы проверили весь наш сектор Галактики, и, кроме Земли, нет ничего подходящего. Придется мне возвращаться домой, брать другой корабль и искать свободную планету в дальних краях. А вы же знаете, насколько ненадежны звездные карты.
Удалов кивнул, хотя звездных карт никогда не видел.
– И как я один за месяц справлюсь, не представляю, – сказал пришелец. – Сколько дел, столько трудностей…
– Вы кого-нибудь возьмите себе в помощники, – подсказал Удалов, – вдвоем будет легче.
– Ах, Корнелий! – сказал горько Гнец-18. – Вы не представляете себе, насколько у нас на планете все заняты. По нескольку лет без отпуска. Руки опускаются. Нет, вряд ли я смогу подобрать себе спутника. Да если и подобрал бы, пользы мало.
– Почему же?
– Мои земляки очень плохо переносят невесомость, – сказал Гнец-18. – И еще хуже перегрузки. Меня с детства специально тренировали для космических полетов. И все равно после каждого старта я два часа лежу без сил. Нет, придется мне лететь одному…
Горе пришельца было искренним и глубоким. Вдруг что-то дрогнуло в сердце Удалова, и он с некоторым удивлением услышал собственный голос:
– У меня как раз отпуск начинается, а мой сын Максим заболел свинкой. Так что я совершенно свободен до восемнадцатого июля.
– Не может быть! – воскликнул Гнец. – Вы слишком добры к нашей цивилизации. Нет, нет! Мы никогда не сможем достойно отблагодарить вас.
– Вот уж чепуха, – сказал Удалов. – Если бы не встреча с вами, мне, может, пришлось бы ждать космического путешествия несколько лет или десятилетий. А тут вдруг представляется возможность облететь некоторые малоизвестные уголки нашей Галактики. Это я вас должен благодарить.
– Вы, очевидно, не представляете себе трудностей и опасностей космического путешествия, – настаивал Гнец-18. – Вы можете погибнуть, дематериализоваться, провалиться в прошлое, попасть в шестое измерение, превратиться в женщину. Наконец, вы можете стать жертвой космических драконов или подцепить галактическую сухотку.
– Но вы-то летаете, другие летают! – не сдавался Удалов. – Значит, практически Галактика не очень опасна… И знаете, в конце концов, почетнее погибнуть в зубах космического дракона, чем дожить до пенсии без приключений.
– Я с вами не согласен, – возразил пришелец. – Мечтаю дожить до пенсии.
– Ваше право, – сказал Удалов. – Я – романтик дальних дорог.
Последние слова окончательно убедили Гнеца-18, его лицо озарила добрая улыбка, он произнес, глотая непрошеные слезы:
– Ты благородный человек, Корнелий!
– Ну что ты! – отмахнулся Удалов. – На моем месте так поступил бы каждый.
На следующее утро, солгав жене Ксении, что уезжает на дальнюю рыбалку, взяв с собой удочки, теплую одежду и резиновые сапоги, Удалов покинул свой дом, переправился на пароме через реку, углубился в лес и, послушно следуя указаниям Гнеца-18, нашел его небольшой космический корабль. Гнец-18 предложил удочки зарыть, а сапоги оставить на Земле, но Удалов не согласился, потому что ни он, ни Гнец-18 не знали толком, что их ждет в далеком путешествии.

Первая планета

Сначала надо было вернуться домой к Гнецу, поменять корабль на другой, помощнее, и заправиться всем необходимым для долгого пути. Перелет занял всего несколько часов, потому что корабль Гнеца-18 был гравитолетом, а гравитационные волны, как известно, распространяются почти мгновенно. Гнец-18 паршиво переносил путешествие, и поэтому Удалову пришлось самому осваивать приборы управления и готовить пищу. Корнелий был так занят, что не успел справиться у Гнеца, зачем ему понадобилась свободная планета. Он только спросил нового товарища, предлагая ему тарелку с куриным бульоном:
– Вы что, колонию основать хотите?
– Если бы так просто, – ответил Гнец. Тут ему опять стало плохо, и он даже не доел бульон.
На космодроме Гнеца-18 встретили встревоженные члены правительства. Гнец не успел даже представить Удалова, как они засыпали его вопросами на местном языке, который Удалову был понятен как русский, потому что Гнец-18 снабдил его универсальным транслятором.
– Ну и что? – волновался президент. – Земля свободна?
– Мы можем начинать? Дело не терпит, – сказал премьер-министр.
Удалов мог бы все объяснить правительству, но он, как человек деликатный, ждал, что скажет Гнец-18. Стоял в сторонке и дышал свежим воздухом, рассматривал странные одежды встречающих и общественные здания непривычных очертаний, окружавшие космодром.
Наконец Гнец-18 решительным жестом остановил министров и сказал:
– К сожалению, очередная неудача. На Земле живет множество людей, достигших высокой степени цивилизации, не такой, конечно, как наша, но довольно высокой.
Члены правительства расстроились и осыпали Гнеца-18 незаслуженными упреками, Гнец-18 выслушал упреки, но вместо оправдания сказал:
– Еще не все потеряно. Представитель Земли по имени Корнелий любезно согласился помочь нам в дальнейших поисках. У него богатый опыт космических встреч, и он отлично переносит межзвездные путешествия.
Члены правительства продемонстрировали Удалову знаки своего уважения и тут же пригласили в город, чтобы он смог провести ночь в нормальных условиях. А тем временем корабль подготовят к полету.
Комната в гостинице была невелика, лишена украшений, и в ней были только самые необходимые вещи: кровать, стул и умывальник. Вообще Удалов успел заметить, что в городе совсем нет украшений и излишеств. Словно его обитатели были очень сухими и деловыми людьми. Удалов вспомнил слова Гнеца-18, что все здесь так заняты, что по нескольку лет не бывают в отпуске.
Наступила ночь. Удалову не спалось. Он решил немного погулять.
Улица была пустынна, но хорошо освещена. Удалов пересек площадь со странным монументом посредине и свернул на широкую улицу, вдоль которой тянулись магазины. Витрины были не освещены, и на них рядами стояли те вещи, что продавались внутри. Без всяких попыток расположить их красиво.
Вдруг Удалов услышал шуршание шин. Из-за угла выехала странная процессия. Она состояла из двух десятков катафалков или платформ, которые показались Удалову схожими с катафалками, потому что на каждой стояло по прозрачному гробу. А то и по два. И в каждом гробу лежало по человеку.
Это были удивительные похороны. В них участвовали только водители платформ. И ни один родственник, ни один друг не пришел проводить умерших в последний путь.
Отзывчивое сердце Корнелия дрогнуло. Он не мог не принять каких-нибудь мер. Он сорвал с клумбы, окружающей монумент, несколько цветков и, догнав процессию, прошел вдоль катафалков и возложил по цветку на каждый гроб.
Водители катафалков косились на него, но не препятствовали проявлять сострадание.
Украсив по возможности все гробы цветами, Удалов пошел в хвосте процессии, понурив голову и как бы замещая собой скорбящих родственников.
Процессия двигалась медленно. Удалов шел и размышлял о странных обычаях, которые встречаются вдали от дома. Потом подумал, что, может быть, на планете свирепствует эпидемия, и они не успевают хоронить своих умерших как положено. Но почему тогда никто не сказал Удалову об этом? Может, в этом таится причина того, что нет желающих полететь в космос? А может быть, привилегированные слои местного общества ищут свободную планету, чтобы избежать заразы?
Первый катафалк остановился перед громадным серым зданием. В полуподвале было открыто окно, и из него изливался теплый желтый свет. Катафалк развернулся, и его платформа поднялась как у самосвала. Гроб скользнул вниз и исчез в подвале. Удалов только ахнул.
Примеру первого катафалка последовал второй, третий. Лица водителей были безучастны, словно они перевозили картошку. Удалова так и подмывало вмешаться, но он взял себя в руки. Нельзя лезть в чужой монастырь со своим уставом. Лучше завтра поговорить с Гнецем, и он все объяснит.
Но тут любопытство пересилило Удалова. Он подумал, что ничего плохого не случится, если он заглянет в серое здание и выяснит, крематорий это или что иное.
Удалов дождался, пока последний катафалк свалил в подвал свою ношу. Убедившись, что его никто не видит, он осторожно обогнул здание, разыскивая вход.
Вот и дверь. Она была открыта, и никто ее не сторожит. Удалов вошел внутрь и направился по широкому, тускло освещенному коридору. Навстречу ему попался спешащий человек в белом халате, и Удалов уже приготовился ответить на вопрос, как он сюда попал, но человек не обратил на него внимания. Поэтому, когда за поворотом коридора Удалову встретился второй человек, он уже чувствовал себя смелее. Но на этот раз его заметили.
– Что за безобразие? – спросил человек. – Почему не в халате? Что за порочное небрежение к стерильности!
– Простите, – сказала Удалов. – Я здесь случайно. Шел, понимаете, вижу дверь…
– Случайностей быть не должно, – ответил человек, распахивая стенной шкаф.
Он вытащил оттуда белый халат и протянул Удалову. Удалов послушно натянул халат, который был велик, и поэтому пришлось закатать рукава. Человек нетерпеливо переминался с ноги на ногу.
– Ну вот, – сказал Удалов. – Переоделся я. А дальше что?
– Дальше? Дальше – за работу. А вы на что рассчитывали?
Человек схватил Удалова за руку и потянул за собой. Удалов не сопротивлялся, семенил следом, потому что пребывал в полной растерянности.
Через сотню шагов они оказались в громадном зале. Там было зябко, морозно, ослепительный ледяной свет ламп под потолком освещал жуткую картину: вдоль стен в несколько ярусов стояли одинаковые гробы.
– Ой! – в ужасе сказал Удалов. – Вы их так содержите?
– А что прикажете делать? – строго спросил его спутник. – Вы можете предложить иной способ хранения?
По транспортеру, тянувшемуся через весь зал, медленно плыл гроб.
– А ну, беритесь! – сказал человек.
– Я боюсь, – возразил Удалов.
– Еще чего не хватало!
Пришлось взяться за холодный и страшно тяжелый гроб и тащить его к стеллажу.
Всю ночь Удалов трудился не покладая рук. Большей частью он работал у транспортера в большом зале, носил, ставил, перетаскивал гробы, к утру окончательно вымотался, притом робел перед своим напарником настолько, что не решался спросить его, что за странные обычаи на этой планете. Терпел до конца смены, решив подробно допросить Гнеца-18.
На рассвете сирена объявила о конце смены. Удалов, несколько привыкший к местным порядкам, повесил белый халат в стенной шкаф и поспешил в гостиницу. Солнце уже встало, на улице было тепло, и появились первые прохожие. Когда Удалов подбегал к гостинице, навстречу ему попалась еще одна длинная похоронная процессия. И никто, кроме Корнелия Ивановича, не обратил на нее ровно никакого внимания.
Только успел Удалов, не раздеваясь, прилечь на кровать, как в комнату ворвался Гнец-18.
– Все готово! – воскликнул он. – За ночь мы подготовили корабль.
– Я никуда не полечу! – отрезал Удалов.
– Как? Почему? Что стряслось? Как можно нарушить данное слово?
– Я бы рад не нарушать. Но знаешь ли ты, где я провел ночь?
– Не подозреваю.
И тогда Удалов вкратце поведал о своем ночном приключении.
– Я во всем виноват! – опечалился Гнец-18. – Я вселил в твое сердце недоверие, потому что не спешил с рассказом. Полагал, что в полете будет для этого достаточно времени. Но клянусь тебе, нет в этом никакой тайны и тем более никаких гробов.
– Но я же их собственными глазами видел, – возразил Удалов.
– Это поучительный пример того, как нельзя доверяться собственным глазам, если уж попал на чужую планету. На деле все наоборот: на нашей планете практически побеждена смерть. Мы – планета торжествующей жизни.
Но почему-то это оптимистическое заявление заставило говорившего грустно вздохнуть.
Затем Гнец-18 продолжал:
– Мы раньше, чем Земля, вступили на путь научного прогресса. И дальше ушли по этому пути. Были побеждены болезни и сокращены несчастные случаи. Мы раскрыли секреты старения и долголетия. Теперь у нас люди живут столько, сколько считают нужным. И, как минимум, двести лет.
– Это очень важное достижение, – согласился Удалов.
– Но мы не изобрели лишь одного – космических путешествий. Как ты мог убедиться на моем примере – мы типичные домоседы и к космосу относились с опаской и недоверием. Вот вы, к примеру, на Земле заранее решили осваивать космос. Мы же только сейчас спохватились. Когда поняли, что наша планета страшно перенаселена. Несмотря на наши достижения, нам приходится с каждым годом уменьшать площадь квартир и даже высоту потолков, что невыносимо для цивилизованного человека.
– Совершенно невыносимо, – согласился Удалов, кинув взгляд на низкий потолок гостиничного номера.
– У нас страшные очереди в библиотеки и на стадионы, хотя, например, мы пошли на то, чтобы увеличить число команд в первой лиге по цукенолу до тысячи восьмисот двадцати.
– Это что еще за игра? – удивился Удалов. – Такой не знаю.
– Трудно объяснить – ведь на разных планетах совершенно разные развлечения. В цукеноле собираются две группы игроков, и им выдают один круглый предмет. Цель игры – закатить этот предмет в сетку противника.
– Руками или ногами? – поинтересовался Удалов.
– Что ты, только ногами. Если кто-нибудь дотронется до круглого предмета рукой, с него берут штраф.
– Очень похоже на футбол, – подумал вслух Удалов. – А поле какое? А игроков сколько?
– Вот в этом еще одна наша трагедия. Когда-то, в недавнем прошлом, цукенолисты играли на поле длиной в сто метров. Но с современным перенаселением пришлось уменьшить поля в десять раз, а число игроков с десяти до трех. Сам понимаешь, что наши поклонники цукенола – самые несчастные люди во Вселенной.
– Да, на десяти метрах не разгуляешься!
– И вот наши ученые сделали очередное открытие: научились безболезненно усыплять людей, погружать их в анабиоз. И тогда те, кому надоело жить в тесноте, решили, что они поспят, пока наша проблема перенаселения не будет решена. Сначала их было сравнительно немного, но потом к ним присоединились несколько тысяч не очень красивых девушек, которые решили поспать до тех пор, пока наука не придумает, как всех людей сделать красивыми. Еще через год в анабиоз решили улечься два миллиона болельщиков цукенола, которые не в силах были глядеть на уменьшение спортивных полей. Когда вернутся славные времена, тогда и проснемся, заявили они. Но ведь многие засыпают со своими семьями…
Гнец-18 удрученно замолчал.
– И сколько же всего набралось сонных? – спросил Удалов.
– На сегодняшний день насчитываем чуть больше двух миллиардов человек.
– С ума сойти!
– Вот именно. Все больше нужных планете специалистов заняты строительством анабиозных ванн и хранилищ для них, половина нашей промышленности вырабатывает охлаждающие растворы и контрольные приборы, старых хранилищ не хватает, приходится все время строить новые. И ты, Удалов, как раз присутствовал при заполнении очередного «спального дома». Научный прогресс неизбежно замедлился, а население продолжает расти, так что даже если бы мы захотели сейчас разбудить всех наших спящих, им бы некуда было деваться.
– Положение! – сказал Удалов.
– Мы вынуждены были отказаться от многих искусств и даже музыки. Мы живем без отпусков и выходных, бережем наших спящих и лихорадочно ищем путей выхода.
– И свободную планету, – продолжил за Гнеца Удалов. Он уже все понял.
– Да. Привлекательную планету с умеренным климатом и богатой растительностью. Мы отвезли бы туда два миллиарда ванн, построили бы там дома и косметические кабинеты, разбили бы там скверы и цукенольные поля… Но такой планеты нет.
– А сами принялись бы развивать искусства и литературу, – предположил Удалов.
– Но нет такой планеты, – повторил печально Гнец-18. – Мы разыскиваем ее уже который год, но все напрасно.
– Найдем, – сказал Удалов. – Как не найти! У нас весь отпуск впереди.

Вторая планета

Перед отлетом Удалов с Гнецем изучили звездные карты и решили лететь в сектор 5689-бис. Сектор был не близкий, триста световых лет, меньше чем за три дня туда не доберешься, но зато в тех краях было отмечено несколько очень перспективных планетных систем.
Премьер-министр приехал проводить разведчиков. На прощанье он сердечно пожал Удалову руку и сказал с надеждой в голосе:
– Сами понимаете, Корнелий Иванович…
– Понимаю, – ответил Удалов. – И постараюсь не обмануть доверие.
Гнеца-18 сразу укачало, чувствовал он себя паршиво, большую часть времени лежал на диване и думал. Удалов готовил пищу, прибирал на корабле, а в свободные минутки любовался пролетавшими за иллюминатором разнообразными звездами, планетами, кометами и метеорами. Картины звездного мира доставляли ему несказанное удовольствие. Отпуск начался удачно. Если бы не максимкина свинка, стоило бы взять мальчишку с собой. Набирался бы впечатлений, чтобы поделиться с товарищами по классу.
К вечеру третьего дня Гнец-18 сказал:
– Тормози, Корнелий.
Удалов перешел на капитанский мостик и начал торможение. Он освоился с управлением и посадку провел гладко, мастерски.
Уже при подлете было видно, что планета попалась спокойная, зеленая, поросшая большей частью кустарником и совершенно необработанная. Ни городов, ни деревень, ни дорог сверху не было видно.
Опустились на берегу реки. Река была широкая, прозрачная, текла медленно и величаво. За рекой начинался невысокий лес, в котором щебетали вечерние птицы и рычали какие-то звери.
– Ура! – сказал Гнец-18, когда отдышался после посадки. – Это то, что нам нужно. Климат, растительность и никакой разумной жизни.
– Погоди, – остановил его осторожный Удалов. – С утра возьмем катер, поглядим. Если бы ты на Земле сел в верховьях Амазонки, то тоже решил бы, что населения у нас нет. Был со мной в прошлом году случай. Отправился я затемно за опятами на Выселки. Прихожу, лес пустой, а грибы уже собраны. Оказывается, меня те, кто с ночи выехал, опередили.
– Это так, – согласился Гнец-18. – Я, когда сел в лесу у Великого Гусляра, тоже решил, что Земля необитаемая. А потом услышал, что лесопилка работает, и расстроился.
И космонавты легли спать.
Настало свежее, светлое утро. Белое солнце поднялось на небо, Удалов с Гнецем отправились на разведку. Они перелетели через реку, долго парили над безлюдным лесом, а когда началось поле, поросшее редкими кустами, Гнец сказал:
– Что-то мне летать надоело. Давай пойдем дальше пешком.
Они взяли бластеры, чтобы отбиваться от хищных зверей, и поставили катер на автоматику. Они шли пешком, а катер летел над ними, и это было очень удобно, потому что стало жарко, можно было получить солнечный удар, а под катером всегда была прохладная тень.
Удалов набрал букет душистых цветов и решил засушить наиболее красивые экземпляры, чтобы привезти их сыну для гербария, собрать который задала ему на лето учительница. Шли часа два. Потом Гнец сказал:
– Ну, теперь ты убедился, что здесь никто не живет?
– Нет, – сказал Удалов. – Нужна осторожность. Речь идет о судьбе двух миллиардов людей.
И он оказался прав.
Не успели они пройти и десяти шагов, как увидели, что из травы торчит ржавый железный штырь.
– Это свидетельство разумной жизни, – сказал уверенно Удалов.
– Совсем не обязательно. Может, сюда прилетали с другой планеты и забыли. А может, туристы-межпланетники. Ты же знаешь, какие они неаккуратные. Пробудут день, а напакостят, словно жили три года.
– С туристами бывают трудности, – согласился Удалов, – но туристы таких штук не забывают.
Он раздвинул кусты и показал Гнецу-18 поросшую мхом пушку с изогнутым стволом.
– Да, – согласился Гнец-18. – Туристы этого с собой не возят.
– Поехали обратно? – спросил Удалов.
Гнец подумал немножко и сказал:
– Давай получше исследуем. А вдруг они все погибли?
– Как так?
– Воевали до тех пор, пока друг друга не перебили.
Гнец с Удаловым забрались в катер и полетели вперед. Чем дольше они летели, тем больше попадалось им следов человеческой деятельности. То громадная воронка от бомбы, то взорванный завод, то целый город, разрушенный до основания. И что удивительно – все так заросло кустами и мхом, что если б Гнец с Удаловым не искали эти следы специально, можно было бы принять их за природные образования. С каждой минутой Гнец-18 все больше убеждался, что люди здесь друг друга взаимно уничтожили, но Удалов настаивал доисследовать планету до конца. Может быть, они куда-нибудь эвакуировались?
– Эвакуировались! – возмущался Гнец-18. – И потом сто или двести лет не догадывались вернуться назад! Что же они, дураки, что ли?
– Все бывает, – сказал на это Удалов, которому были свойственны здравый смысл и осторожность.
Они долетели до самого полюса, заглянули на экватор, пересекли океаны. И везде одно и то же. Следы войны и разрушения – и ни одного живого человека.
Удалов был уже готов согласиться с Гнецем. В самом деле, все друг друга перебили. Очень прискорбно, но что поделаешь?
– Для страховки мы сделаем вот что, – сказал вдруг Гнец-18. – Есть у меня на борту Искатель Разума. Специально сконструирован для подобных случаев. Определяет, есть ли разумная жизнь в радиусе тысячи километров вокруг…
Гнец достал белый ящичек с антенной и настроил его. Сразу же раздалось гудение и щелканье.
– Вот видишь, – сказал Удалов, – Значит, есть.
– Это на тебя показывает, – заметил серьезно Гнец-18. – И на меня тоже. Придется надеть шлемы, чтобы наши разумы ему не мешали.
Они надели специальные шлемы и посмотрели на прибор. Он продолжал щелкать, хоть и не так громко, как раньше. Елееле. Где-то на планете, далеко от них, теплился разум.
Гнец искренне огорчился, а Удалов сказал:
– Пообедаем сперва и полетим отыскивать твоего отшельника. Может, если он один, то сам будет умолять: «Пришлите мне переселенцев, не с кем поболтать длинными осенними вечерами».
Отправились они на поиски после обеда. Направление показывал сам Искатель Разума. Антенна, направленная куда надо, вела их к цели.
Они спустились к обширной холмистой равнине. Разум обитал где-то здесь. И это было странно. Ни деревца, ни кустика, лишь пахнет полынью и столбиками у своих нор стоят грызуны.
– Может, врет твой прибор? – спросил Удалов.
– Когда он на тебя жужжал и показывал, то не врал, – заметил саркастически Гнец-18. – А когда на других показывает, то врет?
– Ну, тогда ищи сам, – обиделся Удалов. Пребывание на этой планете ему уже надоело и хотелось отправиться дальше.
Гнец-18 долго бродил по равнине, прислушиваясь к прибору, и забрел далеко. Удалов снова занялся гербарием. Вдруг Гнец обернулся и закричал:
– Корнелий, иди сюда!
Удалов подошел.
Гнец-18 стоял перед грудой камней и металла. Прибор надрывался от обилия разума.
– Здесь, – сказал он, – был вход в подземелье.
Теперь входа не оказалось. Он был засыпан. И довольно давно.
– Какой ужас! – воскликнул отзывчивый Удалов. – Они замурованы и не могут выйти наружу!
Он попытался голыми руками расшвырять камни и железки, но его сил на это не хватало.
– Отойди, – сказал Гнец-18.
Он достал свой бластер и начал плавить преграду смертоносным лучом. Вскоре образовалась воронка, а еще через несколько минут последний камень превратился в раскаленную пыль, и перед путешественниками предстало черное отверстие.
– Нам туда, – просто сказал Гнец-18, который не любил тратить времени попусту. Он достал из кармана паутинную веревочную лестницу и прикрепил ее верхний конец к еще горячим камням. – Вперед!
Они долго шли по наклонному туннелю. В туннеле было темно и сыро. С потолка свисали небольшие сталактиты, и с них, словно с сосулек, капала вода. Стены были в ржавых подтеках и блестели в лучах фонарей. Потом они спустились по скользкой лестнице на следующий ярус, долго ковыляли по шпалам разрушенной узкоколейки и добрались до глубокой шахты. В шахту пришлось спускаться по скобам, укрепленным в стене, и Удалов опасался, что скобы могут сорваться. Маленький водопадик срывался с края шахты, струйкой летел рядом, и иногда Удалову попадала за шиворот холодная вода. Спускались они полтора часа, и Удалов с ужасом думал, как они будут подыматься обратно. Потом снова начались переходы и туннели, и лишь после сорок четвертого поворота впереди забрезжил тусклый свет.
– Я думал, что мы никогда их не спасем, – сказал Удалов.
– А ты уверен, что их надо спасать? – спросил Гнец-18.
Теперь они шагали по коридору, в котором были следы жизни. По стенам тянулись кабели и провода; изоляция, попорченная водой, кое-где была починена, обмотана тряпками. В куче земли, свалившейся сквозь большую трещину в потолке, была протоптана тропинка. Спустившись еще на один этаж вниз, они услышали шаги. Навстречу шел человек в изношенном пиджаке и трусах, сделанных из брюк. Он был бледен и тяжело дышал. В руке у него был потертый чемоданчик, подобный тем, какие на Земле носят водопроводчики. Человек несказанно изумился при виде путешественников.
– Как вы сюда попали? – спросил он.
– Мы ищем население, – сказал Гнец-18.
– Тогда вам ниже, – сказал водопроводчик. – Здесь только я. Чиню проводку. Трубы текут, изоляция никуда не годится, вентили заржавели. Вы там, внизу, скажите, чтобы прислали замазку, изоляцию и новые трубы.
– Обязательно скажем, – пообещал Удалов. – И давно вы здесь живете?
– Испокон века, – ответил водопроводчик. – А где же еще жить?
– Наверху, – сказал Удалов.
– Где? – Водопроводчик поглядел на Удалова как на сумасшедшего.
– Наверху! – Удалов показал пальцем.
– Там нельзя, – сказал водопроводчик. – Там темно и сыро. Там жить невозможно.
– Но я же имею в виду не туннели, а поверхность вашей планеты, – объяснил Удалов. – Там светит солнце, растет лес, текут реки и ручьи.
– Какой лес? Какое солнце? Вы откуда свалились?
– Именно оттуда, – сказал Удалов.
– Опасные вы слова говорите. Таким, как вы, не место на свободе.
– Пойдем отсюда, – вмешался Гнец-18, – пойдем скорей.
– Правильно, – одобрил водопроводчик. – Только не забудьте про трубы и замазку сказать.
Они спустились еще на несколько этажей и наконец попали в населенные места. Иногда им встречались люди. Двигались они медленно, лица у всех были бледные и тоскливые. В стенах коридоров были выдолблены ниши, в которых эти люди обитали. На перекрестке двух туннелей путешественники увидели человека в блестящей, хоть и поношенной, форме.
– Гляди, похож на полицейского, – сказал Удалов, – Он нам и нужен.
– Вы случайно не страж порядка? – спросил Гнец-18. – Скажите, пожалуйста, как нам пройти к…
– Одну минутку, – сказал человек в форме, вынул из-за спины палку и ударил по голове проходящего мимо старичка. – Ты где переходишь? – спросил он его.
Старичок послушно вынул из кармана монету и отдал полицейскому.
– Вам чего? – спросил полицейский.
– Нам надо пройти к вашему начальству, – сказал Гнец-18.
– Зачем? – спросил полицейский, размахивая палкой, как маятником.
– Мы хотим узнать, ваша планета свободная или занятая.
– Это как так? – удивился полицейский.
– Мы побывали наверху, – сказал Гнец-18. – Там все свободно. Но тут, внизу, занято.
– Что-то твои слова мне не нравятся, – сказал полицейский. – Я бы тебя отправил сейчас куда следует, только ты одет слишком хорошо. Ты, часом, не грабитель?
– Простите, – вмешался Удалов. – Там, наверху, водопроводчик просил прислать ему трубы, а то течет.
– Вечно ему что-то нужно. Обойдется, – ответил полицейский. – А вы зачем туда ходили?
Удалов потянул Гнеца-18 за рукав.
– Идем дальше, – сказал он.
– Нет уж, голубчики! – возразил полицейский. – Вы пойдете только со мной. Или платите шесть монет за переход улицы в неположенном месте.
– А где положенное? – спросил Удалов.
– Это только я знаю, – усмехнулся полицейский. – На то меня здесь и держат.
Тут полицейский поднял палку и повел путешественников вниз через переходы и лестницы, до большой ниши, в которой разместился полицейский участок.
В участке они долго не задержались. Там их допросили, для порядка избили палками и на скрипучем лифте отправили ниже, чуть ли не к центру планеты, в пещеру, которую занимал кабинет Начальника № 1.
– Итак, – сказал Начальник № 1, когда ему изложили суть дела, – вы нагло утверждаете, что пришли сверху. Это чепуха, потому что наверху ничего нет. Там никто не живет. Человек не муха, чтобы ползать по потолку. Теперь остается только выяснить, зачем вы лжете.
– Да не лжем мы! – возмутился Удалов. – Погодите, я вам паспорт покажу. Он вообще прописан на другой планете.
– Я не знаю, что такое паспорт, – сказал Начальник № 1, – но в любом случае ваш паспорт здесь не действителен, потому что других планет не существует. Придется посадить вас в тюрьму, пока вы не сознаетесь, зачем пожаловали, кто вас подослал подорвать нашу бодрость.
– Не нужна нам ваша бодрость! – продолжал спорить Удалов. – Мы искали свободную планету. Ваша показалась нам ненаселенной. А обнаружилось, что вы спрятались под землей и носа наверх не высовываете.
– Для нас это загадка, – добавил Гнец-18.
Тогда Начальник № 1 приказал всем посторонним выйти из комнаты, запер дверь, заглянул под стол – не остался ли там кто-нибудь, поманил путешественников пальцем и сказал шепотом:
– Я-то знаю, что наверху жить можно. Но другим об этом знать не положено. Триста лет назад на нашей планете бушевала война. Она была такой всеобщей, что абсолютно все было разрушено. И люди сохранились только в глубоких бомбоубежищах. После войны жить наверху было нельзя. Даже выглянуть опасно. Там все было настолько разрушено и заражено, что даже комар через три минуты умирал. Вот мы и переселились под землю. В этом есть недостатки, зато очень удобно держать в руках население. Вот мы и внушаем, что никакого другого мира не существует. А вы для нас – опасные сумасшедшие и возмутители спокойствия. Так что придется вам провести остаток своих дней в тюрьме.
Закончив речь, Начальник № 1 вызвал стражу, путешественников затолкнули в темный каменный мешок и захлопнули за ними железную дверь.
– Вот попались! – сказал в сердцах Удалов. – У меня же отпуск скоро кончается. Так дело не пойдет.
Он хотел было барабанить в дверь и требовать справедливости, но Гнец-18 объяснил, что ничего из этого не выйдет. Они все равно проникли сюда без разрешения, а раз местные жители думают, что, кроме их мира, никакого другого нет, а если и есть, то он для жилья не приспособлен, значит, Удалов с Гнецем ниоткуда не приезжали, а они – местные жители с вредными мыслями.
– Все равно, – ответил упрямо Удалов, – я этого так не оставлю.
– А что можно сделать? – удивился Гнец-18. – Наш путь завершен. У нас даже ничего нет – ни фонарей, ни бластеров, ничего. Все отобрали полицейские. Жаль только, что мы не выполнили задания, и нас будут понапрасну ждать дома. Прощай, друг Корнелий. Прости, что я впутал тебя в эту историю.
– Ни-че-го подобного, – ответил Удалов, глядя в кромешную тьму. – У меня дела дома. У тебя дела дома. А ты собираешься просидеть здесь всю жизнь. Эй! – продолжал он, подходя к двери. – Здесь есть кто?
– Я на страже, – ответил голос из-за двери.
– Нас скоро выпустят?
– Из этих каменных мешков еще никто не выходил живым, – ответил глухой голос стражника.
– Я так и думал, – прошептал Гнец-18.
– Может, никто и не выходил, – сказал тогда Удалов, – Но все равно я обязан открыть тебе, стражник, глаза. Ты меня слышишь?
– Слышу, – ответил стражник.
– Мы пришли сверху, – сказал Удалов. – Там наверху светит солнце, растет трава и поют птицы. Там светло и сухо. Планета уже забыла, что на ней была страшная война. Она ждет, когда снова вернутся люди. А вы сидите внизу, как кроты в подземелье.
– Наверху ничего нет, – сказал стражник.
– Это тебе вдолбили с детства, что ничего нет. Твои начальники боятся, что как только вы выберетесь на волю, то разбежитесь во все стороны.
– Наверху ничего нет, – повторил стражник. – Там пусто. Там смерть. Жизнь кончается на двадцать третьем ярусе. И не понимаю, зачем все эти разговоры? Может, вы сумасшедшие?
– Тогда зачем нас посадили в каменный мешок? Ведь сумасшедших надо отправлять в больницу.
– У нас нет больниц. Мы живем и умираем, когда наступает для этого время.
– Пойдем с нами наверх, – сказал Удалов. – Там тепло, светло и сухо.
– Не соблазняй меня, – сказал стражник.
– Там поют птицы и журчат светлые реки…
Стражник грустно вздохнул.
– Это похоже на сказку, – сказал он.
– Ты ничем не рискуешь, – сказал Удалов. – Если тебе не понравится, ты вернешься.
– Не соблазняй, – сказал стражник. – Ты говоришь – тепло, светло и сухо?
– И дует ветер. И шелестят листьями деревья. И жужжат пчелы, отыскивая путь к улью, и стрекочут кузнечики.
– Я не знаю, что такое деревья, и не слышал, как жужжат пчелы, – сказал стражник. – А если ты лжешь, незнакомец?
– Тогда ты приведешь нас обратно и никогда не выпустишь отсюда.
– Хорошо, – сказал стражник, – только я вам завяжу руки, чтобы вы меня не убили. Ведь не исключено, что вы сумасшедшие или хитрые преступники.
– Соглашайся, – прошептал Гнец-18. – Соглашайся на все.
Он воспрянул духом.
Стражник связал путешественникам руки и повел их коридорами к скрипучему грузовому лифту.
– Этот лифт поднимет нас на предпоследний ярус, – сказал он, подведя путешественников к ржавой клети, – а там посмотрим.
Лифт поднимался целую вечность. Гнец боялся, что за ними будет погоня, и спрашивал, нельзя ли поторопить лифт.
– Других нету, – мрачно отвечал стражник, который оказался сутулым мужчиной с бледным и рыхлым, как манная каша, лицом.
– Куда дальше? – спросил он, когда лифт через полчаса остановился. Он явно жалел, что поддался на уговоры, и вот-вот готов был повернуть назад.
– Теперь недолго осталось, – сказал Гнец-18, в котором, словно компас, было заложено чувство направления.
Они шли так быстро, что стражник еле поспевал за ними. Его керосиновый фонарь раскачивался как маятник, и оттого казалось, что туннель заполнен прыгающими тенями. Они миновали шахту, поднялись по лестнице, попали в тупик, и пришлось возвращаться назад, пробежали через узкий проход, в котором ржавели автомобили и мотоциклы, и в тот момент, когда стражник, запыхавшись, сказал, что больше не сделает ни шагу, увидели впереди пятнышко света.
Удалов первым добежал до входа в подземелье и вскарабкался наверх без помощи рук, которые были связаны за спиной.
– Свобода! – закричал он, как джинн, выпущенный из бутылки. Следом выбрался Гнец-18.
– Вылезай, – сказал он стражнику, который, зажмурившись, стоял на дне ямы.
– Не могу, слишком светло, – сказал стражник.
Удалов и Гнец-18, повернувшись спинами друг к другу, развязали путы. Потом Удалов лег на край воронки, протянул руку вниз и помог стражнику выбраться на поверхность.
– Открывай глаза понемножку, – сказал Удалов. – Солнце зашло за облака, не страшно.
Стражник стоял на краю воронки, и у него дрожали колени.
Наконец он осмелился открыть глаза и, щурясь, огляделся. Вокруг расстилалась холмистая равнина, поросшая травой и полынью. Далеко, у горизонта, стеной стоял лес и начинались голубые холмы. Это было не самое красивое место на планете, но все равно здесь было в миллион раз лучше, чем под землей.
Но стражник этого не понял. Он ухватился за Удалова и простонал:
– Не могу. Лучше умру.
– В чем дело? – спросил Удалов.
– Слишком много места и слишком много света. Лучше я пойду обратно. Я вам верю теперь, но под землей лучше. Спокойнее, и всегда стены под боком.
И как Удалов ни уговаривал стражника осмотреться, подождать, как ни соблазнял его полетом над лесами, тот говорил только:
– Нет, нет, я лучше под землю. Я там рожден и умру в четырех стенах.
– Оставь его, – сказал Гнец-18. – Каждый волен избирать тот образ жизни, который ему нравится.
– Человеку не свойственно жить под землей. Это место для кротов и червей, – возражал Удалов.
Но стражник был непреклонен.
– Прощайте! – сказал он и прыгнул вниз. Оттуда он крикнул: – Наверно, все это мне приснилось! Я постараюсь обо всем забыть. Только бы не проговориться случайно, а то придется самому вместо вас гнить в тюрьме.
И стражник убежал вниз, в привычную темноту, тесноту и сырость.
Когда Удалов с Гнецем вернулись на корабль, Корнелий сказал:
– Все-таки я надеюсь, что они когда-нибудь сами отыщут выход.
– Возможно, – ответил Гнец-18, – но мы не должны вмешиваться. Спасибо тебе, Корнелий, что ты помог мне выбраться из тюрьмы. Давай искать другую планету. Такую, чтобы и в самом деле была совершенно свободной.

Третья планета

На следующий день они заглянули на одну плотно заселенную и цивилизованную планету, где заправились гравитонами, купили сувениры и отправились в справочное бюро, чтобы узнать, нет ли по соседству подходящей свободной планеты.
– Точно не скажем, – ответили им. – Мы сами рады бы найти такое место, чтобы построить там дачи и туристские лагеря, потому что спасенья нет от собственных туристов. Жгут костры, ломают деревья… Попробуйте, впрочем, заглянуть к звезде Энперон, около которой вращается несколько планет. Мы туда не летаем, потому что боимся космических драконов.
– Драконы – не самое страшное в Галактике, – сказал Гнец-18. – Где у вас ближайший магазин?
В магазине путешественники купили бочку уксуса и распылитель, потому что каждому космическому страннику известно, что космические драконы не выносят уксусного запаха, и полетели к Энперону.
Надо сказать, что им повезло. Единственный дракон, встретившийся на пути, был сравнительно маленьким. Как он ни старался, корабль Гнеца не поместился в его пасти, а когда Удалов распылил уксус, дракон трусливо бросился наутек и спрятался в ближайшей туманности.
– Вот, погляди! – воскликнул Гнец, глядя на первую же планету. – Какая чудесная растительность! Зеленая и яркая! Какие разноцветные озера и реки! Какие сизые и зеленые облака плывут над ней! И вроде бы нет людей!
– Не нравится мне это разнообразие, – сказал Удалов. – Реки должны быть бесцветными или голубыми, в крайнем случае зеленоватыми, но никак не красными и не желтыми. И зеленые облака – тоже ненормальность. Ну что делать, раз уж прилетели, поглядим.
Они опустились на берегу оранжевого озера и вышли наружу. Черная туча надвигалась с запада. Пахло кислой капустой и соляной кислотой. От озера поднимался пар.
Удалов первым подошел к воде, прихватив удочки, потому что решил порыбачить, пока Гнец приходит в себя после посадки. Он закинул удочку с высокого берега. С озера тянуло гнилью, и надежд на хорошую рыбалку было немного. Крючок сразу зацепился за что-то, и Удалов с трудом выволок на берег ком гнилых водорослей. Он освободил крючок, насадил червяка из земных запасов и закинул снова. Тут же клюнуло. Удалов подсек, потащил осторожно к себе. Показался черный плавник, но это была не рыба. Это был скользкий червь с плавником. Пока Удалов, содрогаясь от отвращения, тащил червя к берегу, из оранжевой воды выскочил еще один червь, вдвое больше первого, и вцепился в добычу Удалова. А когда все это уже было на берегу, вода вздыбилась, и из нее выпрыгнул червь втрое больше второго. И проглотил обоих первых. Удалов бросил удочку и побежал наверх. Нет никакой гарантии, подумал он, что следующий червяк не сожрет и самого Удалова.
Навстречу ему шел Гнец-18.
– Ну, что новенького? – спросил он, потирая руки.
– Только черви в озере, – сказал Удалов. – Боюсь, что они всю рыбу сожрали.
– Пустяки, – отмахнулся Гнец-18. – Мы их выведем.
Ему очень хотелось, чтобы планета оказалась свободной.
– Ты лучше доставай свой Искатель Разума, – сказал Удалов. Он был мрачен, потому что лишился лучшей удочки с японской леской.
Только Гнец собрался последовать совету товарища, как их накрыла черная туча. Стало темно. Вонючий дождь хлынул сверху, как из помойного ведра. Пока они добежали до корабля, промокли насквозь и покрылись синяками – в дожде попадались гайки, ветки, гнутые гвозди и иная рухлядь.
– Не нужен нам твой Искатель, – сказал Удалов, захлопывая люк и вытаскивая из уха ржавый шуруп. – И без него предельно ясно.
– Не уверен, – сказал Гнец-18, включив обогреватель, чтобы просохнуть, и обрызгивая Удалова одеколоном. – Может, им не хотелось жить в таком безобразии. Вот они и улетели. А мы эту планету вычистим и приведем в порядок. По крайней мере леса здесь зеленые.
Но когда дождь кончился и они отправились в лес, оказалось, что листьев на деревьях нет и в помине, зато мириады зеленых тлей обгладывали кору, а жуки и гусеницы терзали стволы – деревья были такими трухлявыми, что, когда Удалов нечаянно задел одно из них плечом, дерево рухнуло и превратилось в пыль.
– Обрати внимание, – сказал Удалов, стряхивая с себя труху и насекомых, – здесь даже птиц нету. Не говоря уже о более крупных животных.
И тут они увидели местного жителя. Это был хилый карлик в рваной накидке, наброшенной на узкие плечики, с грязным мешком в руке. Притом в противогазе.
При виде незнакомцев карлик попытался скрыться в чаще, но ноги его подкосились, и он сел на землю.
– Здравствуйте, – сказал Удалов, протягивая вперед руки, чтобы показать, что не взял с собой никакого оружия. – Вы здесь живете?
– Разве это жизнь? – удивился карлик. – Это существование. А вы-то не боитесь?
– А чего нам бояться? – спросил Удалов.
– Как чего? Свежего воздуха, вони, заразы, червей и безнадежности. Вы, наверно, приезжие?
– Правильно, – сказал Гнец-18. – Мы ищем свободную планету. С воздуха ваша нам сначала понравилась. Она кажется такой разноцветной и пустынной.
– Что правда, то правда, – сказал карлик. – Разноцветная – это да. И пустынная – тоже. Пойдемте лучше ко мне домой, побеседуем, а то опять град собирается. Еще пришибет ненароком.
Путешественники последовали за карликом, который повел их по тропинке, усеянной проржавевшими железками, через черные лужи, в которых шевелились пиявки, мимо пустырей, заваленных смердящим мусором. Удалов просто поражался, как же он не заметил всего этого безобразия с воздуха. Но потом понял: все здесь было покрыто слоем разноцветной плесени, и только вблизи можно было удостовериться, насколько мрачен и безрадостен окружающий пейзаж.
– Городов у нас, простите, не осталось, – сказал карлик, – живем поодиночке.
Он пригласил их в подвал заросшего лишайниками и плесенью когда-то величавого замка. Внутри было множество помещений со сводчатыми потолками, но вонь, которая пронизывала их, была совершенно невыносима. Удалов очень удивился, когда карлик снял противогаз и глубоко вздохнул.
– Можно воспользоваться? – спросил Удалов, протягивая руку к противогазу.
– Пожалуйста, возьмите, носите на здоровье. Вот и запасной для вашего друга, – ответил карлик, и его бесцветные губы искривились в подобии улыбки. – Странные вы люди – в лесу, где дышать трудно, столько там ядовитого кислорода, вы без противогазов обходились, а здесь дышать не можете. Мне, например, от кислорода дурно делается.
Из соседнего подвала вырвался клуб серой пыли. Внутри него кто-то шевелился и хрипел.
– Моя супруга, – сказал карлик. – Занимается приборкой. Чистюля.
– Простите за нескромность, – сказал Гнец-18, – а почему ваша планета такая, можно сказать, запущенная? Что-нибудь случилось?
– Планета как планета, – ответил карлик. – Жить можно. Бывает хуже. Вот у вас, например.
– Почему вы так думаете?
– Если бы хорошая была, зачем вам другую искать?
– Вы ошибаетесь, – возразил Гнец-18, – наша планета чистая, благоустроенная. У нее только один минус – она перенаселенная.
– Ха-ха! – саркастически произнес карлик и подтянул штаны, которые расползались по швам. – Все это ложь и лицемерие.
– Мы бы рады вам помочь, – сказал Удалов. – Но не знаем чем.
– Так зачем нам помогать? Мы и так довольны.
Не сразу, фразу за фразой, удалось вытянуть из угрюмого карлика историю его планеты. Когда-то она была не хуже других – росли леса, в озерах водилась рыба, летали птицы и так далее. Но карлики, которые населяли планету, были законченными индивидуалистами. Не было им дела до окружающих, а тем более до всей планеты. Они вычерпывали рыбу из озер, не думая, что будет дальше, рубили леса, не заботясь о том, вырастут ли новые. И если один из них выбрасывал в речку мешок с ржавыми железками, то соседи спешили его перещеголять, и тут же каждый выбрасывал туда по два, а то и по три мешка. Когда передохли птицы и звери, расплодились вредные насекомые и принялись безнаказанно пожирать фрукты и овощи. Нет чтобы карликам объединиться – они даже вытаптывали последние посевы у соседей, чтобы всем было плохо. На месте полей выросли джунгли могучих сорняков, которые ничем не возьмешь – ни химией, ни прополкой. Наконец, наступил день, когда на всей планете остались лишь карлики, крысы да вредители сельского хозяйства. С деревьев осыпалась последняя листва, в реках развелись хищные червяки, которые пожирали нечистоты и случайных купальщиков. Но и это никого не смутило. Каждый карлик доживал сам по себе, привыкал постепенно к отсутствию воздуха и даже радовался, что у соседа еще хуже, чем у него.
– И много осталось народу на планете? – спросил Удалов, совершенно потрясенный рассказом карлика.
– А я не интересуюсь, – ответил тот. – Чем меньше, тем лучше.
– А может, эвакуировать их отсюда? – подумал вслух Гнец-18. – Нет, поздно. Они уже даже нормальным воздухом дышать не могут. Да и как восстановишь животный и растительный мир, если ничего не осталось, кроме чучел и воспоминаний?
– Чучел нету, – сказал карлик. – Чучела жучок съел. Туда им и дорога.
Видно было, что гости ему уже надоели, ждет не дождется, когда уйдут. Но вдруг его осенила мысль.
– Скажите, а не купите ли вы нашу планету? Я вам ее дешево отдам. За кормежку. Будете меня с женой кормить, покуда мы не вымрем.
– Нет, никто вашу планету не купит, – сказал Гнец-18. – Ее же надо продезинфицировать и начать эволюцию сначала, с простейших.
– Так я и думал, – сказал карлик. – Нет добрых людей на свете. А вы пока присядьте в уголке, отдохните, если вам уходить не к спеху. Я обедать буду. Вам не предлагаю. Вы, наверное, сытые.
Из облака пыли выползла карлица. Она несла чашку с теплой водой и тарелку с кашей из плесени.
– Вы чего не раздеваетесь? – спросила она, показывая на противогазы.
– Не приставай к ним, они приезжие, – ответил за гостей карлик.
– Может, все-таки поедите с нами? – спросила карлица.
– Они не хотят! – поспешил ответить карлик.
– Спасибо, – сказали путешественники хором. – Мы сыты.
– Брезгуют, – сказал карлик. – Ничего, нам больше останется.
Карлица тоже присела за стол, и хозяева подвала начали быстро хлебать кашу, заедать глиной и запивать водой. – А на третье, – сказала карлица, не глядя на гостей, – будут блинчики из лишайников. Очень вкусные.
– Не может быть! – обрадовался местный житель.
Удалов с Гнецем потихоньку вышли наружу, сбросили противогазы и, кашляя от едкого дыма, приползшего в низину как туман, побрели по шевелящемуся лесу обратно к кораблю.
– Хоть эта планета и почти пустая, – сказал Гнец, – но я бы ее и злейшему врагу не предложил.
– И чего же они раньше не спохватились! – горевал отзывчивый Удалов.
– Как же они могли спохватиться, если каждый сидел в своей норе? Поучительно, хоть и горько смотреть на этих эгоистов.
– Надеюсь, – сказал Удалов с чувством, – что это – единственный прискорбный случай во всей Галактике. Надо будет обязательно рассказать об этом дома. Знаешь, у нас в Великом Гусляре директор кожевенной фабрики стремится таким же способом Землю загубить. Единственное, что меня утешает, – наша общественность резко выступает против, и не сомневайся – реку Гусь мы погубить не дадим.
– Обязательно расскажи, – согласился с Удаловым Гнец 18. – Что-то у тебя, Корнелий, по моей вине отпуск мрачный получается.
– Ничего подобного! – возразил Удалов. – Я отпуском очень доволен. Всегда бы так проводил время. Столько новых людей, столько встреч, столько всего поучительного! Нет, я тебе благодарен за приглашение.

Четвертая планета

Следующая планета показалась примерно через полчаса. Она вращалась вокруг той же звезды Энперон.
Удалов прильнул к телескопу, разглядывая ее материки и океаны.
– На вид ничего, – сказал он наконец, пропуская к телескопу Гнеца. – Но я теперь своим глазам не доверяю.
– Я тоже не доверяю, – сказал Гнец-18. – Но, может быть, она все-таки свободная?
Он с такой надеждой посмотрел на Удалова, словно Удалов мог ему помочь.
– Не обещаю, – сказал Удалов. – Городов нету. Заводов не видно. Кое-где в зелени и на полях виднеются черные проплешины. Происхождение их неизвестно.
За время путешествия Удалов стал экономнее в словах и точнее в формулировках.
Опустились. Вышли. Было тихо. Только чуть пахло гарью. Далеко-далеко слышался какой-то стук. Может быть, это стучал дятел?
– Поглядим, – предложил Удалов.
Они пошли вдоль низкорослого леса по зеленому лугу и, когда отошли уже на километр от корабля, наслаждаясь предвечерним миром и спокойствием, Удалов спросил:
– Гнец, а где твой Искатель Разума?
– Опять забыл, – ответил Гнец. – Ты знаешь, Корнелий, мне так хочется, чтобы не было разума, что я все время забываю этот Искатель. Ты не представляешь, как я переживаю за своих соотечественников! Им приходится трудиться не покладая рук, а мы здесь с тобой гуляем.
– Мы не просто гуляем, – возразил Удалов. – Мы проводим разведку.
– Все равно стыдно. Ну что здесь разведывать? Если бы я не боялся сглазить, я бы сейчас сбегал на корабль, взял Искатель и…
– Беги-беги, – добродушно сказал Удалов, усаживаясь на пенек.
«Благодать, – подумал он, – если бы у нас в Гусляре места были не лучше, взял бы семью и переехал сюда». Но тут же вспомнил, что скоро в эти мирные места могут прибыть два миллиарда совершенно незнакомых ему и, может, даже разочарованных людей.
В тишине и спокойствии теплого вечера что-то Удалова смущало. Интуиция подсказывала ему, что здесь не все ладно. Он ощущал, что за ним наблюдают. Удалов подошел к кустам, раздвинул их, но кусты были пустыми. Он вернулся на пенек. Что же неладно? Конечно же, сама тишина, зачарованность леса. Как будто кто-то поджидает, чтобы наброситься… А на чем он сидит? На пеньке. А почему в диком лесу пенек, да еще так ровно спиленный?
Мысли Удалова прервал Гнец-18.
– Так спешил, – сказал он, подбегая, – что не успел включить. Может, нам посчастливится?
И он протянул Удалову защитный шлем.
– Нам почти наверняка не посчастливится, – сказал Удалов. – Посмотри.
Гнец долго смотрел на пенек, а потом сказал, не веря собственным глазам:
– Знаешь, тут могут быть животные, которые так ровно отгрызают деревья.
– Бобры?
– У нас они иначе называются.
– Все может быть, – согласился Удалов, но про себя лишь усмехнулся: «Знаем мы этих бобров, с циркулярной пилой».
Включили Искатель Разума. И он тут же защелкал так, словно находился в московском магазине ГУМ.
– Может, это из-за нас? – сказал Гнец с надеждой. – Шлемы испортились?
– Нет. Пойдем посмотрим.
Но в каком бы направлении они ни двигались, щелканье, жужжание и мигание аппарата было совершенно невыносимым. Разум просто кишел вокруг.
– Ничего не понимаю, – сказал Гнец-18.
– А я полагаю, что здесь комары разумные, – ответил Удалов, шлепнул себя ладонью по шее.
– Такое маленькое тело, – серьезно заметил Гнец-18, – не может поддерживать в себе разум.
– Может, они невидимые?
– Ты веришь в чудеса?
– Скорее, нет.
– И я тоже нет. Невидимость противоречит законам природы. Все, что мы с тобой, Корнелий, видели и слышали за последние дни, имеет научное объяснение. Но невидимость – это жалкая выдумка фантастов.
Удалов был вынужден согласиться.
И тут раздался строгий голос:
– Невидимость – не выдумка. Каждый хороший солдат обязан быть невидимым для противника. Попрошу поднять руки. Вы в плену.
– Ну вот, – сказал Удалов. – Второй раз за неделю.
Пенек откинулся, и из-под него вылез солдат с ружьем. Кусты поднялись из земли, и в корнях их обнаружились солдаты с пулеметом. Стволы деревьев распахнулись, словно дверцы шкафов, и из них вышли офицеры и генералы.
Путешественники были вынуждены сдаться в плен.
Их привели в штаб, умело спрятанный под большим муравейником. Единственное неудобство заключалось в том, что муравьи часто падали сверху и больно кусались.
– Вернее всего, вы шпионы, хотя для шпионов вы вели себя очень неосмотрительно, – сказал полковник, который вел допрос.
Чины у них были, конечно, другие, но Удалов для удобства поделил их по числу и величине крестиков на погонах.
– Мы не шпионы, – возразил Удалов. – Мы совершенно штатские лица.
– Это еще не аргумент, – сказал молодой лейтенант в маскхалате. – Ни один шпион сразу не признается в своих преступлениях.
– Молчать! – рявкнул полковник. – Кто ведет допрос?
– Слушаюсь, ваше превосходительство! – Лейтенант присел на корточки и превратился в болотную кочку.
– Теперь обратимся к вам. Что вы предпочитаете, смерть на виселице, расстрел или вечное заключение в тюрьме?
– Как вам сказать, – ответил Удалов. – Вечное заключение мы уже испытали. Это очень неприятно. Так что лучше всего расстрел.
– Почему? – удивился полковник. – Вы не хотите жить?
– Хотим, – задумчиво сказал Удалов. – Я передумал. Мы выбираем виселицу.
– Объяснитесь, шпион, – потребовал полковник.
– Я надеюсь, что у вас плохие веревки, – сказал Удалов. – И они оборвутся.
– Приготовить тройные веревки, – приказал полковник. – Я сам лично проверю. Я сначала повешу на ней того сержанта, который на прошлой неделе чихнул на посту.
– Знаешь, – сказал Удалов Гнецу-18, – это явно не свободная планета.
– Что? – спросил полковник.
– Я сказал, что планета ваша не свободная.
– Так ты не только шпион, но и клеветник? У нас совершенно свободная планета.
– Если она и на самом деле свободная, – сказал Гнец-18, – то для нас это просто находка.
– Почему?
– А потому, что нам очень нужна свободная планета. Мы уже вторую неделю ищем такую. У нас есть два миллиарда людей, которых негде разместить.
– А где они сейчас живут? – спросил полковник.
– Сейчас они заморожены.
И Гнец-18 чистосердечно поведал полковнику о своих затруднениях. Удалову эта исповедь не понравилась. Он полковнику не доверял. Он с самого начала понял, что под словом «свободная» Гнец и полковник имеют в виду совсем разные вещи. Но перебивать товарища он не стал, хотя и решил уже, что не позволит везти сюда замороженных. Неладно здесь.
– Так, – сказал полковник, выслушав рассказ Гнеца. – В этом что-то есть. Подумаем. Сейчас вас отведут в камеру, а я пока проведу совещание.
По подземному коридору их провели в замаскированную тюрьму. Все это находилось в замечательно замаскированном городе, который ни за что не увидишь сверху. По замаскированным улицам ходили строем дети в военной форме, старушки в военной форме и девушки в полувоенной форме. Все при этом тщательно маскировались, изображая из себя кусты, деревья, камни и прочие неодушевленные вещи.
В камере, замаскированной в дупле старого дерева, путешественники пробыли недолго. Вскоре их снова провели в штаб, где, кроме полковника, их уже ждали восемь генералов, которые даже кренились под грузом галунов и позументов.
– Покажите документы, – приказал генерал-фельдмаршал.
Удалов показал свой паспорт, а Гнец-18 – свое поисковое удостоверение, но так как генералы не умели читать ни по-русски, ни на языке Гнеца, то они только повертели документы в руках, сверили фотографии с их владельцами и сделали вид, что удовлетворены.
– Если вы не врете, – сказал генерал-фельдмаршал, – вам нужна планета, на которой ваши замороженные соотечественники могли бы приобщиться к настоящей свободе. Что же, мы согласны их приобщить.
– Вы меня не совсем правильно поняли, – сказал Гнец-18, которого Удалов призывал, пока они были в дупле, к крайней осторожности. – Нам нужна планета, где не было бы людей.
– Правильно, – сказал генерал-поручик. – Народу у нас нехватка. Мы всех ваших соотечественников пристроим к делу. Всех используем.
– Как вы их используете?
– Для защиты свободы. Сейчас у нас перемирие, и мы, и наши противники, жалкие выскочки и коварные предатели, тщательно замаскировались. Потому что и у них, и у нас осталось мало солдат, а детские сады еще не успели подготовить нам достойную смену. У нас каждый человек на учете. У нас больше пушек, чем артиллеристов, больше самолетов, чем летчиков, нам не хватает рабочих на патронных фабриках и пороховых заводах. И если вы отдадите нам своих соотечественников, то мы согласны заплатить за каждого достойно. За стариков и старух по пуле, за женщин по целой обойме, а за здоровых мужчин и подростков не пожалеем и винтовок.
– Но нам не нужны пули и винтовки, – сказал Гнец-18.
– Чепуха, – сказал генерал-фельдмаршал. – Не набивайте цену. Всем нужны винтовки и патроны. У нас их сейчас избыток, и потому мы благородно делимся с нашими союзниками.
– Нет, ни в коем случае, – сказал Гнец-18. – Как вы могли подумать, что мы наших соотечественников отдадим вам в качестве пушечного мяса! Отпустите нас, мы улетаем.
– Ну, нет, голубчики, – сказал генерал-фельдмаршал. – Никуда вы от нас не улетите. Вы будете находиться в заточении, на хлебе и воде, до тех пор пока не согласитесь с нашими справедливыми и законными требованиями.
– Не надейтесь, что вам это сойдет с рук, – возмутился Гнец-18. – Нас найдут, и вас сурово накажут.
– Не найдут, – возразил генерал. – Мы лучшие в мире мастера по камуфляжу. Вы пробыли у нас полдня и не заметили даже простых солдат-новобранцев, которые скрывались совсем рядом с вами. Подумайте, как вы будете через полгода гордиться своими соотечественниками, которые станут такими же мастерами камуфляжа.
– Нет, не уговаривайте нас, мы улетаем.
– Мы не такие наивные, – расхохотался генерал. – Мы вас отпустим, а вы сразу броситесь к нашим противникам. Не думайте, что они вам больше дадут.
– Никуда мы не бросимся.
Но генерал больше не слушал пленников. Он обернулся к полковнику и сказал:
– Замаскируйте их так, чтобы родная мать не узнала. И приготовьтесь к допросу восьмой степени.
Снова пленники оказались в дупле. Только на этот раз под сенью дерева рядом с дуплом поставили котел, в котором кипятили смолу, и свалили кучей железные орудия пыток.
– Нам бы дотянуть до темноты, и мы бы убежали, – сказал Гнец-18, который думал, что можно сбежать от генералов.
Но Удалов отнесся к этому трезвее.
– Ничего не выйдет. Пойдем на военную хитрость.
– Нет, это не принципиально, – сказал Гнец-18. – Я этого не позволю.
Тогда Удалов махнул рукой и решил немного поспать. Если тебя собираются пытать, то нет ничего вреднее, чем сидеть и смотреть, как подготавливают к работе орудия пыток.
Его растолкал Гнец.
– Корнелий, – прошептал он, – я в ужасе. Я согласен на все. Только спаси меня.
– Что случилось? – сонно спросил Удалов, которому снилось, что он уже вернулся из отпуска и рассказывает о разных планетах своим соседям, а соседи не верят ни единому слову. Кстати, впоследствии оказалось, что сон был пророческим.
– Ты погляди наружу, – сказал Гнец.
Удалов выглянул из дупла, и его глазам предстало жуткое зрелище. Во-первых, на площадке, хорошо замаскированной сетями и листвой деревьев, уже установили виселицу и дыбу, разложили щипцы, зубья, колья и прочие страшные вещи. В котле кипела смола, а палач в красном мундире, замаскированный под пышный розовый куст, помешивал смолу медным черпаком.
– Хорошо, – сказал Удалов, протирая глаза. – Придется помочь. Только чтобы ни слова. Что бы ты ни услышал, соглашайся со мной, не сомневайся в моем дружеском постоянстве.
– Спасибо, друг, – сказал Гнец-18.
– Не спеши, – ответил Удалов. – Может, еще ничего не выйдет.
Он высунулся из дупла и, нарушая все правила маскировки, закричал:
– Срочно ведите меня на допрос к генералу!
– Тиш-ше! – рассердился палач, даже затрепетав от такого нарушения маскировки. – Ты нас выдашь своим криком. У меня есть приказ подвергнуть вас первой серии пыток, а когда вы уже кое в чем сознаетесь, вернуть на допрос.
– Эй! – закричал тогда Удалов еще громче. – У меня сведения государственной важности!
Тут же несколько кустов и пней по соседству поднялись и оказались младшими офицерами. Несмотря на ворчание и угрозы палача, лишенного любимой работы, младшие офицеры отвели пленников в штаб. Генералы сидели за столом, обменивались военными воспоминаниями и распивали едко пахнущий местный алкогольный напиток.
– Уже? – удивился генерал-фельдмаршал. – Что-то я не замечаю следов пыток.
– Мы не успели начать, – ответили младшие офицеры. – Они уже сломались.
– Великолепно. Отличная работа! – сказал генерал-фельдмаршал. Он пришел в благодушное настроение. – Хотите присоединиться? – спросил он у пленников, указывая на стол с напитками.
Удалов наотрез отказался. Гнец-18 последовал его примеру.
– Я, – сказал Корнелий, – готов обсудить с вами условия, но только, чтобы этого, – он указал на Гнеца-18, – здесь не было.
– Ага, раскол! – обрадовался генерал-фельдмаршал. Он просто ликовал. – Все правильно. Может, твоего напарника вообще ликвидировать?
Удалов долго раздумывал. Гнец дрожал и в ужасе глядел на него.
– Корнелий! – взмолился он наконец. – Я всегда был тебе другом.
– Когда дело идет о поставках оружия, – ответил хладнокровно Удалов, – о дружбе и прочих абстрактных чувствах приходится забыть.
– Молодец. Люблю прямоту! – сказал генерал-фельдмаршал. – Уведите второго и надежно изолируйте его.
– Не верьте Корнелию! – кричал Гнец-18, когда его вытаскивали из комнаты дюжие лейтенанты. – Он предал меня, значит, предаст и вас! Мы никогда не отдадим вам наших замороженных соотечественников!
– Отдадут, – заметил Удалов цинично, как только крики Гнеца стихли за дверью. – Ну, сами судите, кому нужны два миллиарда древних соотечественников? Так что я вам их с удовольствием уступлю. Только, конечно, не за ту жалкую цену, которую вы предлагаете.
– Что ж, стоит обсудить, – сказал генерал, замаскированный под клумбу незабудок, который раньше молчал и не вмешивался в беседу.
– Во-первых, – сказал Удалов, присаживаясь за стол рядом с генералитетом, – никаких патронов и никаких винтовок. У нас на Земле есть еще, к сожалению, оружие, перед которым ваши винтовки и патроны – жалкие детские игрушки, даже сравнивать стыдно.
– Какое оружие? – просто взвились генералы.
– Так я вам и раскрыл карты! – усмехнулся Удалов. – Как только сделка состоится, вот и узнаете.
– Ваши условия! – настаивали генералы, сверкая глазами.
И тут оказалось, что условий Удалов придумать не успел. Он сморщил лоб, старался, думал, но озарения не наступало.
Генералы приняли его молчание за преднамеренное. Им казалось, что Удалов хитрит, набивает цену. Они нервно переглядывались.
– Он знает, – шепнул генерал-фельдмаршал генералу-клумбе.
До ушей Удалова долетел этот шепот. Значит, генералам есть чего скрывать. Что ж, можно рискнуть.
– Да, я знаю! – сказал он твердо. – И не пытайтесь меня обмануть.
– Но этого же никто не знает! Даже мы чуть было не забыли.
– Неважно, – отрезал Удалов. – Неужели вы думаете, что человек, готовый продать вам два миллиарда ничего не подозревающих живых душ да секретное оружие в придачу, так наивен, что прилетел сюда без предварительной разведки? Уж лучше бы я отправился к вашим врагам.
Генералы послушно закивали. Они поверили Удалову.
– Где это? – спросил Удалов.
– Закопано, – поспешил с ответом генерал-фельдмаршал, – и замаскировано под муравейник.
– Отлично. Везите сюда.
– А где же люди? Где же оружие?
– Послушайте, вы мне надоели, – обнаглел Удалов. – Я и так иду с вами на невыгодную сделку. Но я люблю…
«Ну что я люблю?» – лихорадочно думал Удалов.
– Вы любите искусство, – подсказал генерал.
– Не вмешивайтесь, – оборвал его Удалов. – Если бы я не любил искусство, меня бы здесь не было.
– А как вы докажете, что с вашей стороны нет обмана?
– Никак.
– Но мы не привыкли без гарантий.
– Тогда не получите оружие.
– Я придумал выход из положения, – сказал генерал-клумба. – Мы пошлем с вами наблюдателя. Наблюдатель не отстанет от вас ни на шаг. И если кто попробует крутить, пуля в спину – и готово.
Удалову совсем не нужна была пуля в спину. Но другого выхода не оставалось.
– Я отлетаю через час, – сказал он. – Моего слабонервного спутника прошу доставить на корабль в связанном состоянии.
– Будет сделано, – сказали генералы.
– Произведение искусства доставить к самой ракете. И чтобы без подделок.
– Ну как можно! – испугались генералы. – Вы же тогда не привезете свой товар.
– Угадали, – согласился Удалов и пожалел, что ему не хватает решительности на Земле. Если бы он так же умел находить выход из любого положения, когда работал в стройконторе, быть его конторе лучшей в области.
С Удаловым решил лететь генерал-клумба. Удалов дошел до корабля замаскированными тропинками и проследил за погрузкой связанного Гнеца, который сжигал Удалова презрительным взглядом.
Тяжелый сверток неизвестного назначения тащили восемнадцать замаскированных солдат. Генерал-клумба умудрился добраться от штаба до корабля, скрываясь в траве, и иногда зарывался в землю так, что Удалов, шагавший рядом, его периодически упускал из виду.
Остальные генералы вылезли из подземного хода, чтобы попрощаться с Удаловым, и напоследок генерал-фельдмаршал вежливо спросил его:
– Простите, если мой вопрос покажется вам нескромным, но какой у вас чин?
Удалов хотел было сказать правду, что он младший лейтенант запаса, но решил, что этим может испортить впечатление, и потому ответил просто:
– Маршал танковых войск.
– Я так и думал, – ответил фельдмаршал и пожал ему руку как равному. А остальные генералы отдали Удалову честь.
Удалов помахал им рукой из открытого люка. За спиной Удалова стоял замаскированный под клумбу генерал и прижимал к его лопатке пистолет. Планета казалась тихой, мирной и совершенно безлюдной. Генералы и солдаты растворились в траве и спрятались в стволы деревьев. Удалов проследовал на капитанский мостик и поднял корабль в воздух.
Прошло полчаса. Планета превратилась в зеленый кружочек. Удалов отправился в кубрик и развязал Гнеца-18.
– Я вас презираю, – сказал Гнец, но тут ему стало плохо, и Удалову пришлось бежать за водой, чтобы привести товарища в чувство.
Генерал-клумба стоял в проходе, держа пистолет. Из ушей у него торчали цветочки, на плече вырос мухомор.
– Вы так всегда будете стоять? – спросил Удалов, проходя мимо со стаканом воды.
– А что делать? – спросил генерал.
– Первым делом снимите с себя эти ветки и траву. Мне за вами убирать не хочется.
– Вы хотите сказать, что можно размаскироваться? – удивился генерал.
Но Удалов его не слушал. Он отпаивал Гнеца.
– Простите, маршал, – настаивал генерал, войдя за Удаловым в кубрик. – Но как я размаскируюсь, если в любой момент могут появиться враги?
– Не могут, – ответил Удалов. – Не догонят.
– Вы серьезно?
– Серьезно. Спрячьте пистолет. Еще выстрелит невзначай. Шелуху с себя снимите на кухне. И помойтесь немного. Жизнь в лесу вас не украшает.
Гнец пришел в себя.
– Корнелий! – сказал он с горечью. – Как ты мог меня предать?
– Послушай, – ответил Удалов, – мне это надоело. То ты говоришь, что согласен на все, только бы тебя не пытали, то вдруг начинаешь на меня кидаться.
– Но не такой ценой, Корнелий, не такой ценой!
– А какой? – удивился Удалов.
– Ты предал моих соотечественников! Два миллиарда человек!
– Я, правда, выменял их на какое-то произведение искусства, но это была военная хитрость.
– А почему на борту этот тип?
– Чтобы держать пистолет и стрелять при первом моем или твоем подозрительном движении.
Гнец тут же снова потерял сознание.
– Господин маршал! – раздался из кухни голос генерала-клумбы. – А каким полотенцем можно вытираться?
– Ну вот, – проворчал Удалов. – Даже полотенца с собой не взял. Возьмите голубое, – ответил он генералу. – Это мое. А завтра что-нибудь сообразим. Если нужно белье, то мое вам подойдет. Оно в левом шкафчике.
Удалов не успел снова привести Гнеца в чувство, как вымытый генерал появился в дверях.
– Могу ли быть чем-нибудь полезен? – спросил он.
– Вот так-то лучше, – сказал Удалов, оглядывая генерала.
Перед ним стоял мужчина средних лет, мирного вида, в удаловской ковбойке и черных трусах.
– Сейчас будешь приводить в чувство Гнеца-18. Учти, что он мой друг, а никакой не пленник. Я сам тоже не маршал, а зовут меня Корнелий Иванович. Никаких людей мы продавать вашим милитаристам не намерены. У нас на Земле это не принято. Вой ны больше не будет. Маскировки тоже. Пистолет можешь выбросить в мусоропровод. А пока я тебя включаю в число членов экипажа в качестве юнги.
– Спасибо, – сказал генерал, и на глаза у него навернулись слезы. – Я и не смел на это надеяться: мир и дружба.
– Мир и дружба, – согласился Удалов, а Гнец, который уже пришел в себя, все слышал и осознал, добавил:
– Ты, Корнелий, настоящий друг моей планеты.
Потом они втроем пошли на капитанский мостик искать новую свободную планету. На полпути Корнелий остановился и хлопнул себя по лбу.
– Забыл! – сказал он. – А что же мы от твоих генералов получили?
– Не беспокойтесь, Корнелий Иванович, – сказал бывший генерал, которого Удалов условно решил звать Артуром. – Это генералам совершенно не нужно. Когда на нашей планете еще не было всеобщей перманентной войны, там жил один великий скульптор. И он изваял из изумруда статую женщины. Все знают, какая она прекрасная и ценная, но последние пятьдесят лет она была замаскирована, а недавно мы обсуждали, как бы разбить ее на части и продать какому-нибудь ювелиру.
Тогда они вернулись в багажное отделение и распаковали статую. Она изображала собой женщину изумительной красоты в человеческий рост и с распущенными волосами. Статуя была зеленой и полупрозрачной.
– Нет, – сказал Удалов. – Статуе не место в багажнике. Поставим ее в кают-компании и будем ею любоваться в трудные минуты. А потом сдадим в музей или детский сад, потому что детям тоже надо приобщаться к прекрасному.

Пятая планета

Пятую планету отыскали лишь на четвертый день. Правда, планеты по пути встречались, но некоторые были негодны для жизни, а другие населены. За эти дни Артур стал всеобщим любимцем, потому что отличался добрым характером и изумительно готовил.
– Я, Корнелий Иванович, – признался он, – всю жизнь хотел стать поваром. Но повара нам не нужны, а нужны только кашевары. Я не люблю обижать других людей, но с детства меня учили быть жестоким. Вот я и терпел. Но больше в этом нет необходимости.
На планету сначала садиться не хотели, потому что с воздуха увидели постройки. Но так как устали летать без посадки, опустились.
Неподалеку был маленький городок, окруженный садами и полями. На лугу паслось стадо коров. Но никто не вышел встретить путешественников, никто не работал в поле и не пас стадо.
Они прошли к городу по дорожке между полями. В полях выросли сорняки, и васильков было больше, чем ржи. Коровы мычали, завидя людей, будто их неделю не доили. На улицах городка было много мусора, краска облупилась с вывесок, и машины, брошенные у тротуара, были покрыты пылью.
И на улицах не было ни единого человека.
– Новая загадка, – сказал Удалов. – Я уже устал от загадок. Он обернулся к Гнецу-18.
– Ты взял с собой Искатель Разума?
– Взял.
– Тогда давай отыщи, где они скрываются.
Гнец включил Искатель, но он молчал.
В какую сторону ни направляли они антенну, огонек в нем не зажигался. Разума в окрестности тысячи километров не наблюдалось.
– Но это совершенно невероятно, – сказал Артур, выходя из пустого магазина. – Они где-то неподалеку.
– А почему ты так думаешь? – спросил Удалов бывшего генерала.
– А потому что в магазине есть свежее мясо и огурцы. Его хозяин был здесь, по крайней мере, сегодня утром.
Они обыскали весь город, заглянули в подвалы и на чердаки, но не нашли ни одного человека.
Уже стемнело, когда они решили вернуться к кораблю и облететь всю планету. Может, таинственные силы перевезли людей на другое полушарие? Гнец все время включал свой Искатель Разума, и Удалов подумал, что его спутник не имел бы ничего против, если бы жители исчезли бесследно. Планета вполне годилась для переселения.
Только путешественники направились к выходу из города, как внезапно раздался шум, и на улицах, в домах – всюду появились люди. Каждый из них тут же прятал в карман какой-то прибор и начинал заниматься своими делами. Люди бурно обменивались впечатлениями.
– Это неповторимо! – слышались голоса.
– Другой такой нету.
– Только бы дожить до завтра!
Удалов подошел к одному из возникших жителей города, почтенному старику в очках, и схватил его за пуговицу.
– Вы где были? – спросил он строго.
– Чудак, – ответил старик, не пытаясь сопротивляться. – А вы где были, позвольте вас спросить?
– Я? – удивился Удалов. – Последние два часа я хожу по вашему городу и удивляюсь, куда все запропастились.
– В последние два часа? – Старик был потрясен. – И вы хотите сказать…
Он обратился к прохожим.
– Люди! – кричал он. – Сограждане! Вы знаете, что эти люди делали последние два часа?
Вокруг собралась толпа.
– Они были здесь, в городе, и искали нас.
– Не может быть! – раздались голоса вокруг.
– Они, наверно, с неба свалились!
Удалов остановил крики, подняв руку.
– Да, – сказал он, – мы свалились с неба. Вернее, прилетели с другой планеты. И мы ровным счетом ничего не понимаем. Я должен указать, что вы невежливо обращаетесь с гостями, и, вместо того чтобы объяснить, куда пропало население всей планеты, вы над нами смеетесь.
– Никто над вами не смеется, – сказал из толпы толстый мальчик. – Мы вас жалеем.
– Мы выражаем вам искреннее соболезнование.
– Но почему?
– Потому что вас с нами не было.
– А где вы были?
– Придется объяснить, – сказал старик.
– Объясните им, бургомистр, – поддержали старика в толпе.
– Нас не было. Никого не было. Ни в этом городе, ни в соседнем. Ни на дальнем континенте. Нигде. Мы были в прошлом году.
– Да, – раздались голоса, – мы все были в прошлом году.
– Вы умеете путешествовать во времени? – спросил Гнец-18.
– Да, умеем. Но не в этом дело. Мы смотрели дальнозор.
– Зачем? – Удалов представил себе нечто вроде супербинокля.
– Потому что ровно год назад на нашей планете, в Центральном зале концертов, выступала певица Кавалия Чух.
– Чух! – сказали все слушатели с глубоким волнением.
– Они не знают Кавалию Чух, – заметил толстый мальчик. – Они не дрожат при ее имени.
– Несчастные! – сказал старик. – Вы никогда не слышали, как поет Кавалия Чух?
– Нет, – сказал Удалов.
– Тогда вы самые несчастные и самые счастливые люди на свете. Вы завтра вместе с нами пойдете на ее концерт.
– Так она каждый день выступает? – не понял их Удалов.
– Как вы не понимаете! Она выступала один раз, год назад. После этого улетела дальше, но впечатление, произведенное ее чарующим искусством, было таково, что мы не можем его забыть. К счастью, у нас есть возможность путешествовать во времени. И вот уже год мы каждый вечер возвращаемся в тот день, когда она пела, и вновь слушаем ее выступление. А самые избранные счастливцы каждый вечер приходят в Центральный концертный зал и внимают ей наяву.
– Теперь понятно, – сказал Удалов. – Отравление искусством.
– Значит, у вас планета не свободная? – спросил Гнец-18.
– Она свободна каждый день с семи до десяти, – ответил старик. – В это время вы не найдете ни одного человека. В прошлое отправляются даже больницы и родильные дома.
На корабле, когда они вернулись, вышел спор. Гнец-18 хотел немедленно улетать дальше, потому что больше на этой планете делать нечего. Но Удалов воспротивился:
– В конце концов, я в отпуске. И ни одного развлечения. На Земле я бы хоть раза два сходил в кино. Вместо этого я должен бороться с черными полковниками, бегать из тюрьмы и глядеть на орудия пыток. Где справедливость?
– Но мои соотечественники ждут!
– Подождут лишний день.
И тут Удалова неожиданно поддержал Артур:
– Я бы тоже хотел слетать на год назад и послушать Кавалию Чух. Все последние годы я провел в лесу, замаскированный под клумбу. Мне очень хочется приобщиться к искусству.
Гнец понял, что он остался в меньшинстве, и сдался. Сел читать справочник по холодильникам, чтобы не терять квалификации.
На следующий день к вечеру Удалов и Артур переоделись, причесались и отправились в дом к бургомистру. Тот уже ждал их. Он вручил им по карманной машинке времени и пригласил садиться в приготовленные кресла. По улицам спешили люди, чтобы наскоро закончить свои дела и успеть к дальнозору, который оказался просто-напросто цветным телевизором.
– В вашем увлечении пением есть и отрицательные стороны, – заметил Удалов бургомистру. – Я, как работник городского хозяйства, должен заметить, что санитарное состояние города оставляет желать лучшего. Любовь к искусству сама по себе благородна. Мы, например, возим с собой на корабле изумрудную статую в человеческий рост. Но если потерять чувство меры, то…
– Тише, – сказал бургомистр. – Пора.
Они нажали кнопки на машинках времени и перенеслись на год назад, в значительно более прибранный и чистый город. И тут Удалов удивился так, как давно не удивлялся. В комнате возникли сидящие на стульях еще один бургомистр и еще одна жена бургомистра. Бургомистр поздоровался со своим двойником и поцеловал руку своей второй жене. А второй бургомистр поцеловал жену первого.
– С ума сойти, – прошептал Артур. – Я военный человек и ко всему привык, но не к этому.
– Не обращайте внимания, – сказал первый бургомистр. – Я тоже привык не сразу. Но потом привык. Это тот же я.
Второй бургомистр согласно кивнул.
– Ведь год назад я уже сидел в этой комнате и смотрел дальнозор. Вот я и сижу. А через год я снова уселся у дальнозора. Так что я дважды сижу. Неужели непонятно?
– Ага, – сказал Удалов и не стал больше спорить.
Так они и сидели. Артур, Удалов, два бургомистра и две жены бургомистра. Тут зажегся большой телевизионный экран, и еще минут через пять Удалов совершенно забыл о странностях этого вечера.
Кавалия Чух не отличалась особенной красотой или статностью. Это была скромная женщина из системы Альдебарана. Но она оказалась великой певицей и великой актрисой. Ее искусство так захватывало, увлекало и вдохновляло, что когда в перерыве Удалов смог перевести дух, он искренне пожалел, что Кавалию не слышат его соседи из Великого Гусляра и упрямый рациональный Гнец-18, который остался на корабле читать справочник по холодильным установкам, потому что на его планете искусство считают недопустимой роскошью, когда у тебя такая гнетущая ответственность перед предками.
К концу концерта Удалов вместе со всеми присутствующими бил в ладоши и кричал «бис!». Ему казалось, что он несется по могучим волнам музыки. А когда концерт кончился, зажгли свет и они попрощались с тем из бургомистров, который остался в прошлом году, все увидели, что в глазах Артура стоят слезы.
У дома бургомистра уже собралась толпа. Все хотели узнать, понравился ли гостям концерт. Удалов вышел к народу первым. Он поднял над головой сомкнутые руки и сказал:
– Спасибо, товарищи, вы доставили мне неизгладимое удовольствие.
– И только?! – возмутились жители города. – Вы не останетесь с нами, чтобы каждый день уходить в прошлое и вновь переживать сладкие мгновения?
– Я бы рад, – сказал Удалов. – Но у меня дела. Я должен найти свободную планету. Два миллиарда человек ждут от меня помощи. Кроме того, у меня скоро кончается отпуск.
– А я останусь! – крикнул Артур. – Я был генералом на жестокой планете и был замаскирован под цветочную клумбу. Но теперь я понял, что смысл жизни заключается в ином. Я остаюсь.
Все закричали «браво» и захлопали в ладоши.
Один Удалов оставался спокойным. Он не одобрял чрезмерного увлечения Кавалией Чух. Да, она была изумительной певицей, но ведь жизнь продолжается! Он не стал спорить, а сказал Артуру:
– Хорошо. Оставайся. Только проводи меня до корабля. Надо будет обсудить кое-что на прощание.
Артур с готовностью согласился. Он чувствовал себя обязанным Удалову. Они быстро дошли до корабля. Удалов молчал, а Артур объяснялся междометиями:
– Она… – говорил он… – Ах… Ну… Вот так… Да-аа!..
Гнец-18 все еще читал и подчеркивал ногтем важные места в справочнике.
– Ну как? – спросил он. – Можно лететь?
– Я остаюсь, – сказал Артур, – это было невыразимо.
Гнец посмотрел на Артура с удивлением.
Удалов развернулся и изо всех сил ударил Артура в челюсть. Артур свалился как подкошенный.
– Закрывай люк! – крикнул Удалов Гнецу. – Немедленно стартуем!
Гнец подчинился, но крикнул Удалову, который поспешил на капитанский мостик:
– Это очень нецивилизованно с твоей стороны. В культурной Галактике так не поступают.
– Он меня еще благодарить будет, – ответил Удалов и дал старт. Потом привязал Артура к креслу, чтобы не особенно буйствовал, когда очнется. Поступил с ним так же, как древние мореплаватели с Одиссеем, чтобы тот не нырнул в море, наслушавшись сирен.
– Люди, которые только слушают музыку и ничего больше не делают, – сказал он назидательно Гнецу-18, – постепенно деградируют. Меня вообще беспокоит судьба этой планеты. А Артуру надо еще учиться, чтобы стать полноправным членом Галактики.
Кроме того, у Удалова были свои планы в отношении Артура.

Шестая планета, и последняя

Когда Артур пришел в себя, он был ужасен. Он часа два буйствовал в кресле. В конце концов Удалову удалось убедить его, что, если решение Артура слушать каждый вечер один и тот же концерт будет неизменным, на обратном пути Удалов его отпустит. И Артур несколько успокоился, хотя был мрачен и говорил о насилии над личностью, что, впрочем, свидетельствовало о прогрессе в его образовании.
Опять потянулись длинные дни в космосе. Опять были планеты метановые, планеты безвоздушные, планеты обледенелые и планеты раскаленные, планеты, населенные высокими цивилизациями и цивилизациями молодыми.
И вот, когда до конца отпуска Удалова оставалось всего шесть дней и он уже боялся, что придется вернуться домой, так и не выполнив задуманного, они увидели еще одну планету.
Светлые облака плыли над ней, закрывая легкими тенями озера, реки и сосновые леса. Ни единого города, ни единой деревни. Необитаемый остров!
– Теперь, пожалуй, все в порядке, – сказал Удалов, выходя из корабля и садясь на траву. – Записывай координаты и начинай работу.
– Ой, не доверяю я твоей интуиции, – сказал Гнец-18. – Сколько уже планет мы облетели, и ни одной свободной.
Он достал из кармана Искатель Разума и осторожно включил его.
Искатель защелкал, и лампочка в нем зажглась.
– Я же говорил, – сказал Гнец. – Полетели дальше.
– И все-таки интуиция подсказывает мне, что еще не все потеряно, – настаивал Удалов.
– Смотрите! – сказал Артур, показывая вверх. – Кто-то летит. Давайте собью.
– Ты свои шутки брось, – строго сказал Удалов. – Тоже мне, поклонник чистого искусства. Сразу сбивать.
Громадная белая птица опустилась рядом с путешественниками и сказала:
– Добро пожаловать в наши края.
– Здравствуйте, – ответил Удалов. – Вы здесь хозяева?
– Да, – сказала птица. – Мы хозяева в небе.
– А мы думали, что это свободная планета, – сказал Удалов. – Вот товарищ ищет место, где бы разместить своих соотечественников. Если бы знали, не стали вас тревожить.
– Ничего страшного, – сказала птица. – Мы не возражаем.
– Против чего не возражаете? – спросил Гнец-18.
– Против ваших соотечественников. На что нам земля, раз наша стихия – небо? Если ваши соотечественники обещают не поганить воздух своими заводами и не запускать слишком громких самолетов, мы согласны.
– Конечно, обещаем! – обрадовался Гнец. – За нас вся Галактика может поручиться. Больше того, у нас очень хорошо развиты медицина и холодильная промышленность. Если вы питаетесь, например, рыбой, то мы можем ее для вас сохранять. И если вам нужно медицинское обслуживание, омолаживание, исправление физических недостатков, всегда рады помочь.
– Нам, по-моему, повезло, – сказала птица и полетела собирать своих товарок, чтобы сообщить им приятную новость.
На следующее утро было заключено официальное и торжественное соглашение между птицами, хозяевами неба и будущими жителями планеты. Удалов вздохнул свободно. Главное дело было сделано.
– Ты прямо домой? – спросил его Гнец, когда они, попрощавшись с птицами, покидали атмосферу планеты.
– Нет, – сказал Удалов. – У меня еще несколько дней осталось. Хочу кое-какие дела утрясти.
– Только смотри: главный закон Галактики – невмешательство!
– Что-то ты, Гнец, слишком проницательным стал, – заметил Удалов.
– И еще, – добавил Гнец-18, – я думаю, что лучше потеряю два-три дня, но составлю тебе компанию. В конце концов, наша планета тебе, Корнелий, многим обязана. Я лично тоже. Куда направляемся?
– Сначала завезите меня на планету, где в прошлом году пела Кавалия Чух, – напомнил Артур.
– Успеется, – сказал Удалов. Потом обернулся к Гнецу, обнял его и сказал: – Спасибо, друг. Я знал, что ты не покинешь меня. Я постараюсь не особенно вмешиваться, но ты знаешь, как трудно удержаться. И если я не попытаюсь кое-что сделать, меня всю жизнь будет мучить совесть.
– Ладно, располагай мной и кораблем, как считаешь нужным, – сказал Гнец.
– Тогда я должен первым делом вернуться на планету к генералам.
– Ты с ума сошел! – закричал в ужасе Гнец. – Я не имею права рисковать нашими жизнями. Как мои соотечественники узнают, что наша проблема решена, если мы погибнем?
– Тебе и не надо опускаться, – сказал Удалов. – Мы с Артуром все берем на себя.
– Ни за что, – сказал Артур. – Я ведь дезертир. Меня повесят, а я не хочу, потому что у меня есть цель в жизни.
– Постыдись! – сказал Корнелий Удалов. – Слушать музыку – это удовольствие, может, даже наслаждение, но настоящий мужчина не может избрать наслаждение целью жизни. Помогать другим – вот в чем цель жизни. Гнец помогает другим, я помогаю другим. А ты никому не хочешь помочь. Неужели тебе не горько, что все население твоей планеты сидит замаскировавшись и воюет друг с дружкой?
– Мне горько, – сознался Артур.
– И ты устраняешься?
– Нет, я не устраняюсь. Но ведь это бесполезно.
– А если я говорю, что не бесполезно?
– Тогда я с вами, Корнелий Иванович.
И корабль взял курс на планету замаскированных генералов.

Снова четвертая планета

– Скажи, Артур, – спросил Корнелий, – а много среди вас таких, как ты?
– Каких?
– Которым надоело воевать и маскироваться.
– Таких большинство, – сказал Артур.
– Так я и думал. И они не смеют в этом признаться.
– Даже себе самим, – сказал Артур.
– А у ваших противников?
– То же самое.
– Замечательно. Этот ответ я и надеялся услышать. Ты хорошо разбираешься в маскировке?
– Отлично. Я лучший специалист по маскировке.
Тогда Удалов обратился к Гнецу.
– Сколько, – спросил он, – может взять людей на борт наш корабль?
– Если лететь недалеко, то человек тридцать.
И тогда Удалов поделился с друзьями своим планом.
Перед тем как подлететь к воюющей планете, они изготовили несколько снотворных бомб. Потом Артур показал, как найти главные штабы обеих армий.
Ночью корабль низко опустился над тщательно замаскированным штабом, в котором Удалову пришлось провести несколько неприятных часов, и бросил бомбу прямо в спальню генерал-фельдмаршала. Операция прошла совершенно бесшумно, потому что на той планете не было самолетов и ночью никто не ждал опасности с неба.
Потом корабль опустился на поляне у штаба, второй бомбой Удалов привел в безопасное состояние стражу. Спящих генералов и солдат, общим числом в двадцать человек, погрузили на корабль, в багажное отделение.
Перед рассветом то же самое сделали и со штабом враждебных войск. Всего на борту накопилось около сорока сладко спящих военных. Перегруженный корабль снова поднялся в космос и взял курс к планете, где остатки населения бедовали в подземельях.
Артур с Удаловым тщательно следили, чтобы пленники не проснулись раньше времени и в багажном отделении стоял туман от снотворного газа.
Когда корабль опустился на холмистой, поросшей полынью равнине у входа в подземный город, пленников поштучно перетащили ко входу в туннель и опрыскали нашатырным спиртом.
Удивлению солдат и генералов не было конца. Представьте себе, вы заснули в надежном и хорошо замаскированном штабе, а очутились среди голой равнины, обезоруженные, по соседству со злейшими врагами. Некоторые генералы и солдаты попытались зарыться в землю, другие старались превратиться в полынь, но это им не удалось. Удалов и Артур, на всякий случай вооруженные бластерами, приказали им встать.
– Предатель! – воскликнул генерал-фельдмаршал, узнав Удалова.
– Дезертир! – крикнул генерал-поручик, с трудом угадав в загорелом мужчине в ковбойке генерала-клумбу, шефа камуфляжного управления.
– Спокойно, ни с места! – сказал им Артур. – С вами будет говорить сам Корнелий Иванович.
– Маршал танковых войск, – подсказал генерал-фельдмаршал, потому что генералу всегда приятнее, если его побеждает достойный соперник.
– Так вот, господа генералы и товарищи солдаты, – сказал Удалов. – Мы вас привезли сюда не случайно. Мы хотим показать вам ваше собственное неприглядное будущее. Здесь, на этой планете, долгие годы бушевала война.
– Не может быть, – прервал его генерал-фельдмаршал. – Здесь негде маскироваться.
– Раньше было где. Вот они и воевали. Довоевались до того, что ни одного живого места на планете не осталось. И пришлось им, бедным, спрятаться под землю, в бомбоубежище. Прошло уже много лет, и они живут там, потому что люди со временем забыли, что есть другой мир, кроме подземного. Они влачат жалкое существование, словно кроты и черви. Им страшно вылезти на белый свет. Вот эта дыра – единственное место, через которое можно проникнуть внутрь. Еще через несколько лет они все вымрут. Такая же судьба ждет и вас. Я ясно выразился?
Генералы и солдаты были поражены, но не поверили.
– Тогда вот что, – сказал Удалов. – Желающие могут пойти внутрь вместе с Артуром и Гнецем-18. Идите осторожненько, чтобы вас не поймали. А мы, остальные, подождем здесь.
Так и решили. Пока часть визитеров пробиралась под охраной Артура по темным коридорам, остальные беседовали с Удаловым о жизни на других планетах и обсуждали актуальные проблемы. Удалов был доволен тем, что среди его слушателей в основном были солдаты, которые рады были не маскироваться и посидеть спокойно на солнышке.
В общем, к тому времени, когда вернулись экскурсанты, Удалов полностью разагитировал солдат, как балтийские моряки разагитировали казаков во время революции. Солдаты тепло братались и уже обсуждали мирные планы.
Экскурсанты вернулись из подземелья мрачные и потрясенные виденным.
– Это невероятно, – сказал генерал-поручик, который обзывал Артура дезертиром. – С этим надо покончить. Нам стыдно за наших братьев по разуму.
– Долой маскировки! Да здравствует мир! – сказал один из солдат, остававшихся с Удаловым.
– В ваших словах что-то есть, – ответил солдату генерал-поручик, который еще вчера с ним и разговаривать бы не стал.
Артур приблизился к Удалову и встревоженно прошептал ему на ухо, что генерал-фельдмаршала они потеряли. Он скрылся в темноте и убежал к начальству подземного города.
– Плохо дело, – заметил Удалов, но не потерял самообладания.
Генералы следовали примеру солдат и сбрасывали с себя маскировочные халаты. Тут и остальные заметили отсутствие генерал-фельдмаршала.
– Он заблудился? – спросил генерал-поручик.
– Нет, – ответил честно Удалов. – Я полагаю, что он сбежал. Для него, кроме войны, других дел не существует. Вот он и хочет объединиться с подземными милитаристами.
– Этого допускать нельзя, – сказал один из солдат.
– Погодите, не в этом дело, – остановил его Удалов. – Многих из вас я, пожалуй, убедил, но нельзя думать только о себе. Если мы не поможем подземным жителям, они вымрут. Уговорить их выйти наружу подобру-поздорову мы не сможем. Они боятся дневного света и отвыкли от свежего воздуха. Но оставлять их внутри тоже нельзя.
– Надо заставить их выйти наружу. Силой, – сказал генерал-поручик.
– Но нас ведь горстка, а внутри есть полиция.
Наступило молчание.
– Кстати, – заметил Артур, – генерал-фельдмаршал их наверняка уже предупредил, и они теперь организуют оборону.
– Мне нужны добровольцы, – сказал Удалов.
Десять солдат и пять генералов сделали шаг вперед.
– Остальные остаются здесь и принимают беженцев.
– Но что вы хотите сделать? – спросил генерал-поручик.
– Мы проникнем на самый нижний уровень и взорвем там баллончики с очень вонючим, отвратительным, слезоточивым газом. Я случайно обнаружил эти баллончики в корабле. Они предназначаются для того, чтобы отгонять хищных зверей. Газ распространится по подземелью, и его жители будут вынуждены отступать до тех пор, пока не выйдут наружу. Мы же пойдем сзади и, если какие-нибудь старики или больные не смогут идти сами, будем им помогать.
Удалов раскрыл чемоданчик и вынул из него подготовленные баллончики, противогазы для десантников и большой пакет с бутербродами.
Все поели бутерброды, потому что операция предстояла длительная, а генерал-поручик сказал так, чтобы все слышали:
– Корнелий Иванович – настоящий стратег.
Удалов покраснел, но ничего не ответил.
Операция прошла, как было запланировано. Восемь часов добровольцам пришлось продвигаться по туннелям и коридорам, идя за волной газа, поднимаясь с уровня на уровень и подгоняя перед собой отстающих. Полиция была дезорганизована и не могла оказать сопротивления. На пятый час, прикрывая глаза от мягкого предвечернего света и обалдевая от свежего воздуха, показались первые жители подземелья. Солдаты встречали прибывших и успокаивали их.
Удалов выбрался из подземелья последним. Он гнал перед собой генерал-фельдмаршала и Начальника № 1. Они сдаваться не хотели, сопротивлялись, и пришлось их на ночь связать.
А утром, на первом собрании жителей двух планет, стало ясно, что пути назад нет, что война на одной планете и подземный плен на другой заботами неугомонного человека с Земли закончились. Лишь фельдмаршал и Начальник № 1 сказали, что жить в новых условиях не могут. На что их подданные заявили, что жить с ними не хотят.
– Ладно, – сказал тогда Удалов. – Я знаю, чем им заняться. Мы их будем перевоспитывать трудом.
– Расскажите, Корнелий Иванович! – попросили его.
– Есть тут одна планета, – сказал Удалов. – Я все мучился, что с ней делать. Люди на ней вели себя неразумно и полностью ее испакостили. Там предстоит большая работа, пока удастся ее очистить и как-то приспособить для нормального житья. Я на обратном пути намерен заглянуть в космический трест по очистным сооружениям. Они, конечно, дадут технику и подкинут кое-какие кадры. Но с людьми у нас всегда трудности. Все хотят быть или космонавтами, или врачами, или певцами. Я думаю, что для воспитания генералу и начальнику стоит потрудиться в ассенизационном обозе галактического значения. И специальность полезную заодно приобретут.
– И все одобрили предложение Удалова, лишь будущие ассенизаторы воздержались высказать свое мнение.
В эту последнюю ночь перед возвращением домой Удалов не спал. Было много дел. Плакали детишки, стонали старики и старухи, не привычные к свежему воздуху. Где-то перед рассветом, когда солдаты и генералы уже собирали вещи, чтобы грузиться на корабль и спешить домой, устанавливать там мир и убирать маскировочные сетки, Удалов случайно столкнулся с Артуром.
– Ну как? – спросил он. – Тебя закинуть поближе к телевизору? Небось ждешь не дождешься сладкого момента.
– Куда? – не сразу понял Артур. – Нет, мне домой пора. Работать надо.
– Хорошо, – сказал тогда Удалов. – Обещаю тебе взамен, что если встречу певицу Чух, приглашу ее на твою планету дать концерт.
– Спасибо, Корнелий Иванович! – сказал с чувством Артур.
– Да, еще одна вещь, – сказал Удалов. – Там, на корабле, ценная статуя. Вернуть бы ее надо.
– Ни в коем случае! – возмутился Артур. – Это наш скромный дар чудесному человеку и великолепному организатору от населения всей планеты. Не отказывайтесь, Корнелий Иванович.
Корнелий искренне пожалел, что нет рядом товарищей из горсовета, часто журивших Удалова за недостаток организаторских способностей. А что, подумал он, может, просто масштабы на Земле для меня мелки? А здесь задачи как раз по плечу. И он внутренне улыбнулся.

Заключение

После того как завезли домой солдат и генералов и попрощались с Артуром, Гнец-18 высадил Удалова на межзвездном космодроме в Силярии. Сделал он это потому, что оттуда через день летел в сторону Солнечной системы пассажирский корабль. Он будет пролетать в каком-нибудь парсеке от Земли, и капитан обещал выделить для Удалова посадочный катер. А Гнец-18 спешил с добрыми вестями домой.
Он долго жал на прощание руку Удалову, обещал прилететь, как только выпадет возможность, расстраивался, что ничего не может подарить на память. Потом вдруг вспомнил.
– Держи, – сказал он, – наверняка тебе пригодится в будущем.
Он протянул Удалову Искатель Разума.
Удалов сначала отнекивался, не хотел брать такую ценную вещь, но пришлось согласиться. Может, и на самом деле пригодится, подумал он.
Они обнялись, Гнец пригласил Удалова в следующий отпуск побывать в гостях и, лукаво улыбнувшись, выразил надежду, что Удалову где-нибудь поставят памятник.
Потом Гнец-18 улетел, и Удалов остался один. До отлета был еще час, так что можно было выпить чашечку кофе и купить на память сувенир для Максимки. Максимка, уж наверно, выздоровел от свинки, а Ксения места себе не находит, волнуется, куда делся Удалов, что за рыбалка длиной в месяц? Ревнует, наверно, а может, в милицию заявила.
Но подарка Удалов купить не успел. Когда он проходил мимо ряда кресел, в которых отдыхали транзитные пассажиры, одно лицо показалось ему знакомым. Где же он его видел? В доме отдыха или на работе? И тут же Удалов понял бессмысленность подобных подозрений. Ну как мог человек из дома отдыха оказаться в другом конце Галактики?
– Вам автограф? – спросила его просто одетая женщина, заметив настойчивый взгляд.
– Вспомнил! – воскликнул Удалов. – Вы Кавалия Чух. Я только на днях видел вас по телевизору.
– Вы не могли меня видеть, – сказала знаменитая певица. – Я уже три месяца не выступаю.
– Что случилось?
– Вы присаживайтесь, – улыбнувшись очаровательной, но усталой улыбкой, сказала Кавалия. – Сами-то вы откуда?
– С Земли.
– К сожалению, там не бывала. Даже не слышала о такой планете. Так вот, у меня творческий кризис. Бросаю петь. Да, я знаю, что знаменита, что мне аплодируют, присылают цветы. Но глубокой, искренней любви к моему искусству я не ощущаю.
– Ясно, – сказал Удалов. – Такое случается с работниками искусства. Это и у нас называется – творческий кризис. Но вы не правы – вас помнят и ценят.
Кавалия Чух печально покачала головой.
– Не утешайте меня, незнакомец, – сказала она. – Вы меня не переубедите, потому что ваши слова объясняются добротой вашего сердца, а не действительным положением вещей.
– Еще как переубежу! – возразил Удалов. – Я отлично знаю, как вас излечить от меланхолии. Послушайте, в секторе 5689-бис есть одна планета, мне там пришлось недавно побывать. На этой планете каждый вечер все население, включая стариков и детей, уходит на год в прошлое. И знаете почему? Потому что они не в состоянии жить без вашего искусства…
И Удалов, не жалея времени, подробно изложил Кавалии Чух события, которые имели место на планете, одурманенной ее искусством.
Кавалия Чух слушала, затаив дыхание. Она была так растрогана рассказом Корнелия, что прослезилась и только минут через десять смогла взять себя в руки и заявить:
– Я сегодня же, немедленно, откладываю все дела и лечу на ту планету. Вы мне открыли глаза, Корнелий Иванович! Как только я могла так заблуждаться в людях? В благодарность за такое теплое отношение я готова петь там двое суток подряд…
– Ни в коем случае! – прервал ее Удалов. – Именно этого делать вам не следует. Они же вообще переселятся в прошлое! Поймите же, что планета находится на краю гибели!..
– А что же делать?
– Вы должны поступить иначе. Я предлагаю вам объехать по очереди все их крупнейшие города и спеть на стадионе в каждом из них. И взять с них слово, что они перестанут ездить в прошлое, а будут заниматься своими текущими делами и терпеливо ждать, когда вы приедете к ним собственной персоной.
– Хорошо, вы правы, – тут же согласилась великая певица.
В этот момент объявили посадку на космический лайнер, который должен был отвезти Удалова домой, и он тепло попрощался с певицей, которая тут же побежала к кассе, чтобы взять билет в другую сторону.
– Погодите!
Удалов вырвал листок из записной книжки и написал на нем адрес Артура. Догнав певицу, он передал ей листок с адресом и сказал:
– Дорогая Кавалия, если у вас выдастся свободная минутка, слетайте, будьте добры, на эту планету. Там у вас тоже есть верные ценители. Кроме того, планета только что пережила тяжелую и длительную войну, и ее обитатели очень тянутся к настоящему искусству.
Певица поцеловала Корнелия в щеку и на прощание подарила ему свою объемную фотографию с трогательной надписью.
А еще через два дня посадочный катер незаметно приземлился в лесу, на окраине Великого Гусляра.
Было раннее дождливое утро. С елей осыпались холодные брызги. Из травы торчали оранжевые шапки подосиновиков. Вслед за Удаловым на траву спустили изумрудную статую, и катер улетел.
Идти было трудно. Удалов волочил за собой статую по земле и чуть не надорвался. Ему удалось дотащить ее только до городского парка.
Ну что ж, рассудил он, значит, здесь ей и место. Он остановился у детской площадки с качелями, гигантскими шагами и теремком, развернул драгоценную реликвию и взгромоздил ее на пустой постамент, где раньше стояла гипсовая девушка с веслом. Под голубым рассветным освещением статуя мерцала, словно сотканная из теплой тропической ночи.
Все. Дела сделаны. Отпуск прошел удачно, поучительно и интересно.
– Это я сделал, это я сказал, это я предупредил… – произнес вслух Удалов, вспоминая свои обязательства перед Галактикой. Теперь оставалось лишь спрятать куда-нибудь подальше фотографию великой певицы Кавалии Чух, чтобы жена Ксения чего не подумала, и предупредить сына Максимку, чтобы не отдавал ребятам на дворе Искатель Разума для всяческих детских конструкторских затей.
Удалов бросил последний взгляд на статую.
Статуя улыбалась загадочной неземной улыбкой.
– Я пошел домой, – сказал Удалов статуе. – До свидания.

Марсианское зелье

1

Корнелий Удалов не решился один идти с жалобой в универмаг. Он спустился вниз, позвал на помощь соседа. Грубин, услыхав просьбу, долго хохотал, но не отказал и даже был польщен. Отодвинул микроскоп, закатал рисовое зернышко в мягкую бумагу, положил в ящик стола. Потом шагнул к трехсотлитровому самодельному аквариуму и взял наброшенный на него черный пиджак с блеском на локтях. Пиджаком Грубин спасал тропических рыбок от говорящего ворона. Ворон их пугал, болтал клювом в воде.
– Ты, Корнелий, не робей, – говорил Грубин, надевая пиджак поверх голубой застиранной майки. – В ракетостроении перекосов быть не должно.
Ворон забил крыльями, запросился на волю, но Грубин его с собой не взял, напротив – сунул в шкаф, запер.
Удалов подхватил большой прозрачный мешок, в котором покоилась оказавшаяся дефектной красная пластиковая ракета на желтой пусковой установке, купленная в подарок сыну Максимке, пониже надвинул соломенную шляпу и первым направился к двери.
Грубин, превосходивший Корнелия ростом на три головы, шагал размашисто, мотал нечесаной шевелюрой, посмеивался и громко рассуждал.
Удалов шел мелко, потел и боялся, что его увидят знакомые.
Жена Удалова, Ксения, крикнула им вслед со двора:
– Без замены не являйся!
– Ну-ну, – сказал Грубин негромко.
Они пошли по улице.
Двухэтажный, большей частью каменный, некогда купеческий, а теперь районный центр, город Великий Гусляр к концу июня раскалился от затяжной засухи. Редкие грузовики, газики и автобусы, проезжавшие по Пушкинской улице, тянули за собой длинные конусы желтой пыли и оттого напоминали приземлившихся парашютистов.
Был второй час дня и самая жара. На улицах показывались только те люди, которым это было крайне необходимо. Потому Корнелий и выбрал такое время, а не вечер. Он даже пожертвовал обеденным перерывом: надеялся, универмаг пуст и не стыдно будет поднимать разговор из-за чепуховой игрушки.
Миновали аптеку. Грубин поздоровался с сидевшим у окна провизором Савичем.
– Не жарко? – спросил Савич, поглядев на Грубина поверх очков. Сам Савич был потный и дышал ртом.
– Идем на конфликт! – громко сказал Грубин. – Вменяем иск против государства!
Удалов уже жалел, что позвал Грубина. Он дернул соседа за полу пиджака, чтобы тот не задерживался.
– И вы тоже, товарищ Удалов? – Провизор обрадовался случаю отвлечься. – У вас опять неприятности?
Удалов буркнул невнятное и прибавил ходу. Головой повертел, чтобы поглубже ушла в шляпу, и даже стал прихрамывать: хотел быть неузнаваемым.
Грубин догнал его в два шага и сказал:
– Правильно он тебе намекнул. Я давно задумываюсь, как с помощью материализма объяснить, что половина всех невезений в городе падает на тебя?
– Архив покрасить надо, – уклончиво сказал Корнелий.
Грубин удивился и посмотрел на церковь Параскевы Пятницы, в которой размещался районный архив.
– Твое дело, – сказал Грубин. – Ты у нас начальник.
По другую сторону улицы стоял Спасо-Трофимовский монастырь, отданный после революции речному техникуму. Дюжие мальчики на велосипедах выезжали оттуда и катили на пляж. Монастырь, в отличие от Параскевы Пятницы, был хорошо покрашен, и купола главного собора сверкали, как стеклянные адские котлы, наполненные лавой.
– Мне твоя жена говорила, – продолжал Грубин, – что тебе в десятом классе на экзамене по истории тринадцатый билет достался и ты медаль не получил. Правда?
– Я бы ее и так не получил, – возразил Удалов.
А сам подумал: «Зря Ксения такие сплетни распространяет. Это дело старое, счеты с Кастельской, тогдашней историчкой. Если бы можно жизнь повторить сначала, выучил бы все про Радищева». Сколько лет прошло, не думал тогда, что станет директором ремстройконторы, а видел перед собой прямую дорогу вдаль.
– Я жизнью удовлетворен, – сказал Удалов твердо, и Грубин хохотнул, глядя сверху. То ли не поверил другу, то ли сам неудовлетворен.
Универмаг находился в бывшем магазине купца Титова. Купец перед самой Первой мировой получил потомственное дворянство и герб с тремя кабанами: Смелость, Упорство, Благополучие. Теперь кабаны с герба осыпались, а рыцарская шляпа с перьями над щитом осталась. И купидоны по сторонам.
У входа в универмаг сидели в ряд обалдевшие от жары бабки из пригородного совхоза. Сидели с ночи – поддались слухам, что будут давать трикотажные кофточки по низким ценам.
Удалов отвернулся от бабок и боком постарался вспрыгнуть на три ступеньки. Очень хотел сделать это легко, спортивно, но споткнулся о верхнюю ступеньку и упал животом на прозрачный пакет с пластиковой ракетой.
Грубин только ахнул.
Бабки очнулись и зашептались. Ракета жалобно скрипнула и распалась, как пустой гороховый стручок. Пусковая установка желтого цвета сплющилась в квадратную лепешку.
Корнелий, не смея обернуться, вскочил, взглянул дико на останки ракеты, закинул мешок за спину и, пригнувшись, вбежал в полутьму магазина.
– Ну, что я говорил? – спросил у бабок Грубин.
Те оробели от дикого вида и значительного роста Грубина и затихли.
– Задача осложняется, – сказал им Грубин и поспешил за Корнелием в нутро магазина.
Удалов передвигался по магазину медленно, будто по колени в воде. Свободной рукой растирал ушибленный бок. Так дошел до прилавка с игрушками, остановился и подождал, прислушиваясь, пока не подошел Грубин.
– Плохо дело, – сказал Грубин. – Может, пойдем домой?
– Жена, – прошептал Корнелий.
Шурочка Родионова, продавщица игрушек, ждала обеденного перерыва и читала переводную книгу Зенона Косидовского «Библейские сказания». Шурочка собиралась быть археологом и три года занималась в историческом кружке у Елены Сергеевны Кастельской, которая была тогда директором музея. Школу Шурочка кончила хорошо, но в Вологду в институт поступать не поехала: с деньгами плохо. Пошла на год в продавщицы, хотя от планов не отказалась, читала книги и учила английский язык. К девятнадцати годам стала Шурочка так хороша, что многие мужчины, у которых не было детей, ходили в универмаг покупать игрушки.
Шурочка слышала шум у дверей, но не отвлеклась – читала комментарий про ошибки автора. Только когда Грубин с Удаловым подошли вплотную, она подняла голову, поправила золотую челку и сказала: «Пожалуйста». А мысленно еще оставалась вблизи города Иерихона на Ближнем Востоке и переживала его трагедию.
Обоих посетителей она знала. Один, маленький, толстый – Удалов, директор ремконторы. Второй – длинный, колючий, лохматый – заведовал пунктом вторсырья у рынка и принимал пустые бутылки.
– Здравствуйте, – сказали посетители.
Удалов поморщился и вытащил из-за спины большой прозрачный мешок с жалкими остатками пластиковой ракеты.
– Ой! – сказала Шурочка. – Что же у вас случилось?
– Замените! – сказал Удалов. – Брак!
– Как же так?
Шурочка положила книжку на прилавок и забыла об Иерихоне.
– Не видите, что ли? – все так же сердито спросил Удалов.
Шурочка не знала, что говорит он строго от робости и сознания своей неправоты. Она обиделась и отвечала:
– Я вам, гражданин, такого не продавала. Я сейчас заведующую позову… Ванда Казимировна!
Корнелий совсем оробел и сказал:
– Ну-ка дайте мне жалобную книгу!
Он хотел отодвинуть шляпу на затылок, но не рассчитал, шляпа слетела и шмякнулась об пол. Удалов пошел за шляпой.
– Вы нас поймите правильно, – сказал Грубин. – Брак заключался в ракете раньше, чем случился инцидент.
Пришла заведующая, Ванда Казимировна, женщина масштабная, решительная, и жена провизора Савича.
– Такое добро, – сказала она Грубину с намеком, – надо в утильсырье нести, а не в универмаг.
Бабки от входа пришли на разговор, и одна сказала:
– Чем торгуют! Постыдились бы.
Другая спросила:
– Кофточки сегодня будут давать?
– Спокойствие, – сказал Грубин. – Я вам все покажу.
Он вынул из мешка две половинки ракеты, сложил их в стручок и показал заведующей:
– Трещину видите в хвостовой части? Вот с этой трещиной нам товар и продали.
Трещин в хвостовой части было несколько, и найти нужную было нелегко.
Шурочка совсем обиделась.
– Они издеваются, что ли? – спросила она.
– Алкоголики, – сказала одна из бабок.
– Вот чек, – сказал, подходя, Корнелий. Шляпу он держал под мышкой. – Только вчера покупали. У меня чек сохранился. Пришел домой – вижу, трещина.
– Какая там трещина! – сказала заведующая. – Шурочка, не расстраивайся. Мы им на работу сообщим. Это не ракета, а результат землетрясения.
– Вы не обращайте внимания, что ракета расколота, – сказал Грубин. – Это потом уже случилось. А землетрясений у нас не бывает. Людям доверять надо.
И в этот момент в Великом Гусляре началось землетрясение.
Глухой шум возник на улице. Земля рванулась из-под ног. Дрогнули полки. Стопки тарелок, будто выпущенные неопытным жонглером, разлетелись по магазину, чашки и чайники, хлопаясь о прилавки, разбивались гранатами-лимонками, целлулоидные куклы и плюшевые медведи поскакали вниз, цветастые платки и наволочки воспарили коврами-самолетами, стойки с костюмами и плащами зашатались – казалось, пожелали выйти на улицу вслед за бабками, убежавшими из универмага с криками и плачем. Разбившиеся пузырьки с духами и одеколоном окутали магазин неповторимым и фантастическим букетом запахов. С потолка хлопьями посыпалась известка…
Грубин одной рукой подхватил прозрачный мешок с остатками ракетной установки, другой поддержал через прилавок Шурочку Родионову. Он единственный не потерял присутствия духа. Крикнул:
– Сохранять спокойствие!
Корнелий вцепился в шляпу, будто она могла помочь в эти жуткие секунды. Быстрое его воображение породило образ разрушенного стихией Великого Гусляра, развалины вдоль засоренных кирпичами улиц, бушующие по городу пожары, стоны жертв и плач бездомных детей и стариков. И он, Корнелий, идет по улице, не зная, с чего начать, чувствуя беспомощность и понимая, что как руководитель ремконторы он – основная надежда засыпанных и бездомных. Но нет техники, нет рабочих рук, царит отчаяние и паника.
И тут над головой рев реактивных самолетов – белыми лилиями распускаются в небе парашюты. Это другие города прислали помощь. Сборные дома, мосты и заводы спускаются медленно и занимают места, заранее запланированные в Центре, сыплется с неба дождем калорийный зеленый горошек, стукаются о землю, гнутся, но не разбиваются банки со сгущенным молоком и сардинами. Помощь пришла вовремя. Корнелий поднимает голову выше и слушает наступившую мирную тишину…
И в самом деле наступила мирная тишина.
Подземное возмущение окончилось так же неожиданно, как и началось. Тяжелое, катастрофическое безмолвие охватило универмаг и давило на уши, как рев реактивного самолета.
– Покинуть помещение! – оглушительно крикнул Грубин.
Он бросил на пол мешок, взял одну из половинок ракетного стручка, вторую сунул Удалову и повлек всех за собой раскапывать дома и оказывать помощь населению.
Корнелий послушно бежал сзади, хоть ничего перед собой не видел – скатерть опустилась ему на его голову и сделала его похожим на бедуина или английского разведчика Лоуренса.
К счастью, раскапывать никого не пришлось. Стихийное бедствие, поразившее Великий Гусляр, не было землетрясением.
Метрах в двадцати от входа в универмаг мостовая расступилась, и в провал ушел задними колесами тяжело груженный лесовоз. Еще не улегшаяся пыль висела вокруг машины и, подсвеченная солнцем, придавала картине загадочный, неземной характер.
– Провал, – сказал обыкновенным голосом Удалов, стаскивая с головы скатерть и аккуратно складывая ее.
Провалы в городе случались нередко, так как он был стар и богат подземными ходами и подвалами царских времен.
– Опять не повезло тебе, Корнелий! – Грубин бросил в досаде на землю половинку ракеты. – Теперь тебе не до замен. Мостовую ремонтировать придется.
– Квартал, кстати, кончается, – ответил Корнелий. Он обернулся к заведующей и добавил: – Я, Ванда Казимировна, вашим телефончиком воспользуюсь. Надо экскаватор вызвать.
Из пылевой завесы вышел бледный, мелко дрожащий от пережитого шофер лесовоза. Он узнал Удалова и обратился к нему с претензией.
– Товарищ директор, – заявил он, – до каких пор мы должны жизнью рисковать? А если бы я стекло вез? Или взрывчатку?
– Ну уж, взрывчатку! – сказал Грубин. – Кто тебе ее доверит?
– Кому надо, тот и доверит, – сказал шофер. Увидев Шурочку, перестал дрожать, подтянулся.
– Провал как провал, – сказал Удалов. – Не первый и не последний. Сейчас вытащим, дыру засыплем, все будет как в аптеке. Сходили бы до милиции, пусть поставят знак, что проезда нет. А автобус пустят по Красноармейской.

2

Елена Сергеевна прищурилась и отсыпала в кастрюлю ровно полстакана манки из синей квадратной банки с надписью «Сахар». Молоко вздыбилось, будто крупа жестоко обожгла его, но Елена Сергеевна успела взболтнуть кашу серебряной ложкой, которую держала наготове.
Ваня вытащил на кухню танк, сделанный из тома «Современника» за 1865 год и спичечных коробков.
– Не нужна мне твоя каша, – сказал он.
– Подай соль, – сказала Елена Сергеевна.
– Посолить забыла, баба? – спросил Ваня.
Елена Сергеевна не стала дожидаться, пока Ваня развернет танк в сторону черного буфета, сама широко шагнула туда, достала солонку и при виде ее вспомнила, что уже сыпала соль в молоко. Елена Сергеевна поставила солонку обратно.
– Баба, – заныл Ваня противным голосом, – не нужна мне твоя каша… Хочу гоголь-моголь…
На самом деле он не хотел ни того, ни другого. Он хотел устроить скандал.
Елена Сергеевна отлично поняла его и потому ничего не ответила. За месяц они с Ваней надоели друг другу, но невестка заберет его только через две недели.
Елена Сергеевна обнаружила, что к шестидесяти годам она охладела к детям. Она утеряла способность быть с ними снисходительной и терпимой. После скандалов с Ваней она успокаивалась медленнее, чем внук.
А ведь Елена Сергеевна сама попросила невестку прислать Ваню в Великий Гусляр. Она устала от одиночества долгих сумерек, когда неверный синий свет вливается в комнату, в нем чернеют и разбухают старые шкафы, которые давно следовало бы освободить от старых журналов и разного барахла.
Раньше Елена Сергеевна думала, что на пенсии она не только отдохнет, но и сможет многое сделать из того, что откладывалось за делами и совещаниями. Написать, например, историю Гусляра, съездить к сестре в Ленинград, разобрать на досуге фонды музея и библиотеку, – там все время сменялись бестолковые девчонки, которые через месяц выходили замуж или убегали на другую работу, где платили хотя бы на десятку больше, чем в бедном зарплатой городском музее.
Но ничего не вышло. История Великого Гусляра лежала на столе и почти не продвигалась. У сестры болели дети, и, вместо того чтобы не спеша обойти все ленинградские музеи и театры, Елене Сергеевне пришлось возиться по хозяйству.
В музее появился новый директор, ранее руководитель речного техникума. Директор рассматривал свое пребывание в музее как несправедливое наказание и ждал, пока утихнет гнев высокого районного начальства, чтобы вновь двинуться вверх по служебной лестнице. Директор был Елене Сергеевне враждебен. Ее заботы о кружках и фондах отвлекали от важного начинания: сооружения памятника землепроходцам, уходившим в отдаленные времена на освоение Сибири и Дальнего Востока. Землепроходцы часто уходили из Великого Гусляра – города купеческого, беспокойного, соперника Архангельска и Вологды.
– Баба, а в каше много будет комков? – спросил Ваня.
Елена Сергеевна покачала головой и чуть улыбнулась. Комки, конечно, будут. За шестьдесят с лишним лет она так и не научилась варить манную кашу. Если бы удалось начать жизнь сначала, Елена Сергеевна обязательно подсмотрела бы, как это делала покойная мама.
Кто-то стукнул в окно.
Ваня забыл о танке и побежал открыть занавеску. Он никого не увидел – в окно стучали знакомые, прежде чем войти в калитку, обогнуть дом и постучать со двора.
Елена Сергеевна убавила огонь и решила, что успеет открыть дверь, прежде чем каша закипит. Она быстро прошла темные сени. От каждого шага, сухого и короткого, взвизгивали половицы.
За дверью стояла Шурочка Родионова, повзрослевшая и похорошевшая за весну и остригшая косу, чтобы казаться старше.
– Вытри ноги, – сказала Елена Сергеевна, любуясь Шурочкой.
Шурочка покраснела; у нее была тонкая, персиковая кожа, Шурочка легко краснела и становилась похожей на кустодиевских барышень.
Шурочка поздоровалась, вытерла ноги, хотя на улице было сухо, и прошла на кухню за Еленой Сергеевной. Девушка была взволнована и говорила быстро, без знаков препинания:
– Такое событие Елена Сергеевна грузовик ехал по Пушкинской и провалился народу видимо-невидимо думали землетрясение и Удалов из ремконторы говорит засыпать будем и там подвала директора музея нет уехал в область на совещание по землепроходцам и надо остановить это безобразие там могут быть ценности…
– Погоди, – сказала Елена Сергеевна. – Я вот тут Ваню кормить собралась. Садись и повтори все медленнее и логичнее.
Когда Шурочка говорила, она из молодой и красивой женщины превращалась в ученицу-отличницу, в старосту исторического кружка.
Елена Сергеевна положила кашу в тарелку и посыпала ее сахарным песком.
Ваня хотел было потребовать малинового варенья, но забыл. Он был заинтригован неожиданным визитом и быстрой речью гостьи. Он послушно сел к столу, взял ложку и смотрел в рот Шурочке. Как во сне, зачерпнул ложкой кашу и замер, беззвучно шевеля губами, повторяя рассказ Шурочки слово за словом, чтобы стало понятнее.
– Значит, ехал грузовик по Пушкинской, – говорила Шурочка чуть медленнее, но все равно без знаков. – И сразу провалился задними колесами думали землетрясение все из магазина выскочили, а там подвал…
– Где именно? – спросила Елена Сергеевна.
– Недалеко от угла Толстовской.
– Там когда-то проходил Адов переулок. – Елена Сергеевна прищурилась и представила себе карту города в промежутке между пятнадцатым и восемнадцатым веками.
– Правильно, – обрадовалась Шурочка. – Вы нам еще в кружке рассказывали там Адов переулок был и кузнецы работали ширина два метра и упирался в городскую стену я так и сказала Удалову из ремконторы, а он говорит что квартал кончается и он обязан сдать Пушкинскую они ее три месяца асфальтировали, а то премии не получат.
– Безобразие! – возмутилась Елена Сергеевна. – Ваня, не дуй в ложку… Мне его не с кем оставить.
– Так я посижу, Елена Сергеевна, – сказала Шурочка. – Без вас они засыплют, а вас даже Белосельский слушается.
– Я власти не имею, – сказала Елена Сергеевна. – Я в отставке.
– Вас весь город знает.
– Я сейчас.
Елена Сергеевна прошла в маленькую комнату и скоро вернулась. Она причесалась, заколола седые волосы в пучок на затылке. На ней было темное учительское платье с отложным, очень белым воротничком, и Шурочка снова почувствовала робость, как пять лет назад, когда она первый раз пришла в исторический кружок. Елена Сергеевна, в таком же темном платье, повела их наверх, в первый зал музея, где стоял прислоненный к стене потертый бивень мамонта, висела картина, изображающая повседневный быт людей каменного века, а на витрине под стеклом лежали в ряд черепки и наконечники стрел из неолита, найденные у реки Гусляр дореволюционными гимназистами.
– Так ты посидишь немного? – спросила Елена Сергеевна.
– Конечно, я сегодня с обеда свободна.
Елена Сергеевна спустилась с крыльца, молодо процокала каблучками по деревянной дорожке двора, прикрыла калитку и пошла по Слободской к центру, через мост над Грязнухой, что испокон веку делит город на Гусляр и Слободу.
За мостом по правую руку стоит здание детской больницы. Раньше там был дом купцов Синицыных, и в нем сохранились чудесные изразцовые печи второй половины восемнадцатого века. По левую руку – церковь Бориса и Глеба, шестнадцатый век, уникальное строение, требует реставрации. За церковью – одним фасадом на улицу, другим на реку – мужская гимназия, ныне первая средняя школа. За гимназией – широкая и всегда ветреная площадь, наполовину занятая газонами. Здесь до революции стояли гостиные ряды, но в тридцатом, когда ломали церкви, сломали заодно и их, хотя можно бы использовать ряды под колхозный рынок. Теперь здесь стоит, вглядываясь в даль, бронзовый землепроходец!
По ту сторону площади – двухэтажный музей, памятник городской архитектуры восемнадцатого века, охраняется государством.
Но Елена Сергеевна переходить площадь не стала, а у продовольственного свернула на Толстовскую.
На углу встретился провизор Савич, давнишний знакомый.
– Ты слышала, Лена, – сказал он, отдуваясь и обмахиваясь растрепанной книжкой, – грузовик провалился?
– А куда, ты полагаешь, я иду? – спросила Елена Сергеевна. – Обследовать финифтяную артель?
– Ну уж, Леночка, – сказал мягко Савич, – не надо волноваться. Если мне не изменяет память, это третий провал за последние годы?
– Четвертый, Никита, – сказала Елена Сергеевна. – Четвертый. Я пойду, а то как бы они чего не натворили.
– Разумеется. Если б не такая жара, я бы сам посмотрел. Но обеденный перерыв короток, а мое брюхо требует пищи. Я так и полагал, что тебя встречу. Тебя все в городе касается.
– Касалось. Теперь я на пенсии. Передай привет Ванде Казимировне.
– Спасибо, мы все к вам в гости собираемся…
Но последних слов Елена Сергеевна уже не слышала. Она быстро шла к Пушкинской.
Савич поправил очки и побрел дальше, размышляя, есть ли в холодильнике бутылка пива. Он представил запотевшую, темно-зеленую бутылку, шипение освобожденного напитка, зажмурился и заспешил.
На Пушкинской, не доходя до универмага, стояла толпа. Толпа казалась неподвижным, неживым телом, и только мальчишки кружились вокруг нее, влетая внутрь и снова выскакивая, как пчелы из роя.
По улице не спеша шел гусеничный экскаватор.
Вблизи толпа распалась на отдельных людей, большей частью знакомых – учеников, друзей, соседей и просто горожан, о которых ничего не знаешь, но здороваешься на улице.
Елена Сергеевна пронзила толпу и оказалась у провала. Асфа льт расходился трещинами, прогибался, будто был мягким, как резиновый коврик, и обрывался овальным черным колодцем. По другую сторону колодца стоял лесовоз, – его уже вытащили из ямы. Бревна лежали на мостовой, рядком.
У провала спорили два человека. Один из них был низок ростом, агрессивен, и лицо его было скрыто под соломенной шляпой. Второй – баскетбольного роста, с нечесаной шевелюрой, в черном пиджаке, надетом прямо на голубую майку, – отступал под натиском низенького, но сопротивления не прекращал.
– Для меня это скандал и безобразие, – уверял низкий.
Елена Сергеевна сразу поняла, что это и есть директор ремконторы.
– Мы окончили асфальтирование участка, рапортовали и ожидаем заслуженной премии – не лично я, а коллектив, – а ты что мне советуешь?
Низенький сделал шаг вперед, и длинный отступил, рискуя свалиться в пропасть.
– Корнелий, ты забыл о науке, о славе родного города, – протестовал он, балансируя над провалом.
– А люди премии лишатся?.. Эй, Эрик! – Это низенький увидел экскаватор. – Давай сюда, Эрик!
– Подождите, – сказала Елена Сергеевна.
– А вы еще по какому праву? – спросил низенький, не поднимая головы. – Давай, Эрик!
– Вот что, Корнелий, – сказала тогда Елена Сергеевна, которая наконец узнала, кто же скрывается под соломенной шляпой. – Сними шляпу и подними голову.
Кто-то в толпе хихикнул. Экскаваторщик заглушил мотор и подошел поближе.
– Где тут яма, – спросил он, – которая представляет исторический интерес?
Директор ремконторы послушно снял шляпу и поднял вверх чистые голубые глаза неуспевающего ученика. Он уже все понял и сдался.
– Здравствуйте, Елена Сергеевна, – сказал он. – Я вас сразу не узнал.
– Дело не в этом, Корнелий.
– Правильно, не в этом. Но вы войдите в мое положение.
– А если бы на Красной площади такое случилось? – спросила строго Елена Сергеевна. – Ты думаешь, Удалов, что Центральный Комитет разрешил бы вызвать экскаватор и засыпать провал, не дав возможности ученым его обследовать?
– Так то Красная площадь, – сказал Удалов.
– Так его! – пришел в восторг Грубин. – Я сейчас мигом все осмотрю.
– Кстати, если не исследовать, куда ведет провал, – добавила Елена Сергеевна, – то не исключено, что завтра произойдет катастрофа в десяти метрах отсюда, вон там например.
Все испуганно посмотрели в направлении, указанном Еленой Сергеевной.
Грубин присел на корточки и постарался разглядеть, что таится в провале. Но ничего не увидел.
– Фонарь нужен, – сказал он.
– Фонарь есть.
Из толпы вышел мальчик с длинным электрическим фонарем.
– Только меня с собой возьмите, – сказал он.
– Здесь мы не шутки шутить собрались. – Грубин отобрал фонарь у мальчика. – Я пойду, а, Елена Сергеевна?
– Подождите. Нужно, чтобы туда спустился представитель музея.
– Так там нет никого. А вы отсюда будете контролировать.
Рядом с Еленой Сергеевной возник человек с фотоаппаратом.
– Я готов, – сказал он. – Я работаю в районной газете, и моя фамилия Стендаль. Миша Стендаль. Я кончал истфак.
– Так будем стоять или будем засыпать? – спросил экскаваторщик. – Простой получается.
– Идите, – согласилась с Мишей Елена Сергеевна.
– Тогда и я пойду, – сказал вдруг экскаваторщик. – Мне нужно посмотреть, куда землю сыпать. Да и физическая сила может пригодиться.
И на это Елена Сергеевна согласилась.
Удалов хотел было возразить, но потом махнул рукой. Не везет, так никогда не везет.
– Здесь неглубоко, – сказал Грубин, посветив фонариком вглубь.
Он лег на асфальт, свесил ноги в провал и съехал на животе в темноту. Ухнул и пропал.
– Давайте сюда! – прилетел через несколько секунд утробный подземный голос.
Толпа сдвинулась ближе к краям провала, и Елена Сергеевна сказала:
– Отойдите, товарищи. Сами упадете и других покалечите.
– Сказано же, – оживился Удалов, – осадите!
Экскаваторщик спрыгнул вниз и подхватил Мишу Стендаля.
– Ну, как там? – крикнул Удалов. Он опустился на колени, крепко упершись пухлыми ладошками в асфальт, и голос его прозвучал глухо, отраженный невидимыми стенами провала.
– Тут ход есть! – отозвался снизу чей-то голос.
– Там ход, – повторил кто-то в толпе.
– Ход…
И все замерли, замолчали. Даже мальчишки замолчали, охва ченные близостью тайны. В людях зашевелились древние инстинкты кладоискателей, которые дремлют в каждом человеке и только в редких деятельных натурах неожиданно просыпаются и влекут к приключениям и дальним странствиям.

3

Сверху провал представлялся Милице Федоровне Бакшт чернильной кляксой. Она наблюдала за событиями из окна второго этажа. Пододвинула качалку к самому подоконнику и положила на подоконник розовую атласную подушечку, чтобы локтям было мягче. Подушечка уместилась между двумя большими цветочными горшками, украшенными бумажными фестончиками.
Очень старая сиамская кошка с разными глазами взмахнула хвостом и тяжело вспрыгнула на подоконник. Она тоже смотрела на улицу в щель между горшками.
В отличие от остальных, Милица Федоровна хорошо помнила то время, когда улица не была мощеной и звалась Елизаветинской. Тогда напротив дома Бакштов, рядом с лабазом Титовых, стоял богатый дом отца Серафима с резными наличниками и дубовыми колоннами, покрашенными под мрамор. Дом отца Серафима сгорел в шестидесятом, за год до освобождения крестьян, и отец Серафим, не согласившись в душе с суровостью провидения, горько запил.
Отлично помнила Милица Федоровна и приезд губернатора. Тот был у Бакштов с визитом, ибо обучался со вторым супругом Милицы Федоровны в пажеском корпусе. Хозяйка велела в тот вечер не жалеть свечей, и его высокопревосходительство, презрев условности, весь вечер провел у ее ног, шевеля бакенбардами, а господин Бакшт был польщен и вскоре стал предводителем уездного дворянского собрания.
Память играла в последние годы страшные шутки с Милицей Федоровной. Она отказывалась удерживать события последних лет и услужливо подсовывала образы давно усопших родственников и приятелей мужа и даже куда более давние сцены: петербургские, окутанные дымкой романтических увлечений.
В годы революции Милица Федоровна была уже очень стара, и за ней ходила компаньонка из монашек. С тех лет ей почему-то врезалось в память какое-то шествие. Перед шествием молодые люди несли черный гроб с белой надписью «Керзон». Кто такой Керзон, Милица Федоровна так и не сподобилась узнать.
И еще помнился последний визит Любезного друга. Любезный друг сильно сдал, ходил с клюкой, и борода его поседела. Задерживаться в городе он не смог и вынужден был покинуть гостеприимный дом вдовы Бакшт, не исполнив своих планов.
Появление провала на Пушкинской отвлекло Милицу Федоровну от привычных мыслей. Она даже запамятовала, что ровно в три к ней должны были прийти пионеры. Им Милица Федоровна обещала рассказать о прошлом родного города. Задумала этот визит настойчивая соседка ее, Шурочка, девица интеллигентная, однако носящая короткие юбки. Милица Федоровна обещала показать пионерам альбом, в который ее знакомые еще до революции записывали мысли и стихотворения.
Шурочку Милица Федоровна разглядела среди людей, окруживших провал. На зрение госпожа Бакшт не жаловалась: грех жаловаться в таком возрасте.
Потом Милица Федоровна задремала, но сон был короток и непрочен. Нечто необъяснимое волновало ее. Ей привиделся Любезный друг, грозивший костлявым пальцем и повторявший: «Как на духу, Милица!»
Когда Милица Федоровна вновь открыла глаза, у провала уже командовала известная ей Елена Сергеевна Кастельская, худая дама, работавшая в музее и приходившая лет десять – пятнадцать назад к Бакшт в поисках старых документов. Но Милице Федоровне не понравилась сухость и некоторая резкость музейной дамы, и той пришлось уйти ни с чем. При этом воспоминании Милица Федоровна дозволила улыбке чуть тронуть уголки ее сухих поджатых губ. Раньше губы были другими – и цветом, и полнотой. Но улыбка, та же улыбка, когда-то сводила с ума кавалергардов.
Тут Милицу Федоровну вновь сморила дремота. Она зевнула, смежила веки и отъехала на кресле в угол, в уютную темную полутьму у печки.
Сиамская кошка привычно прыгнула ей на колени.
«В три часа придут… В три часа…» – сквозь дремоту думала Милица Федоровна, но так и не вспомнила, кто же придет в три часа, а вместо этого опять увидела Любезного друга, который был разгневан и суров. Взор его пронзал трепетную душу Милицы Федоровны и наэлектризовывал душный, застойный воздух в гостиной – единственной комнате, оставленной после революции госпоже Бакшт.

4

Подземелье за те полчаса, что было открыто влиянию жаркого воздуха, почти не проветрилось. Вековая прохлада наполняла его, как старое вино. Миша Стендаль оперся на протянутую из тьмы квадратную ладонь экскаваторщика, прижал к груди фотоаппарат и сиганул туда, в неизвестность.
В провале стояла тишина. Тяжелое дыхание людей металось по нему и глохло у невидимых стен.
В голубом овальном окне над головой обрисовывался круглый предмет, превышающий размером человеческую голову. Из предмета донесся голос:
– Ну как там?
Голос принадлежал маленькому директору ремконторы, которого так ловко поставила на место старуха Кастельская из музея. Предмет был соломенной шляпой, скрывавшей лицо Удалова.
– Тут ход есть, – ответил другой голос, в стороне, неподалеку от Миши.
По темноте елозил луч фонарика. Грубин начал исследования.
– Там ход… ход… – шелестом донеслись голоса в толпе наверху. Голоса были далеки и невнятны.
Миша Стендаль сделал шаг в сторону хода, но натолкнулся на спину экскаваторщика. Спина была жесткая. Глаза начали привыкать к темноте. В той стороне, куда двигался Грубин, она была гуще.
– Пошли, – сказал экскаваторщик.
Миша по-слепому протянул вперед руку, и через два шага пальцы уперлись во что-то – испугались, отдернулись, сжались в кулак.
– Тут стена, скользкая, – прошептал Миша. Шепот был приемлемее в темноте.
Толстые, надежные бревна поднимались вверх, под самый асфальт. Комната получалась длинная, потолок к углу провалился. Дальняя стена, у которой стоял Грубин и шарил лучом, была кирпичной. Кирпичи осели, пошли трещинами. Посреди стены – низенькая, перетянутая, как старый сундук, железными ржавыми полосами дверь.
Грубин уже изучил дверь: замка не было, кольцо кованое, но за него тяни не тяни – не поддается.
– Дай-ка мне, – сказал экскаваторщик.
– Нет, – возразил Миша Стендаль. – На это мы не имеем права. У нас нет открытого листа. Надо хотя бы сфотографировать.
Миша Стендаль читал незадолго книгу про то, как была открыта в Египте гробница Тутанхамона. Там тоже была дверь и исследователи перед ней. И момент, вошедший в историю.
– Мы не на раскопках, – сказал Грубин. – Там, может, тоже земля. И конец нашему путешествию.
– Чего уж! – сказал Эрик. – Директорша велела посмотреть, так мы посмотрим. Все равно Удалов своего добьется. Засыплет, и поминай как звали – у него план.
Экскаваторщик присмотрелся к двери:
– Ты фонарь держи покрепче. Не дрожи рукой. Сюда, левее…
Он стал похож на хирурга. Грубин ассистировал ему. Миша Стендаль – студент-практикант, человек без пользы делу.
– Она внутрь открывается, – сказал экскаваторщик. Нашел место, то самое, единственное, в которое надо было упереться плечом, и нажал.
Дверь заскрипела жутко, ушла в темноту, кирпичи зашуршали, оседая, и экскаваторщик – береженого бог бережет – прыгнул назад, чуть не сбив Мишу с ног. Фонарь погас – видно, Грубин отпустил кнопку, – в подвале возникла грозная тишина, и все были оглушены звоном в ушах.
– Что случилось? – спросил голос сверху. Голос был близок до странности. Вроде бы за эти минуты трое исследователей ушли далеко от людей, а тут, в трех метрах, Удалов задает вопросы голосом тревожным, но обычным.
– Полный порядок, – сказал экскаваторщик. Он бодрился и о прыжке своем уже позабыл. – Свети прямо, – приказал он.
Грубин послушался и посветил.
Экскаваторщик закрыл спиной большую часть двери – всматривался, а Миша Стендаль почувствовал обиду. Он был наиболее исторически образован и морально чувствовал себя вправе руководить поисками. Но экскаваторщик этого не чувствовал, и как-то случилось, что впереди был он. Миша даже сделал шаг, хотел оттеснить экскаваторщика и дать какое-нибудь, пусть зряшное, но указание. Тут экскаваторщик обернулся и посмотрел на Мишу. Глаз его, в который попал луч фонаря, засветился желто и недобро.
Миша ощутил внутреннее стеснение и приостановил дыхание. Там, за дверью, могли таиться сундуки с золотом и жемчужными ожерельями, серебряные кубки, украшенные сценами княжеской охоты на бой-туров, булатные мечи-кладенцы и скелет неудачливого грабителя – глазницы черепа черные, пустые… А экскаваторщик сейчас выхватит острый, чуть зазубренный от частого употребления кинжал и вонзит под сердце Стендалю.
Экскаваторщик отнял у Грубина фонарь: так ему было удобнее.
– Тоже комната, товарищи, – сказал он.
Скорчившись вдвое, он перешагнул высокий порог и пропал во тьме.
Грубин с Мишей стояли ждали.
Изнутри голос сказал:
– Давайте за мной. Не оступитесь.
Вторая комната оказалась меньше первой. Луч фонаря, не успев достаточно расшириться, уперся желтым блюдцем в противоположную стену, порезав по пути светлым лезвием странные предметы и, что совсем непонятно, осветив пыльные гнутые стекла – бутыли, колбы и крупные сосуды темного стекла. Луч метался и позволял глазам по частям обозреть комнату – кирпичную, сводчатую, длинный стол посреди, а дальний конец обвален и видится мешаниной кирпичей и железа.
– Типография, – сказал Грубин. Помолчал. Подумал. – Может, здесь печаталась «Искра». Или даже «Колокол».
– Печатного станка нету, – резонно сказал экскаваторщик.
– Отойдите, – сказал Миша. – Ничего не трогайте. У меня вспышка. Сделаем кадры.
Послушались. В руках у Миши была техника. Его спутники технику уважали.
Миша долго копался, готовил в темноте аппарат к действию. Эрик помогал, светил начавшим тускнеть фонариком. Потом вспыхнула лампа. Еще раз.
– Все? – спросил экскаваторщик.
– Все, – сказал Стендаль.
– На свет вынуть придется, – сказал Эрик. Он вернул фонарь Грубину, подхватил бутыль покрупнее и понес к выходу.
– Какого времени подвал? – спросил Грубин.
– Трудно сказать, – ответил Миша. – Вернее всего, не очень старый.
– Жаль, – сказал Грубин. – Второе расстройство за день.
– А первое?..
– Первое, когда думал, что землетрясение началось. Так вы уверены, товарищ Стендаль?
– Посуда довольно современная. И книги…
Миша подошел к столу, распахнул книгу в кожаном переплете.
– Ну скоро? – спросил Эрик. – Там уже заждались.
– Наверху посмотрим, – сказал Грубин. Подхватил еще одну бутыль и колбу.
Миша шел сзади с книгами в руках.
Шляпа Удалова отпрянула от провала. Зажмурившись от дневного неистового сияния, Эрик протянул ему бутыль. Миша стоял в трех шагах сзади. Столб света, спускавшийся в провал, показался ему вещественным и упругим. Экскаваторщик, озаренный светом, был подобен скульптуре человека, стремящегося к звездам. Бутыль надежно покоилась у него на ладонях.
Вместо шляпы в провал спустились сухие руки Елены Сергеевны. Она приняла бутыль. Миша поднял вверх тяжелые фолианты.
– Вот так-то, – сказал некто в толпе осуждающе. – А он засыпать хотел.
Удалов сделал вид, что не слышит. Он взял у Стендаля книги и положил их на асфальт. Рядом уже стояла бутыль, обросшая плесенью. Сквозь разрывы плесени проглядывала черная жидкость. Другие сосуды также встали рядом.
Удалову было холодно. Он даже застегнул верхнюю пуговицу синей шелковой рубашки. Удалова мучила совесть. Когда он вызвал экскаватор для засыпки провала, он действовал в интересах родного города. Его буйное воображение уже подсказывало страшные картины, торопившие к принятию мер и будившие энергию. Одна картина представляла собой автобус с пассажирами, едущий по Пушкинской улице. Автобус ухнул в провал, и только задний мост торчит наружу. А рядом иностранный корреспондент щелкает неустанно своим аппаратом, и потом в обкоме или даже в ЦК смотрят на фото в иностранной газете и говорят: «Ну уж этот Удалов! Довел-таки до ручки городское хозяйство в своем древнем городе!» И качают головами.
Была другая картина – куда более трагичная. Малое дитя в школьном передничке бежит с прыгалками по мостовой. И вокруг летают бабочки и певчие птицы. И ребенок смеется. И даже Удалов, наблюдающий за этой картиной, смеется. И вдруг – черной пастью провал. И отдаленный крик ребенка. И только осиротевшие прыгалки на растерзанном трещинами асфальте. И мать, несчастная мать ребенка, которая кричит: «Ничего мне не надо! Дайте мне только Удалова! Дайте его мне, я разорву его на части!..»
Пока не приехал экскаватор, Удалов неустанно боролся со своим воображением и все оглядывался, не бежит ли ребенок с прыгалками, не видел ли иностранный корреспондент, которому здесь делать нечего.
Удалов верил, что в провале ничего не обнаружится. Сколько их было на его памяти, и ничего не обнаруживалось. Он и причуды Кастельской не принял всерьез. Просто не стал воевать с общественностью. Накладно. Все равно засыплем. Все провалы: и тот, у архиерейского дома, и тот, что был на строительстве бани, и тот, у мясокомбината, – все они вызывали оживление в районном музее, даже в области. Но Удалову и городским властям никакой радости – провал не запланируешь. В провале есть что-то постыдное для хозяйственного работника – стихия мелкого порядка, пакостная стихия.
Теперь у ямы стояли бутыли. И книги. И были они не только прошлым – будущим тоже. Будущим, в котором имя Удалова будут склонять работники культуры вплоть до Вологды и корить за узкоглядство. Он даже слово такое знал – «узкоглядство». Так что надо было спасать положение и руководить.
– Много там добра? – спросил Удалов, приподнимая шляпу и показывая щенячий лоб с залысинами.
– Целая лаборатория, – сказал из-под земли экскаваторщик, который уже забыл о своей первоначальной задаче – переметнулся.
– Стоит законсервировать находку, – сказал Миша из-за спины экскаваторщика. – Пригласить специалистов из области.
– Ошибка, – трезво сказал Удалов. – Специалисты у нас не хуже областных. У нас есть, товарищи, Кастельская!
Последнее слово он произнес громко, будто ждал аплодисментов. И удивительное дело – есть такая особенная интонация, которую знают люди, поднаторевшие в речах, и эта интонация заставляет присутствующих сложить ладони одна к другой и бессознательно шлепнуть ими.
При слове «Кастельская» в толпе раздались аплодисменты.
Удалов потаенно улыбнулся. Он овладел толпой. Положение спасено. Подвал будет засыпан.
Елена Сергеевна в любом другом случае на такой ход не поддалась бы. Отшутилась бы, съязвила – она это умела делать. Но тут, пока стояла и ждала, что найдут, пока смотрела на принесенные вещи, поняла – нет смысла начинать войну с Удаловым. Вещи были не бог весть какими древними.
– Сейчас мы, товарищи, под наблюдением Елены Сергеевны спасем культурные ценности и отправим их в музей. Правильно?
– Правильно, – сказали слушатели.
– Ну, где у нас культурная ценность номер один?
Корнелий посмотрел на большую бутыль и поймал себя на жгучем желании наподдать ногой по ценности номер один. Даже захотелось сказать народу, что все эти штуки – дореволюционная самогонная мастерская. Но Удалов сдержался.
Исследователи подземелья, прослушав речь Удалова, пошли снова в дальнюю комнату выносить остальные вещи. Удалов послал гонцов в универмаг за оберточной бумагой. Елена Сергеевна присела на корточки и подняла одну из книг. Осторожно, поддев ногтем, открыла ржавые застежки переплета и перевернула первый лист.
Зрители склонились над книгой и шевелили в два десятка губ, разбирая ее название.

5

Милица Федоровна проснулась. Ее томило предчувствие. В виске по-молодому тревожила – билась жилка. Что-то произошло за минуты сна. Каретные часы Павла Буре показывали три. Альбом в сафьяновом переплете лежал на столе, был приготовлен для чего-то. Сквозь стекло, с улицы, прилетали обрывки голосов. Надо было вернуться к окну. Тогда мысли проснутся, как проснулось тело, и все станет на места. Потревоженная кошка удивилась резвости движений хозяйки. Портреты знакомых, акварели и желтые фотографии взирали на Милицу Федоровну равнодушно или враждебно. Одни умерли давно, другие не простили госпоже Бакшт завидного долголетия.
Розовая подушечка ждала на подоконнике. Милица Федоровна уперла острый локоток и выглянула между горшками. На улице мало что изменилось. Толпа поредела. Перед Еленой Сергеевной Кастельской стояли на асфальте какие-то предметы и бутыли старинного вида. Сама же музейная дама на корточках, в непристойной возрасту позе, листала трепаную книгу.
Значит, подвал не пуст. В подвале оказались находки. Милица Федоровна заставила себя задуматься. В мозгу вздрогнули склеротические сосуды, живее побежала кровь, и по дому разнесся тихий треск – будто заводили бронзовым ключиком старые часы.
Куда вел ход из того подвала? Ведь не с улицы заходили в него?.. К отцу Серафиму? Нет, дом его, пока не сгорел, стоял в глубине, за кустами персидской сирени. Может, в дом, соседний с бакштовским, по той же стороне? И того быть не могло – там испокон веку был лабаз. Может, во флигель? Там были зеленые ставни с прорезями в виде сердец. И что-то еще связано с флигелем…
– Милица! – Мужской голос возник от двери, голос знакомый и вечно молодой. – Не пугайтесь. Вы узнаете меня?
– Я не пугаюсь, друг мой, – ответила Милица Федоровна, стараясь обернуться. Ответила степенно и тихо. – Я отвыкла пугаться. Подойдите к свету.
Старик подошел поближе к окну. Он тяжело опирался на суковатую палку из самшита. Борода седая, в желть, недавно подстрижена. Грубый запах одеколона «Шипр», запах дешевой парикмахерской, разнесся по комнате, чужой другим, обжившимся здесь, запахам. Те, родные – нафталиновый, ванильный, шерстяной, камфарный – толкали пришельца, гнали его, но шипровый нагло занял самую середину комнаты.
– Простите, Милица, – сказал старик. – Я сейчас из парикмахерской.
– Давно у нас, Любезный друг? – спросила Милица Федоровна. Она протянула старику тонкую, изящную, хоть и опухшую подагрически в суставах, руку.
Старик оперся покрепче о палку, нагнулся и поцеловал пальцы.
– Сдал я, – сказал он, распрямляясь. – Сильно сдал.
– Садись, Любезный друг, – сказала Милица Федоровна. – Там стул есть.
– Спасибо. Я с черного хода пришел. Задами. Не хотел встречать людей.
– Надолго к нам?
– Не скажу, Милица. Сам не знаю. Если то дело, что ранее не совершил, удастся – может, задержусь. А то помирать придется.
– Не говорите о смерти, – сказала Милица. – Она может услышать. Мы слишком слабо связаны с жизнью. Нить тонка.
– Пустое, – сказал Любезный друг. – Вами, Милица, движет любопытство. Это значит – вы еще живы.
– Там странное, – сказала Милица Федоровна. – Провалилась мостовая. Волнуются, бегают.
– Суета сует, – сказал старик. – Сколько я вас не видел? Лет пятьдесят.
– Вы опять за свое.
– Я прям и неделикатен. И жизнь меня ожесточила. Пятьдесят лет – большой срок.
Милице Федоровне не хотелось расспрашивать гостя о том, что произошло с ним за эти годы. Для нее они протекли однообразно. Одиноко. Иногда голодно. Последнее время – лучше. Соседи выхлопотали старухе пенсию. Нет, лучше не расспрашивать. Пусть будет встреча, хоть и долгожданная, без времени, вне его пут и шагов.
Старик осмотрелся. Портреты узнали его. Он их признал тоже. Кивнул вежливо. Те в ответ закивали, взмахнули бакенбардами, бородами, усами, многократно улыбнулись знаменитой улыбкой Милицы, пожали обнаженными плечами, качнули локонами и кудрями…
Милица смотрела на него, узнавала то, что уже скрылось под сетью морщин. Предчувствия и сны указывали верно – Любезный друг пришел.
– Откройте форточку, – сказала Милица, стесняясь своей немощи. – Мне душно. А встаю редко. Весьма редко.
Старик встал, подошел к окну. Был он высок и до фортки достал, не поднимая вверх руки. Взглянул, открывая фортку, на улицу, вниз, увидел дыру в асфальте и книги рядом. И бутылки с ретортами.
– О боже! – сказал он. Сказал, как человек, к которому смерть пришла за час до свадьбы.
Старик вцепился в раму, и узловатые пальцы заметно побелели. Ноги не держали его.
– Что с вами? – спросила Милица, не поняв причины смятения. – Вам плохо?
Старик не смотрел на нее.
– Ничего, – сказал он. – Это пройдет. Все пройдет.
– Кстати, – спросила успокоенная Милица Федоровна, которой знакомы по себе были приступы слабости и удушья, – куда бы мог вести ход из этого подвала?
– Куда?
– Ну конечно. Я сначала подумала – не в дом ли отца Серафима? Вы помните отца Серафима? Он страшно пил, когда дом у него сгорел. Нет, думаю, не туда. Тот дом в глубине стоял. Еще колонны были покрашены под мрамор. А на нашей стороне лабаз. Зачем лабазу такой подвал?.. Может, в лабаз?
– Не в лабаз, – прохрипел старик. – Не в лабаз. Какой еще лабаз? Подвал к вам шел во флигель. Господи, несчастье-то какое…
«Правильно, – разумно подумала Милица Федоровна, – конечно, выход из подвала должен быть под флигелем». Но она такого не помнит. Совсем не помнит. Запамятовала. А может, и не знала о подвале.
А Любезный друг сердился. Глаза его увеличивались, росли и гневались. И он взлетел под потолок и оттуда грозил сухим пальцем и говорил беззвучно…
Это Милице Федоровне уже снилось. Она задремала. Старик не взлетал и не грозил пальцем. Он стоял, прислонившись лбом к стеклу, и тяжко стонал.

6

Елена Сергеевна задерживалась. Шурочка отвечала на Ванины вопросы, и было это подобно клубку – ниточка тянулась, вопрос за вопросом, и смысла в них не заключалось. За беготней Шурочка чуть не забыла – обещала с пионерами прий ти на экскурсию к старухе Бакшт.
Кукушка нехотя выползла из деревянных ходиков и два раза скрипнула, не раскрывая клюва. На третий раз ее не хватило. Стрелки стояли на трех без пяти. А Елены Сергеевны все не было.
В магазине Шурочку отпустили после обеда. Там не хватятся. Но пионеры ждут.
– Пошли погуляем, Ванечка, – сказала Шура, подлизываясь. (Ванечка мог и не пожелать.) – Может, бабушку найдем.
Шурочка убедила Ваню надеть курточку и панаму. Ваня потащил за собой танк на спичечных коробках, – согласился гулять на таких условиях.
На мосту через Грязнуху Шурочку с Ваней обогнали знакомые из речного техникума. Дюжие мальчики на велосипедах. Ехали с купания и потому были бодры. Увидев Шурочку, стали делать вид, что Ваня – ее сын, отчего очень развеселились. Шурочка обиделась на грубые шутки, Ваня испугался, захотел вниз к речке – посидеть на берегу. Он бил каблуками по булыжнику и упирался. Речникам надоело шутить на жаре, нажали на педали. Один отстал, обернулся, сказал, что купил два билета в кино, на девять, и будет ждать. Шурочка почти не слушала. Она уговаривала Ваню.
– Ванечка, – говорила она, – пойдем к бабушке. Я тебе конфетку дам «Золотой ключик».
– Нельзя мне конфеты… – канючил Ваня. – Я хочу ананас. У меня коренной зуб болит…
– А мы сейчас посмотрим твой зуб, – сказал добрый голос сзади. – И может, даже вырвем его с корнем.
Провизор Савич поравнялся с ними. Он возвращался с обеда в аптеку.
– Я за Елену Сергеевну посидеть взялась, – сказала Шурочка. – А она не идет.
Савич посмотрел на внука Елены и пожалел, что нет с собой конфеты или другого предмета, которые обычно дарят детям. У него детей не было, а могли бы быть внуки.
– Я хочу золотую рыбку поймать, – сказал Ваня, не испугавшись доктора.
– Золотая рыбка достается трудом, мальчик, – сказал Савич. Он не умел говорить с детьми.
– Я буду с трудом, – согласился Ваня.
Шурочка воспользовалась разговором и сдвинула Ваню с места. Савич шел рядом и старался быть хорошим с ребенком, но отвечал невпопад. Провизор в это время думал о жизни, которая не удалась.
От снесенных торговых рядов осталась башня с часами. Сначала ее использовали как каланчу, а потом пристроили четырехэтажный дом для исполкомовцев и прикрепили электрические часы, что висят на столбах в больших городах, – круглые и неточные. Часы показывали десять минут четвертого.
– Ой! – испугалась Шурочка. – Нас пионеры ждут. Мы побежали…
Ваня бежать согласился: Савич ему надоел.
Шурочка с Ваней побежали к школе, и за ними по пустой, горячей мостовой запрыгал танк, сделанный из тома «Современника» и спичечных коробков. Один из коробков вскоре оторвался и остался лежать на мостовой. Провизор поднял его. Повертел рассеянно в пальцах. На коробке было изображено дерево без листьев и написано: «Себялюбивый человек засыхает, словно одинокое бесплодное дерево. Тургенев».
Шурочка увлекла Ваню в переулок. У новой кирпичной школы стоял дуб. Дуб был очень стар. Завуч школы любил повторять древнее предание о том, как землепроходец Бархатов, перед тем как уйти открывать левые притоки Амура, посадил дуб в родном городе. Завуч сам это предание и выдумал. Новому директору музея оно нравилось. Он надеялся найти ему документальное подтверждение.
В тени дуба маялись шесть пионеров из исторического кружка. Летом кружок не занимался, но Шурочка разыскала его активных членов, оставшихся в городе, и уговорила пойти к старухе Бакшт.
Стояла жара, и пионеры беспокоились. Они любили историю, но им хотелось купаться.
Золотая челка Шурочки Родионовой прилипла ко лбу. Рядом семенил дошкольник.
Пионеры зашевелились и достали записные книжки.
– Пошли, ребята, – сказала Шурочка, – а то опоздаем.
Пионеры нехотя выползли на солнцепек.
Путь их лежал мимо провала, и потому начало экскурсии пришлось отложить еще на несколько минут. Пионеры влились в толпу у ямы, через минуту были уже в курсе всех событий, и Шурочка даже если захотела бы увести их в дом к Бакшт, не смогла бы этого сделать.
Удалов под наблюдением Елены Сергеевны заворачивал в оберточную бумагу принесенные вещи. Эрик с Грубиным вынимали из подземелья последние предметы, Миша Стендаль принимал их, складывал на асфальт.
Пахло тройным одеколоном. Запах испускал высокий костлявый старик с желтоватой, недавно подстриженной бородой. Старик нервничал, ломал корявые пальцы.
Провизор Никита Савич, обогнавший Шурочку, увидел Ваню и вернул ему спичечную коробку.
– Баба, – сказал Ваня, – пошли домой.
– Ты что тут делаешь? – удивилась Елена Сергеевна. – Где Шурочка?
– Я здесь, – сказала Шурочка. – Я беспокоиться начала, куда вы пропали, но потом пошла с Ваней и вспомнила: у меня экскурсия и пионеры ждут, и мы пошли в школу и зашли к вам.
Ваня тем временем заинтересовался дыркой в земле, подошел поближе, нагнулся и свалился в провал.
Толпа ахнула.
Но с Ваней ничего страшного не случилось. В этот момент кверху поднимался стул. Ваня встретился с ним на полпути, упал на него и через несколько секунд уже вернулся на поверхность.
Однако его падение послужило завязкой других событий.
К провалу бросились провизор Савич, старик, пахнувший тройным одеколоном, Миша Стендаль и Удалов, который понял, что его видение оказалось вещим. Четверо столкнулись над провалом и помешали друг другу подхватить ребенка. Удалов, самый несчастливый, натолкнулся на старика, потерял равновесие и кулем свалился вниз.
В замешательстве, вызванном возвращением Вани и исчезновением Удалова, старик с палкой неожиданно подхватил одну из бутылей, отбросил самшитовую палку и, взметывая колени, побежал по улице.
Елена Сергеевна прижимала к груди ничуть не испуганного Ваню. Она этого не видела.
Провизор Савич хотел было крикнуть «Стой!», но счел неудобным. Только Миша Стендаль, быстро сообразивший что к чему, бросился вслед. Старик нырнул за угол.
За углом был двор. Во дворе стояла бутыль. Старик прислонился к стенке. Он дышал редко, втягивая воздух, как чай, – с хлюпаньем.
– Возьмите, – сказал он. – Я пошутил. Только не разбейте.
Стендаль все-таки сделал шаг к нему, не к бутылке. Бутыль сама не уйдет.
– Не трогайте меня, – сказал старик строго. – Возьмите бутыль и идите обратно.
В глазах старика вспыхнули яростные огни, и Стендаль не посмел ослушаться.
Он обнял бутыль, тяжелую и согревшуюся под солнцем. Повернулся и шагнул за угол. И встретил остальных преследователей. Он шел быстро, решительно, и никто не подумал, что преступник не задержан. Люди послушно последовали за бутылью. Так и вернулись к провалу.
Тем временем Грубин с экскаваторщиком вытащили Удалова, у которого была повреждена рука. Первую помощь ему оказали в аптеке.
Добычу понесли в музей. Идти недалеко, и помощников достаточно. Впереди шла Елена Сергеевна, вела за руку Ваню и несла одну из книг, потоньше прочих, порастрепанней. За ней Миша Стендаль с двумя бутылями. Темная жидкость полоскалась в них и раскачивала Мишу. Фотоаппарат бился между бутылями и стучал в грудь.
Потом шли пионеры с Шурочкой во главе. Каждому досталось по находке. Последним шел экскаваторщик Эрик и нес стул.
Музей был заперт по случаю выходного дня. Но сторожиха вышла с ключами – она хранила верность старому директору, хотя и дотошной, но образованной.
Елена Сергеевна прошла прямо в кабинет директора. Там все и сложили частично на пол, частично на кожаный диван для посетителей из области.
Когда все ушли, Елена Сергеевна уложила Ваню на диван, подвинув находки, а сама провела еще час, проглядывая книги и разбирая надписи на бумажках, приклеенных к бутылям костяным клеем. Потом две малые бутылки заперла в сейф, а с собой взяла потрепанную тетрадку.
Ваня все время хныкал, требовал мороженого. Елена Сергеевна была задумчива, вспоминала прочитанное, недоуменно покачивала головой.
…Удалову Савич наложил шины и спросил, дойдет ли сам до больницы сделать рентген. Но Удалову стало совсем худо. Он лежал в комнате, где делают лекарства. Обе молоденькие помощницы Савича ему сочувствовали, и одна принесла воды, другая приготовила шприц – сделать обезболивающий укол. Но Удалова это внимание не трогало. Его мутило от аптекарского запаха, который ни провизор, ни девушки не замечали – привыкли. Грубин рассматривал химикалии, запоминая на будущее, что есть в наличии: может, когда-нибудь пригодится.
Савич позвонил по телефону, и приехала «скорая помощь». Приехала с опозданием – пришлось объезжать по переулкам: провал мешал движению.
Удалов все порывался отдать распоряжения, но голос ему отказывал. Ему казалось, что он говорит, но окружающие слышали только невнятные стоны и послушно кивали, чтобы успокоить больного. Корнелию, отуманенному уколом и дурнотой, чудилось, как незасыпанный вовремя провал начинает осыпаться с краев и поглощать дома. Вот уполз внутрь универмаг, и через черный вход выскакивают продавщицы во главе с Вандой Казимировной. И пытаются спасти некоторые товары из ювелирного отдела. За универмагом – Корнелий увидел это явственно – уползает в глубь земли церковь Параскевы Пятницы (слава богу, что хоть покрасить не успел), архивные материалы, смятенные катаклизмом, вырываются из узких окон и взлетают белыми лебедями в гуслярское небо. А навстречу архиву в пропасть едет речной техникум. Толстостенные монастырские здания сопротивляются земному тяготению, гнутся на краю. Дюжие мальчики, взявшись за канаты, стараются помочь своим общежитиям и классным комнатам, но все без толку – как нитки рвутся канаты, бегут врассыпную мальчики, и монастырь, вплоть до золотых куполов, проваливается в бездну…
Тут Корнелий Удалов потерял сознание.
Грубин проводил носилки с Удаловым до «скорой помощи», попрощался с провизором и его помощницами, велел врачам активнее бороться за жизнь и здоровье больного, потом пошел домой.
Первое дело было самым тяжелым – рассказать жене соседа о беде.
Грубин постучал к ней в дверь.
– Ну как? – спросила Ксения Удалова, не оборачиваясь. Она была занята у плиты, готовила обед. – Обменяли?
– Корнелий в больницу попал, – без подготовки сказал Грубин.
– Ах!
Жена Корнелия уронила кусок мяса мимо кастрюли, прямо в помойное ведро.
– Что с ним? Я не переживу… – прошептала она.
– Ничего страшного, – смягчил удар Грубин, – руку вывихнул. Максимум – трещина в кости.
Жена Корнелия смотрела на Грубина круглыми злыми глазами – не верила.
– А почему домой не пришел? – спросила она.
– Ему в больницу пришлось идти. Может срастись неправильно. Но врачи обещают – все обойдется.
Жена Корнелия все не верила. Она сняла фартук, бросила на пол, и фартук мягко опустился вниз, храня форму ее объемистого живота. Она наступала на Грубина, как пума, у которой хотят отнять котенка, будто Грубин во всем виноват. Мысли ее были сложными. С одной стороны, она не верила Грубину, думала, тот хочет успокоить, а в самом деле Удалову плохо, очень плохо. Но тут же, зная мужа, она предполагала заговор: пребывание Удалова в пивной или, того хуже, в вытрезвителе. Такого с Удаловым не случалось, но случиться должно было обязательно в силу его невезучести.
– Где он? – требовала она. И Грубин не верил глазам своим. Еще вчера вечером была она добра к нему, стучалась в холостяцкую комнату, звала пить чай.
– В городской больнице, – сказал Грубин быстро, мотнул шевелюрой, шмыгнул к себе, дверь захлопнул и прислушался – не рвется ли?
Не рвалась. Выскочила во двор и побежала к больнице.
Грубин снял черный пиджак, постоял немного, держа его на вытянутой руке. От пиджака веяло жаром, исходил пар. В шкафу скреблись.
– Погоди. – Грубин положил проветренный пиджак на аквариум. Достал ключик, отворил шкаф.
Ворон вышел на пол, застучал когтями, разминаясь, расправил крылья, поглядел зло на аквариум и по-куриному протрусил к старому кожаному креслу с вылезающими пружинами.
Кресло, как и многое в комнате Грубина, досталось ему почти задаром, через лавку вторсырья, которой он заведовал. Любая вещь, кроме микроскопа, стоявшая, лежавшая либо валявшаяся в углу, была добыта им по случаю и могла похвастаться длительной историей.
Взять, к примеру, кресло. Пружины его были сломаны от излишнего пользования, торчали опасно. Один подлокотник был начисто лишен кожи, второй – цел. Очевидно, владелец любил опираться о локоть. Еще были два пореза на сиденье, будто кто-то вспарывал кресло саблей, да сквозные отверстия в спинке. Может быть, стреляли в спину сидевшему. Картину дополняли всевозможные пятна, от чернильных до яичных, разбросанные в различных местах.
Ворон метко вспрыгнул на кресло, чтобы не напороться на обломок пружины, нахохлился.
Ворон был обижен недоверием.
– Хочешь погулять? – спросил Грубин.
Он подошел к окошку и открыл его.
Ворон еще с минуту крепился, обижался. Потом прыгнул на подоконник. И улетел.
– Ну ладно. – Грубин заткнул за пояс голубую майку. Идти на рынок, открывать лавку, принимать от населения бутылки и вторичное сырье не хотелось. День вышел увлекательный.
Грубин поднял ногу, повозил ею о другую, стаскивая ботинок. Повторил операцию со вторым ботинком.
Со двора в комнату плыла истома и медовый запах лип.
Грубин улегся на кровать с никелированными шарами на спинке, но спать не стал – смотрел, как на захламленном верстаке крутится, поскрипывает вечный двигатель. Маленький, опытная модель. Двигатель крутился второй месяц, только в плохую погоду отсыревал, и его приходилось тогда подталкивать рукой.
Грубин был доволен жизнью. Она ничего не требовала от него, но оставляла время для невинных удовольствий и рукоделий.

7

Шурочка подвела пионеров к комнате Милицы Федоровны Бакшт. С ними увязался Миша Стендаль. Пришлось и его взять. Постучала осторожно. Знала, что у старухи слух хороший. Если не спит, откроет. Прислушалась. Ей показалось: за дверью голоса, шепот, шаги. Потом стихло.
– Сейчас, – сказала за дверью Бакшт. – Входите.
Все в комнате как прежде: та же застойность замкнутого воздуха, те же акварели и гравюра на выцветших обоях, банки с дремучими цветами на подоконнике, в углу фикус в расползшейся кадке. Милица Федоровна сидит за круглым столом. На скатерти, темно-зеленой, чуть тронутой молью, альбом в красном сафьяновом переплете с золотыми застежками в виде львиных голов.
Милица Федоровна выглядела странно. Она будто утеряла долю своей царственности, обмякла, сломалась. Редкие белоснежные волосы, сквозь которые просвечивала розовая сухая кожа, чуть растрепались на висках, чего никогда ранее не было. Пергаментные щеки были в пятнах, темных, почти красных.
– Извините, – сказала Шурочка. – Мы к вам пришли, как договаривались. Вы нам рассказать обещали.
– Помню. – Бакшт кивнула. – Пусть дети войдут.
Дети вошли, поздоровались. Старуху Бакшт они раньше не видели и удивились, что бывают такие старые люди. Голова Милицы Федоровны совсем ушла в плечи, руки распухли и лежали на столе будто чужие, неживые. Нос спустился к верхней губе, и даже на нем были глубокие морщины. Только глаза, большие, серые, в темных ресницах, разнились от остального.
– Садитесь, – сказала Милица Федоровна. – Ведите себя тихо и не курите.
– Не курю, – сказал Стендаль, потому что Шурочка посмотрела на него строго.
– Я не могу уделить вам время, коего вы бы желали, – продолжала старуха. – Посмотрите мой альбом. Подойдите к столу, не робейте.
В комнате произошло движение, воздух качнулся, запахи шафрана, камфары, ванили перемешались между собой, и к ним прибавился выскочивший из-за ширмы запах тройного одеколона.
Стендаль потянул носом, посмотрел на ширму. Из-под нее видны были носки мужских сапог. Знакомые носки. Сапоги принадлежали старику-похитителю. Но Миша ничего резкого предпринимать не стал. Пока дети склонялись над альбомом, начал незаметно передвигаться к ширме.
– На этой фотографии, – говорила размеренно старуха, – изображена я в форме сестры милосердия.
– До революции? – спросил рыженький пионер.
– Да, в Севастополе.
Значение этих слов ускользнуло от пионеров. Шурочка удивилась. Она этот альбом раньше не видела. Средних лет женщина в длинном белом платье и наколке на голове стояла на фоне мешков с песком, окружавших старинную пушку. По обе стороны ее – офицеры в высоких фуражках. Лицо одного было чем-то знакомо…
– Кто это? – спросила Шурочка.
– Один знакомый. Не помню уж сейчас, как его звали, – сказала Бакшт. – Кажется, Левочкой.
Стендаль продолжал движение к ширме. Он наступал на носки и только потом опускал пятки. Пока его движение не было замечено.
– А тут стихи поэта Полонского. Вы, очевидно, не знаете такого. Это был отличный поэт. Сам государь император высоко о нем отзывался.
Стихи были посвящены хозяйке дома.
Милица Федоровна начала читать их на память, и пионеры следили за ней по тексту. Читала она правильно.
До ширмы оставалось метра полтора. Носки зашевелились и отступили вглубь. Облезлая серая кошка выскочила из-за ширмы и бросилась на грудь Стендалю. Миша от неожиданности отскочил. Чуть не свалил фикус.
– Господи! Что происходит? – закричала молодым голосом Милица Федоровна.
– Кошка, – объяснил Стендаль.
– Вернитесь немедленно сюда, – сказала Милица Федоровна. – В ином случае я буду вынуждена указать всем на дверь.
– Я ничего… – смутился Стендаль. – Мне показалось…
– Миша! – строго сказала Шурочка.
В комнате наступил мир. Стендаль вернулся к столу. Он тоже стал смотреть альбом, но глазом косил на ширму. Кошка улеглась старухе на колени и тоже косила глаза – на Мишу. Как бы угрожала.
– А теперь обратимся к моей молодости, – сказала Бакшт. Она торопилась, волновалась. Говорила громко.
На следующей странице была нарисована акварелью девушка в платье с глубоким вырезом на груди.
– Это я, – сказала Милица Федоровна. – В бытность мою в Санкт-Петербурге. А эти стихи написал мне в альбом Александр Сергеевич Пушкин. Он танцевал со мной на балу у Вяземских.
Пионеры, Шурочка и Стендаль замерли как пораженные громом. Старуха сказала эти слова так просто, что не оставалось места для недоверия. Страница была испещрена быстрыми летучими буквами. И внизу была подпись: «Пушкинъ».
В этот момент из-за ширмы быстро вышел старик с желтоватой бородой и, в два шага достигнув двери, исчез за нею, унеся с собой настойчивый одеколонный запах. Никто не заметил его. Даже Стендаль. Только сиамская кошка проводила его разными глазами: один – красный, другой – голубой.

8

Вечер, пожалев измученный жарой и происшествиями город, выполз из-за синего леса, отогнал солнце к горизонту и принялся играть красками заката. Пыль отсвечивала розовым, дома порозовели, зазолотились стекла. Лишь провал оставался черным на сизом асфальте. Вокруг уже было надежное ограждение: веревки на столбиках. Все смягчилось – и воздух и люди. Кто шел в кино или просто погулять, останавливались у провала, распространяли различные слухи о сказочных находках, сделанных в нем. Рассказывали об одном экскаваторщике, унесшем втихомолку золотую цепь в два пуда весом, и хвалились знакомством с ним. Указывали на следователя, что гулял с женой по Пушкинской, уверяли, что не гуляет, а выслеживает. Экскаваторщику сильно завидовали, но надеялись, что его поймают и дадут по заслугам.
Удалов лежал у окна в небольшой палате. Боль в руке утихла. Грубин угадал – оказалась трещина. Хоть в этом повезло. Обещали завтра отпустить домой. Прибегала жена. Сначала беспокоилась, сердилась, потом оттаяла, принесла из дома пирог с капустой. Перед уходом постояла у окна, подержала мужа за здоровую руку.
Прибегал сын Максимка, приводил друзей из школы, хвастался отцом в больничном окошке.
Проходившие люди кивали, здоровались. Удалову внимание надоело, он отодвинулся от окна, подогнув ноги и переложив подушку на середину кровати. Он не знал, что его имя также склоняют в связи с сокровищем. Одни говорили, что Удалов пострадал, задерживая человека с золотой цепью. Другие – старался убежать вместе с преступником для дележа добычи, но оступился.
Пришел к провалу и провизор Савич. Посмотрел в непроглядную глубину и решил все-таки зайти в гости к Елене. Давно не был. Домой ему идти не хотелось.
Пока Савич добрался до Кастельской, наступили сумерки. Первые фонари зажелтели по улицам. В окне Елены горел свет. Она читала. Савич вдруг оробел.
Напротив, у автобусной остановки, стояла скамейка – чугунные ножки в виде лап. Савич сел, сделал вид, что поджидает автобус, а сам повторял мысленно речь, которую произнес бы, если бы набрался храбрости и вошел к Елене.
Он сказал бы: «Елена, сорок лет назад мы не закончили разговора. Я понимаю, дело прошлое, время необратимо. Где-то на перекрестке мы избрали не ту дорогу. Но если, Елена, ошибку нельзя исправить, в ней стоит хотя бы признаться».
Темнело медленно, и небо на западе было зеленым. Дюжий мальчик из речного техникума не дождался Шурочку на девятичасовой сеанс, продал лишний билет и пошел один. И пил с горя лимонад в буфете.
Удалов поужинал без аппетита и задремал, обдумывая один план.
Старухе Милице Федоровне Бакшт не спалось. Она достала трость, с которой выходила в собес или рынок, накинула кашемировую шаль с розами темно-красного цвета и пошла погулять. По пути раздумывала, не совершила ли ошибки, показав автограф Пушкина пионерам. Но дело шло о ее женской чести – Любезному другу надо было уйти незамеченным.
Грубин проснулся, покормил рыбок, потушил свет и отправился проведать соседа, Корнелия Удалова.
Ванда Казимировна, директор универмага и супруга Савича, поела в одиночестве остывший ужин, взгрустнула и стала мучиться ревностью.
Совсем стемнело. Над лесами собралась гроза, и зарницы вырывались из-за гребенки деревьев, будто злоумышленник сигналил фонарем.
Удалов шептался с Грубиным, стоявшим под окном больницы. Удалов решил убежать и ждал удобного момента. Назавтра ему вновь собирались делать рентген и процедуры – он их боялся. Было и другое соображение. Кончался квартал – надо срочно покончить с провалом и другими недостатками. Удалов сильно рассчитывал на премию.
Сторожиха музея проверила, заперты ли все двери-окна. Посидела на лавочке под отцветшим кустом сирени, но комары скоро прогнали ее в дом. Она вздохнула, перекрестилась на здание городского архива и ушла.
На реке было тихо, и ее лента с черными полосками заснувших барж была чуть светлее синего неба.
Во двор музея вошел старик с тяжелой палкой. Запах одеколона отпугивал комаров, те кружили, кричали комариными тонкими голосами, сердились на старика, но сесть не осмеливались. Старик медленно поднялся по лестнице на крыльцо; не спешил, утихомиривал скрип ступенек. Прислушался у двери, рассеянно водя пальцем по стеклянной вывеске «Городской музей».
Из парка долетало буханье барабана – играли вальс «На сопках Маньчжурии». Никого.
Старик вынул из кармана отмычку и принялся елозить ею в солидном музейном замке. Замок долго сопротивлялся – старый был, надежный, – но поддался, оглушительно щелкнул. От замочного звука заахали, замельтешили окрестные собаки. Старик поглядел на дверь сторожки – нет, сторожиха не обес покоилась… Старик снял замок, положил осторожно на перила и потянул на себя дверь, обшитую коленкором. Тянул и ждал скрипа. При скрипе замирал, потом снова на полвершка оттягивал дверь на себя. Наконец образовалась щель. Старик просунул вперед палку, потом сам проскользнул внутрь с ловкостью, неожиданной для своего возраста. Прикрыл за собой дверь. Прислонился к ней широкой сгорбленной спиной и долго хрипел – отдыхал от волнения.
Сначала старик сделал ошибку – отправился в музейные фонды. Он знал расположение комнат. В темноте спустился вниз, в полуподвал, поработал отмычкой над фондовой металлической дверью, – торопился и потратил на открывание минуты три. Анфилада фондовых комнат тонула во тьме. Старик вынул из кармана тонкий, с авторучку, фонарик, и, прикрывая его ладонью от окон, медленно прошел по комнатам.
Портреты уездных помещиков в золотых багетах глядели со стен, разрозненные гарнитуры, впритык друг к другу, заполняли комнаты. В шкафах таились выцветшие сарафаны, купеческие платья и мундиры городовых. Керосиновые лампы с бронзовыми и фарфоровыми подставками тянули к потолкам пыльные фитили, и давно остановившиеся позолоченные часы – пастух и пастушка – поблескивали под случайно упавшим лучом фонарика.
В фондах не было того, что искал старик. Он вышел, закрыл за собой дверь – запирать не стал: времени нет – и остановился в задумчивости. Куда они могли все спрятать? Потом крякнул: как же раньше не догадался? И поспешил, постукивая палкой, в кабинет директора на втором этаже.
На этот раз он не ошибся. Три бутылки и колба стояли на столе, рядом с макетом памятника землепроходцам. И две книги. Еще книги и пустые реторты лежали на черном кожаном диване.
Движения старика приобрели силу и уверенность. Он ощупывал бутылки, светил им фонариком в бока, угадывал жидкость по цвету. Одну бутыль раскупорил и понюхал. Сморщился, как от доброго табаку, чихнул и заткнул снова резиновой пробкой. Перебрал книги на диване. Одну реторту, с порошком на дне, положил осторожно за пазуху. Еще раз пересмотрел бутыли и книги.
Никак не мог найти чего-то крайне нужного, ценного, ради чего пришел сюда в такой час.
Старик тяжело вздохнул и остановился в задумчивости у сейфа. Сейф вызывал в нем подозрения. Двух бутылок не хватало. Старик с минуту постоял, раздумывая: почему пропали именно те две бутыли? Ему вдруг захотелось, чтобы их в сейфе не оказалось, ибо если они отделены от остальных, значит, кто-то разгадал, хотя бы частично, его секрет.
Сейф сдался через двадцать минут. На верхней полке его лежали музейные важные дела, ведомости членских взносов, печать и менее нужные бумаги. На нижней полке – две небольшие бутыли. Старик угадал, и правильность догадки его не обрадовала. Тем более отсутствовала одна вещь, наличие которой было необходимо для успеха предприятия. И он начал догадываться, куда она могла деться.
Старик медленно и грустно спустился по лестнице, утопив бутыли в обширных карманах. Забыл, что находится в музее нелегально, широко распахнул входную дверь. Дверь взвизгнула петлями. Старик не слышал визга. Он думал. Дверь гулко захлопнулась. Внизу под лестницей поджидала перепуганная сторожиха, прижав к губам милицейский свисток.
Старик не сразу заметил сторожиху. Из задумчивости его вывел свист, короткий, захлебнувшийся, – сторожиха оробела и не смела толком дунуть. Рука дрожала, свисток молотил по зубам.
– Ты что здесь делаешь? – спросил старик, все еще думая о другом. – Ты зачем здесь? – повторил он с пристрастием.
– Батюшки! – Сторожиха отступила назад, топча музейную клумбу. – Туда же нельзя. Музей закрыт.
– А я в музей не собираюсь, – сказал старик. Он пришел в себя, вспомнил, где он и почему здесь.
– Батюшки… – повторила сторожиха. – Неужто это вы? По голосу узнала. Дитем была, а по голосу узнала.
– Обозналась, – сказал старик. – Я приезжий. Хотел с достопримечательностями ознакомиться. Хожу. Смотрю.
– Да чего же от меня скрываться, – обиделась сторожиха. – Я хоть и дитем была, но помню, как сейчас помню.
– Ладно, – сказал старик. Он уже спустился по лестнице и стоял на дорожке, высясь над сторожихой. Карманы оттопыривались, и жидкость явственно булькала в бутылях.
Сторожиха, смущенная встречей, растерянная, уже не злилась. С горечью решила, что старик пьет и спиртное носит в карманах.
– Может, переночевать негде? – спросила она.
Старик помягчел.
– Не беспокойся, старая, – сказал он. – Лето сейчас. Комар меня не берет. Добро всякое кто сегодня приносил в музей?
– Старая директорша, Елена Сергеевна. Они потом еще долго здесь просидели.
– Чего с собой унесла?
– С внуком она была, с Ваней. На пенсии она теперь.
– Книжка была у нее? Старая.
– Она зачастую с книжками ходит.
– Она уходила – книжка была у нее?
– Была, была. Конечно, была, как не быть книжке.
– Давно ушла?
– Еще светло было…
– Куда пошла?
– Домой к себе, на Слободскую…

9

Удалов уже совсем собрался бежать из больницы, но тут кончился девятичасовой сеанс в кино, по улице пошли люди, с разговорами и смехом. Зажигали спички, прикуривали. Луны не было – из-за леса натянуло грозовые тучи. Грубин прижался к стене. Удалов присел за подоконником. В палате уже было темно, свет выключен, больные спят.
– Миновали, – прошептал наконец Грубин, давая сигнал.
Последним прошел киномеханик, звеня ключами от кинобудки.
Можно было начинать бегство. Удалову очень хотелось, чтобы прошло оно незаметно и благополучно. Если его поймают сейчас и вернут, будет немало смеха и издевательских разговоров. Но утра ждать нельзя. Утром в больнице наберется много врачей и персонала. Не отпустят. Удалов оперся на здоровую руку и сел на подоконник.
Сзади скрипнула дверь… Сестра. Удалов зажмурился и прыгнул вниз, в руки Грубину. Больную руку держал кверху, чтобы не повредить. Так и замерли под окном скульптурной группой.
Перед носом Корнелия шевелились грубинские пышные волосы. Удалов зажмурился, ожидая сестринского крика. И ему уже чудилось, как зажигаются во всех больничных окнах огни, как начинают суетиться по коридорам нянечки и медсестры и все кричат: «Убежал! Убежал! Обманул доверие!»
– Ай! – простонал Корнелий.
Грубин толкнул его головой в рот, чтобы хранил молчание.
В палате было тихо. Может, сестра не заметила, что одного пациента не хватает. А может, и не сестра это была, а кто-нибудь из ходячих больных пошел в коридор. Корнелий тяжело вздохнул, обмяк и попросил:
– Подожди минутку, передохну. Я все-таки больной человек.
И тут они услышали тяжелые неровные шаги. Шаги приближались неумолимо и сурово, будто передвигался не человек, а памятник. По самой середине улицы, не скрываясь, прошел высокий старик с палкой. Прошел, неровно и скупо освещенный редкими фонарями, и только тень его еще некоторое время удлинялась и покачивала головой у ног Удалова. Остался запах одеколона, странное бульканье, исходившее от старика, да постук палки.
– Подозрительный старик, – сказал Удалов шепотом. Старика он испугался и потому теперь хотел его унизить. – У провала вертелся, помнишь? Меня в пропасть толкнул.
– Ты сам толкнулся. Нечего уж… – сказал справедливый Грубин.
– И не извинился, – сказал Удалов. – Человека довел до больницы, до травмы, а не извинился. Травма моя – бытовая, и по бюллетеню платить не будут. Надо с него взыскать.
– Кончай, Корнелий, – увещевал Грубин. – Чего возьмешь со старика.
– Я ему иск вменю, – сказал Удалов. Теперь он понял, кто во всем виноват.
Удалов вскочил и, неся впереди больную руку, как ручной пулемет, мелко побежал по улице вслед за стариком. Бежал негромко: ему хотелось узнать, где живет старик, но говорить с ним сейчас, на темной улице, не стоило. У старика палка. А Удалов вне закона. Беглец.
Грубин вздохнул и догнал Корнелия. Он шел рядом и отговаривал. Намекал, что такая погоня может отразиться на здоровье. Удалов отмахивался. От друга и от злых комаров…
Шурочка уже три раза сказала Стендалю, что ей пора домой, но не уходила. Ей и в самом деле пора было домой. Стендаль отвечал: «Нет, посидим еще». Он неоднократно ходил на угол, где стояла мороженщица, и приносил Шурочке эскимо. И снова разговаривал о поэзии, чудесных совпадениях, планах на будущее, преимуществах журналистской жизни, о маме, оставшейся в Ленинграде, любви к животным, долголетии и все прерывал себя вопросом: «Посидим еще?»
Шурочке было чуть зябко от предчувствий, но, когда стало совсем поздно, она встала и сказала:
– Я пошла. Мама будет ругаться.
– Завтра вы свободны? – спросил Стендаль.
– Не знаю, – сказала Шурочка. – Вы меня не провожайте.
Она боялась, что дюжие мальчики из техникума увидят Стендаля с ней и побьют Мишу.
И тут раздались шаги. Шаги были тяжелые, с палочным пристуком. По улице, направляясь к мосту через Грязнуху, шел старик с палкой. Знакомый запах одеколона сопровождал его.
Стендаль почувствовал, как все внутри его напружинилось. Старик был тайной. В нем было нечто зловещее.
– Идем, – сказал Стендаль. – Этого человека упускать нельзя.
…Милица Федоровна Бакшт в задумчивости гуляла куда дольше, чем положено в ее возрасте. Попала даже на Слободу, чего не случалось уже лет тридцать. Она брела домой в ночи, пора бы спать, слабые ноги онемели, и проносившиеся с ревом автобусы пугали, заставляли прижиматься к стенам домов. Может, уже и не дойти до дома, до фикуса и шафранной полутьмы. Кошка послушно семенила сзади, стараясь не отставать, и глаза ее горели тускло, как в тумане.
Крупная женщина обогнала Милицу Федоровну, но не посмотрела в ее сторону. Женщину Милица Федоровна знала плохо – видела раза два из окна, когда та выходила из универмага.
Савич узнал жену по походке. Когда-то этот перезвон каблуков его пленял, казался легким, элегантным. Потом прошло – осталось умение угадать издали, среагировать. И сейчас среагировал. Понял, что жена мучается ревностью, разыскивает его. В два прыжка перемахнул через улицу и спрятался за калиткой во дворе Кастельской. Ванда Казимировна задержалась перед окном, заглянула, увидела, что Кастельская одна. Сидит за столом, читает. Савича там нет. Успокоилась и пошла дальше, к мосту, медленнее, как бы прогуливаясь.
Савич собрался было вернуться на улицу, но только сделал движение, как снова послышались шаги. С двух сторон. Одни – тихие, шаркающие, будто человек не двигается с места, а устало вытирает ноги о шершавый половик. Другие – тяжелые, уверенные. Савич остался в тени. Калитка дернулась под ударом, распахнулась. Задрожал заборчик. Высокий старик с палкой ворвался во двор, чуть не задел Савича плечом, обогнул дом и – раз-два-три! – взгромоздился по ступенькам к двери. Постучал.
Савич выпрямился. Старика он где-то видел. Старик ему не понравился. Было в нем нечто агрессивное, угрожающее Елене. Савич хотел подойти к старику задать вопрос, но удержался, боялся попасть в неудобное положение: сам-то он что здесь делает?
Пока Савич колебался, произошли другие события. Во-первых, дверь к Елене открылась, и старик, не спрашивая разрешения, шагнул внутрь. Во-вторых, в калитку вбежал молодой человек в очках. Он тащил за руку очаровательную Шурочку Родионову, подчиненную Ванды. Молодые люди остановились, не зная, куда идти дальше. Тут же перед калиткой обозначились еще две фигуры: одна держала перед собой вытянутую вперед белую толстую руку; вторая была высока, и лохматая ее голова под светом уличного фонаря казалась головой Медузы Горгоны. Удалов заметался перед калиткой, а Грубин вытянул жилистую шею, заглянул в окно Кастельской и сказал:
– Он там.
Удалов тут же устремился во двор, обогнал, не видя ничего перед собой, Шурочку с ее спутником и принялся барабанить в дверь.
– Что-нибудь случилось? – спросил Савич, выйдя из темноты.
– Не знаю, – искренне ответил Грубин. – Может быть.
– Я ж тебе говорил, – сказал Миша Стендаль Шурочке и тоже подошел к крыльцу.
Первым вбежал в комнату Удалов. Хотел даже поздороваться, но слова застряли в горле. Старик прижал Елену Сергеевну в углу и старался отнять у нее растрепанную тетрадь в кожаной обложке. Елена Сергеевна прижимала тетрадь к груди обеими руками, молчала, смотрела на старика пронзительным взором.
– Ах ты!.. – сказал Удалов. Он выставил вперед загипсованную руку и с размаху ткнул ею старика в спину.
Старик сопротивлялся.
На помощь Удалову подоспел Савич: им двигал страх за судьбу некогда любимой женщины.
Старик охал, рычал, но не сдавался.
Уже и Грубин, и Удалов, и Стендаль, даже Шурочка отрывали его, тянули, а он все сопротивлялся, поддаваясь, правда, понемногу совместным усилиям противников.
Бой шел в пыхтении, вздохах, кряканье, но без слов.
А слова прозвучали от двери.
– Прекратите! – сказал старческий голос. – Немедленно прекратите.
В дверях, опираясь на трость, стояла вконец утомленная Милица Федоровна Бакшт. У ног ее, сжавшись пантерой, присела старая сиамская кошка.
Старик отпустил тетрадь и отступил под тяжестью насевших на него врагов. Повел плечами, стряхнул всех и как ни в чем не бывало сел на стул.
– Как дети, – сказала Милица Федоровна. – Дайте стул и мне. Я устала.

10

– Любезный друг, – сказала Милица Федоровна, – вы вели себя недостойно. Вы позволили себе поднять руку на даму. Извинитесь.
– Прошу прощения, – сказал старик смущенно.
Елена Сергеевна еще не пришла в себя. Прижимала к груди тетрадь, не садилась.
– Мой друг не имел в мыслях дурного, – продолжала Милица Федоровна. – Однако он взволнован возможной потерей.
– Мне он с самого начала не понравился, – сказал Удалов. – Милицию надо вызвать.
– Справимся, – сказал Стендаль.
– Так разговора не получится, Елена Сергеевна, – сказал старик.
– Ну-ну, – возразил Удалов. Он был смел: с ним была общественность. – Я руку из-за вас сломал.
– Сам прыгнул, – сказал старик без уважения.
– Любезный друг, – сказала старуха Бакшт, – боюсь, что теперь поздно ставить условия.
Затем она обернулась к Удалову и Стендалю и сказала:
– Мой друг не повторит прискорбных поступков. Я ручаюсь. – В голосе ее звучала нестарушечья твердость.
Удалову стало неловко. Он потупился. Стендаль хотел возразить, но Шурочка дернула его за рукав.
– Я полагаю, – продолжала Бакшт, – что наступило время обо всем рассказать.
– Да, стоит объясниться, – сказала Елена Сергеевна.
Она положила злополучную тетрадь на стол, на видное место.
– Что вы знаете? – спросил старик у Елены Сергеевны.
– То, что написано здесь.
Старик кивнул. Оперся широкими ладонями о набалдашник палки. Был он очень стар. Неправдоподобно стар.
– Ладно, – сказал он. – Суть дела в том, что я родился в тысяча шестьсот третьем году.
Удалов хихикнул. Засмеялся негромко, поглаживая курчавые ростки вокруг лысины, Савич. Заразился смехом, прыснул Стендаль. Широко улыбался Грубин. Шурочка тоже улыбнулась, но осеклась, согнала улыбку, вспомнила альбом старухи Бакшт.
Сама Бакшт не смеялась.
…Ванда Казимировна заглянула в окно, увидела мужа веселым, в компании. Это переполнило чашу ее терпения. Она вошла в дом. Она была в гневе. Топнула мускулистой ногой, прерывая веселье, и спросила, обращаясь большей частью к мужу:
– Смеетесь? Веселитесь?
Савич опал с лица. Хотел встать, извиниться, хотя и не был виноват. Но и тут порядок навела старуха Бакшт. Она сказала громко и строго:
– Кто хочет смеяться, идите в синематограф. А вы, мадам, садитесь и не мешайте разговору.
Удивительно, но всем расхотелось смеяться. И Ванда Казимировна села на свободный стул рядом с Шурочкой и притихла.
Старик будто ждал этой паузы. Он сказал размеренно:
– Я родился в тысяча шестьсот третьем году.
На этот раз никто его не перебил, никто не улыбнулся. Стало ясно, что старик не врет. Что он в самом деле родился так давно, что он – чудо природы, уникум, судьба которого таинственным и чудесным образом связана с провалом на Пушкинской улице.
– Отец мой был беден. Мать умерла от родов. Жили мы здесь, в городе Великий Гусляр, на Вологодской улице. Отец был сапожником, крестили меня в Никольской церкви, что и поныне возвышается на углу улицы Красногвардейской и Мира. Окрестили Алмазом. Ныне имя редкое и неизвестное.
Старик закашлялся. Кашлял долго, сотрясал большое, видно совсем уже пустое внутри, тело.
– Испить не найдется, Елена Сергеевна? – спросил старик.
Шурочка сбегала на кухню, принесла стакан холодного молока. Старик выпил молоко, вытер не спеша усы синим платком.
– Мальчиком отдали меня в услужение купцу Томиле Перфирьеву, человеку скаредному, нечистому на руку. Бил он меня нещадно. Но рос я ребенком сильным, хотя мясо видал лишь по большим церковным праздникам. Помню, были слухи о поляках, которые взяли Москву. До нас поляки, правда, не добрались, но было великое смятение.
Старик говорил медленно, стараясь вобрать в современные, понятные слушателям слова события семнадцатого века. Будто сам уже не очень верил в то, что были они. И сам себе казался лживым, – что за дело этим людям до бестолкового шума базарной площади, до заикающегося дьяка с грамотой в руках, до затоптанной нищенки и тройного солнца – зловещего знамения! Было ли такое или подсмотрено в кино через триста лет?
– Кому скучно, может уйти, не настаиваю, – сказал вдруг зло старик. Ему почудились насмешки на лицах.
Никто не ответил. Провизор Савич понимал, что надо требовать доказательств, потому что иначе получался кошмар. Нереальность подчеркивалась тем, что в одной комнате, впервые за много лет, оказались Ванда и Елена.
Старик молчал, смотрел пронзительно, и утихал скрип стульев, шевеление, перегляды.
– Уличил я как-то хозяина в обмере, и это случилось на людях… Шрамы эти до сего дня не совсем сгладились – избил он меня. Ничего, отдышался, но кличку приобрел «Битый». Так звали. Получается – Алмаз Битый. Правда, я имя неоднократно менял, и в советском паспорте написано Битов. Но это не так важно. Подрос я, убежал из Великого Гусляра, и начались мои многолетние странствия. Сначала пристал я к торговым людям, что шли в Сибирь. Молодой я еще был и многое принял на себя. Если рассказывать, получится длительный роман со многими приключениями.
Дошел я с казаками до земли Камчатской, бывал и в Индии, а когда вернулся в Россию, было мне уже под пятьдесят, обладал я некоторой известностью как отважный и склонный к правде человек, и если кто из вас имеет доступ к архивам, то может найти там, коли уцелело после многих пожаров, столбцы, в которых упомянуто о моих делах и походах. Было вокруг угнетение и чванство, обиды и скорбь. И тогда я подался на юг, в Запорожскую Сечь. Стал я полковником запорожского войска и думал, что завершу жизнь в походах и боях, но случилось однажды такое событие…
Старец Алмаз прервал речь, помолчал с полминуты.
Слушатели заинтересовались, поддались гипнозу сухих фраз, за которыми вставали события, правдивые потому, что говорилось о них так кратко и сдержанно.
– Вам такого имени, как Брюховецкий, Ивашка Брюховецкий, слыхать не приходилось? И вам, Елена Сергеевна? Это понятно. Человек этот канул в лету и известен только историкам-специалистам. А ведь в мое время имя его на Сечи, да и во всей Руси, было весьма знаменитым. Для людей он был гетманом запорожским, для меня – прямым начальником…
Вызывает этот Брюховецкий меня к себе и говорит: «Есть к тебе, Алмаз Федотович, тайное и срочное дело. Порадовал меня царь грамотой, велел охрану выслать, старца Мелетия встретить и до безопасных мест проводить. Я-то людей послал, да они пощипали того старца, все, что при нем было – шесть возов да грамоты заморские, – себе взяли. Теперь царь гневается. Где, спрашивает, награбленное? Второй день у меня подьячий Тайного приказа Порфирий Оловенников сидит, списки награбленного показывает, требует вернуть. Грозит… Выручай, Алмаз. Что делать?» Я сразу понял: юлит Ивашка Брюховецкий, потому как не иначе грабители с ним щедро поделились. А расставаться с добром кому захочется. Я и спрашиваю: «Грамотки где? Вряд ли царь стал Оловенникова, хитрого человека, к тебе посылать из-за шести возов. Грамотки покажи». Брюховецкий поотнекивался – вроде не знает, где грамоты, слыхом не слыхивал. Потом вспомнил вроде, принес. Я попросил разобраться. Брюховецкий спорить не стал. Сказал только – с утра призовет, чтобы все было ясно. И вернулся я к себе домой…
«По-моему, я встречала эту фамилию – Брюховецкий», – думала Елена Сергеевна. Разогнала воздух перед лицом – надымили курильщики.
Стендалю стало скучно. Он вертелся на стуле, шуметь не осмеливался, кидал взгляды на Шурочку. Удалов баюкал руку – видно, ныла. Грубин слушал внимательно – представлял спесивого гетмана, у которого под дверью сидит московский подьячий из приказа тайных дел.
– Я позвал одного писаря, грека, не помню, как звали. С ним мы грамотки разобрали. И были они любопытные – в них восточные патриархи признавали власть Алексея Михайловича беспредельной. А Никона, русского патриарха, ставили ниже царя. Грамоты были куда как важны – подьячий не зря тратил время. Царь хотел с Никоном покончить, да не смел своей властью патриаршего сана лишить. Послов в Иерусалим, в Антиохию слал, тамошних патриархов задабривал, помощи просил. Был среди бумаг один список – очень меня заинтересовал. Список был с грамоты самого Никона. Честил в ней Никон царя и бояр, звал к правде, жаловался на произвол царский, грозил войной. Очень эта грамота соответствовала моему душевному состоянию, – я много лет справедливости искал, и вот она, писцами переписанная, справедливость, великим человеком высказанная, который против царя и бояр идет. Я тогда в патриаршей политике не разбирался, решил – буду жив, увижу старца, попрошу, чтобы направил меня на путь истинный.
Утром пришел к Ивашке Брюховецкому и советую ему: «Ты, говорю, отдай чего-то из взятого, пустяк отдай. Но вот эти четыре грамоты, патриархами написанные, обязательно возврати. И от тебя царь отступится. Скажи, все у казаков забрал, в церковь сложил, а церковь возьми и сгори». Ивашка меня пытает: «А обойдется ли?» – «Обойдется», – говорю.
Так Брюховецкий и сделал. Подьячий, как увидел патриаршие грамотки, в лице цветом восстановился, – за этим и ехал…
Старик разговорился, голос окреп; он взмахивал палкой, словно булавой либо саблей, забыл о слушателях – не до них было. События обрастали плотью, пыльные имена превращались в людей.
– Я стремился в Москву. Но попал туда только года через два-три, когда уже к Москве подъезжали через Грузию, по Волге, царем созванные восточные патриархи, чтобы судить Никона. Брюховецкий тогда в Москву поехал, к царю на поклон. И удалось мне через подставных людей с Никоном связь установить.
В то время грозила ему же ссылка простым монахом-чернецом в северный монастырь, но старик не сдавался, борьбу конченной не считал. По-современному говоря, были у него еще большие связи в верхах. За них держался. А с другой стороны, обратил свое внимание к народу. Может, и не от большой любви, – а что делать? Бой-то проигран. Меня Никон пригрел в одном монастыре, старцем Сергием называли. Но саблю я еще в руках держать мог. Сидение в монастыре томило меня, хотя Никон обнадеживал: надвигаются, говорил, времена. Послужишь ты еще, Алмаз, правому делу…
– Вы уж потерпите, – сказал вдруг старик миролюбиво Стендалю, который вынул записную книжку и что-то свое стал писать в ней. – Мне недолго осталось. Сейчас к делу перейду. Без этого, что рассказал, вам моя позиция и судьба останется неясной.
– Я ничего, я конспектирую, – смутился Стендаль и закрыл книжечку.
– С юга, с Волги, пришли вести: поднялся Стенька Разин. Он Долгорукому смерть брата своего Ивана простить не мог. Смелый был человек. И хоть Прозоровский, астраханский воевода, ему прощение за старые дела от царского имени высказал, он все равно по Волге пошел, царя решил скинуть. Как на подворье у нас об этом заговорили, понял я – не сегодня-завтра меня к Никону призовут. Был тогда Никон простым монахом, опозоренный, в Ферапонтовом монастыре, в наших вологодских местах, заточен. Но в монастыре его знали, опасались, что он мог еще властью пользоваться. Призвал меня, сказал: «Ты, казак Алмаз, иди к Степану Тимофеевичу на Волгу. Без меня, говорит, Степану с царем не совладать. Он сам это знает. Слыхал я, есть среди его стругов один, черным бархатом обит, и пустил Степан слух, что в этом струге я плыву. Так поезжай туда, посмотри, вроде как мой посол будешь». Благословил меня Никон, и ушел я на Волгу. Я и в Астрахани был, когда Прозоровского с раската кинули, и Царицын брал, и под Симбирском с войском стоял. Все было. Только, конечно, рясу-то скинул, и хоть звали меня по-прежнему старцем Сергием, дрался я по-казачьи. Тогда-то с Милицей я и познакомился.
Алмаз указал узловатым пальцем на старушку, дремавшую в углу с кошкой на коленях.
Все послушно обернулись к ней.
– Была она тогда и сейчас есть – персидская княжна, про которую известную песню сложили. Будто ее Степан Тимофеевич за борт в Волгу кидал.
– Ой! – удивилась Шурочка Родионова. – Я думала, что это сказка.
– Не будите ее, – сказал Алмаз. Да никто и не собирался будить Милицу Федоровну. – В песне говорится, что Степан Тимофеевич ее за борт кинул, так неправда это. Грозился, клялся даже, чтобы ревнивых казаков успокоить. Но ведь не бандитом он был. Был он к тому времени государственным деятелем, армию вел за собой. Инцидент, правда, был, признаю. Я тогда на том же струге, что и Степан, находился. Мы спорили с ним сильно. Расхождения у нас были. А тут пришли некоторые руководители. Сказали: Симбирск скоро, там законная супруга ожидает; нехорошо, коли с княжной там появитесь, для морального состояния войск. И Степан Тимофеевич согласился. Девка по-русски ни слова не знала. Только глазищами вертела, казаков с ума сводила. Степан выругался, велел ее мне, как человеку надежному, взять ночью, перевезти на черный никоновский струг. Там она и была. А в Симбирске мы ее в доме одном поселили. И ты, кудрявый, не скалься. Если все будет как надо, завтра вы ее не узнаете. Первая красавица в Персии она была. Первой красавицей и здесь будет.
Старик уморился, перевел дыхание. Воздух проходил в легкие тяжело, громко. Старик вынул пачку «Беломора», закурил.
Вокруг заговорили, но слова были будничные, никто о рассказанном не упоминал, не знал еще, как и что надо будет сказать.
Шурочка принесла напиться Ванде Казимировне.
Елена накинула шаль на плечи Милице Федоровне, чтобы та не замерзла.
За окном была тишь, темень, прохлада. Собака вдали брехала лениво, сонно. Будто комар ее укусил, вот и отругивала его.
– Дальше рассказывать – одна печаль, – сказал старик. – Восстание, как вы знаете, было подавлено. В Арзамасе князь Долгорукий двести виселиц поставил. На каждой по полсотне людей погибло. Вот и считайте… Но меня при том не было. Я с двумя сотнями казаков на север прошел, к Ферапонтову монастырю. Узнал меня Никон, обрадовался, да поосторожничал. Мы его уговаривали: возьмем Кириллов монастырь – там казна большая, пушки – и на Волгу, на помощь Степану спешить надо. Да не осмелился Никон. Остался… А нам возвращаться поздно было. К тому времени Степана с Фролом уже в Москву везли. Казаков я отпустил – пусть каждый, как может, счастья ищет. А сам хотел в лес уйти. Да был один, князь Самойла Шайсупов, приставленный к Никону царем… У Шайсупова соглядатаи, всюду свои люди. Донесли. Поймали меня неподалеку от монастыря, заковали – и в Москву, как самого опасного государева преступника. Я царю – как подарок. Если сознаюсь – конец Никону, что на наш приход да на зазывные речи не донес. Никона и так уже в крепость, в Кириллов монастырь, в строгость перевели. А мои показания были бы ему могильным камнем. Привезли меня в Москву, и тут случилось непредвиденное происшествие, которое к сегодняшнему дню имеет отношение.

11

Руки Сергию завязывали подле кистей веревками, обшитыми войлоком, ноги стягивали ремнями и поднимали тело на воздух. Палач наступал ногой на конец ремня, тянул, разрывал тело, суставы выворачивались из рук, и потом палач бил по спине кнутом изредка, в час ударов тридцать, и от каждого удара будто ножом вырезана полоса. Разжигали железные клещи накрасно, хватали за ребра…
Старец Сергий от наветов отказывался. Фрола Разина, его признавшего, встретил глазами пустыми, а чернецам, которые его у бывшего патриарха Никона видели входящим и выходящим, противные слова говорил. Старик Сергий был силен еще, но после пыток сдал, голова болталась, язык распух, и говорить он не мог.
Алексей Михайлович, мучаясь одышкой и страхами, перешел ночью из дворца в подвал Тайного приказа. Нес с собой бумажку, на которой собственной рукой записал вопросы для старца.
«За что вселенских Стенька побить хотел? Они по правде ли извергли Никона и что он им приказывал?» – повторял про себя государь слова записки. «О Кореле. Грамоту от него за Никоновой печатью к царскому величеству шлют из-за рубежа». Это о шведах. Шведы ненадежны, вредны, Котошихина, беглого бунтовщика, спрятали, печатные дворы держат, в курантах про вора Стеньку печатают и ложные известия о Никоне сообщают. Старец знать про это должен.
Дьяк Данило Полянский шел сзади, на полшага, держал свечу, чтобы государю не удариться головой о притолоку. В переходе было смрадно, вонюче, стрелец у дверей в пыточную засуетился, открывал, пятился, и оттого государю было еще тошней. Полянский сказывал, что старец Сергий молчит. Худо. А если людишки, верные вроде, твердят, что Сергий – не Сергий вовсе, не старец, а казачий полковник.
Ступеньки в подвал склизкие, грязные, могли бы и помыть, все-таки государь ходит, да не стал государь говорить Полянскому, твердил слова вопросов, и слова улетали, запутывались в разных тревожных мыслях, и горело внутри, пекло – видно, напустили порчу немчины, лекари. Горько было царю на людскую неблагодарность, на вражду, местничество, злобу, наветы.
– Лестницы бы вымыли, – сказал вдруг государь Полянскому, хотя говорить уже раздумал.
Мимо камор шли в пыточную. За решетками шевелились тени, бледные руки лезли из тряпья, и цепи звенели, будто отбивали зубную дробь.
Старец Сергий висел на дыбе безжизненно. Седые волосы, в грязи и крови, колтуном торчали вбок, будто боярский сын набекрень надел шапку. Подьячий, что вел допрос, вскочил из-за стола, но царь в его сторону не посмотрел. Подошел к Сергию, заглянул в лицо. Палач, чтобы удобнее государю было, шустро отбежал, отпустил веревку, и Сергий ногами стал на пол, только ноги пошли в сторону – не держали.
– Что сказал? – спросил царь, глядя на старца, столь нужного для спокойствия и торжества власти.
– Молчит, – сказал подьячий тихо. Боялся царского гнева.
Язык, распухший, черный, вылезал изо рта, не помещался.
Глаза закатились – не закрывались.
– Мне он живой нужен, – сказал вдруг царь обыкновенно, будто без гнева, а с тоской.
И даже Полянский дрожь почувствовал. Тишайший государь был весьма озабочен, и это многим могло стоить жизни.
– Пусть поутру его дохтур осмотрит, зелье даст. И не пытать, пока сам не кончу.
Алмаза окатили водой, втащили бесчувственного в камору, кинули на пол. До утра дохтура звать не стали. Старик крепкий.
Алмазу казалось, что он в пустыне. Жарко и больно ногам, ободранным о камни. И озера лишь манят, а оказываются вихрями, бьющими по обожженной коже. Потом ласковая прохлада коснулась лба. Вода холодная – зубы ломило – сама влилась в рот. Стало легко и блаженно.
– Вам лучше? – спросил тихий нежный голос, будто прохлада в пустыне.
– Да, – сказал Алмаз. Открыл глаза. В теле была боль, ломота, но была она не так важна, и голова стала ясной. Голос звучал где-то внутри, будто кто-то пальчиком гладил по темени. Рядом, на куче прелой соломы, лежал маленький человек, ниц распростершись, и касался исхудалыми руками Алмаза: во тьме зрачки светились по-кошачьи.
– Нечистая сила, – сказал Алмаз. – Изыди…
– Тише, – произнес голос в голове у Алмаза. И рот у маленького человека не открывался, сжат был, губы в струночку. Только глаза зеленью светятся. – Тише, – голос покоил, нежил, – услышат – придут. Снова казнить примутся. Я добра желаю. Немощен я, измучен, ноги переломаны.
Темь в каморе стояла, но Алмаз увидал: ноги соседа на соломе распластались, неживы. Кровь изо рта запеклась на щеке. У Алмаза страх миновал. Язык тяжел, но ворочается.
– Пей, – беззвучно сказал сосед, протянул ладошку, а в ней вода, как на листе роса. Не было зла и порчи в малом человеке.
Алмаз наклонил голову, слизал росу.
– На дыбе был? – спросил сосед.
– Не жить мне, – сказал Алмаз. – Сам государь поутру примется.
– Бунтовщик ты? – спросил сосед. – Со Стенькой разбойничал?
– Неважно, – сказал Алмаз. Было в нем подозрение, не дьяками ли тайными человек подставлен.
– Не опасайся, – сказал человек. – Я твои мысли знаю. Считай, что дохтур я. Из фрязинской земли. В колдовстве меня обвинили. Огнем пытали, ноги ломали. Я секрет знаю, как уйти отсюда, да ног нет.
Алмаз долгую жизнь прожил, многого нагляделся. Дохтур так дохтур. На фрязинских землях, на немецких чудес много. И сам Алмаз до Индии ходил, Турцию видел, но в чудеса само собой верил.
– Ты мне о себе расскажи, – молил сосед. – Хоть не словами. Думай – я пойму.
Зеленоватые глаза заглядывали в душу, высматривали, что скрыл; а скрыл Алмаз в рассказе немногое – лишь то, что касалось патриарха Никона. Это пускай сосед читает сам – нечистой ли силой, просто колдовством.
Порой сосед просил повторить, подробности выспрашивал, интересовался, будто не обречен, как и Алмаз, на неминуемую смерть. Доволен оказался. Говорил, что надежда в нем появилась, повезло ему, что сосед – Алмаз. Не надеялся уже, веру потерял. Смерть близка.
Бежать из Тайного приказа некуда, это Алмаз понимал. Никто отсюда не скрылся еще. Может, малый человек ума лишился? А может, слово знает?
– Нет, – сказал сосед. – Слова не знаю. Но вижу сквозь стены. Как ни пытай, не отвечу, не понять тебе.
Алмаз не спорил. Секретные и странные вещи признавал, но сам колдунов и тайных людей бежал. Может, и сквозь стены зрит человек. Дано ему.
– Здесь стена в одном месте тонка, – сказал человек. – В один кирпич. Дверь заложена. В старые времена ход был в другое подземелье, но, видно, после пожара забыли, замуровали. Под Кремлем в разных местах ходы и подвалы вырыты, многие и не найдешь. Давно здесь государи живут, а государям надо тайны иметь, тайники и пыточные места.
За решеткой прошел стрелец. Заглянул в темноту, ничего не увидел. Окликнул:
– Старец Сергий, а старец Сергий, живой ты?
Алмаз промычал нераздельно, простонал.
– Живой, – сказал стрелец. – С утра дохтура приведут. Равно как к боярину. – Стрелец рассмеялся. – Как к боярину, – повторил. Пошел дальше.
– Как же мы кирпичи разберем? – спросил Алмаз.
– Тише, не говори языком, – сказал как бы внутри головы сосед. – Ты думай, я все угадаю.
– Тяжко, привычки нет.
– Я кирпичи еще со вчера расшатал. Ты меня вытащишь, понесешь. Кирпичи на место положишь. Может, не сразу спохватятся.
– Согласен я, – сказал Алмаз, потому что был человеком трезвым и понимал: не убежишь ночью – новые пытки, а там и смерть, покажется она благостной, долгожданной, как невеста.
– Жди – услышал он голос внутри.
Человек, опираясь на локти, поволочил безжизненное тело к дальней стене, и от боли его, что передавалась нечаянно Алмазу, мутило, ибо ложилась она на боль Алмаза.
– Сюда ползи, только не шуми, – был приказ оттуда.
И Алмаз подобрался, рукой ощупал тело рядом. Тот подхватил руку, поднес к стене. Один кирпич уже вынут был. Второй шатался.
– Ты сильнее, – слышал Алмаз мысли. – Вынимай их. Раствор старый, крошится. Я перекладывать буду.
Снова прошел стрелец, топотал сапогами: озяб в подвале.
– Караула ждет, – сказал ему сосед. – Думает о том, как бы согреться. Думает, что ты за ночь отойдешь, дохтура не надо будет. И тебе легче. Добрый человек.
Алмаз кивнул, согласился.
Алмаз кирпичи вынимал из стены, сосед перекладывал их в сторону. Ощупал дыру – узка, но пробраться можно. Сосед подтолкнул в спину: «Давай, мол», – угадал, о чем Алмаз подумал. Алмаз прополз в дыру. Оттуда шел холод и мрак, пыточные камеры Тайного приказа рядом с ним теплым раем казались. Руки уперлись в ледяную жижу. Плечи схватило болью, сил не было тело протащить. Человек сзади подталкивал, да был немощен, без пользы помогал. Свое дыхание Алмаз слышал, – как отдается хрипом по длинному невидимому ходу, шумит, словно домовой в печи.
– Давай, давай еще, поднатужься, немного осталось. Там воля!..
Слова человека, уговоры в голосе стучали, как кровь, и Алмаз елозил руками по жиже, тянул непослушное тело свое, и оно перевесило, голова упала в вонь и лед, и от того прибавилось силы – от отвращения и жути. Отдохнул самую малость, выпростал из дыры ноги и приподнялся, чтобы лицо отвратить от жижи.
– Меня возьми, не забудь… – умолял человек.
Но Алмаз и не помышлял оставить в беде товарища, тот ему дорогу к воле показал, а Алмаз никогда людей не предавал. И видно, человек угадал его мысли, затих и ждал покорно, пока Алмаз, отдохнувши, протянет к нему в дыру руки и вытянет, немощного, бессильного, невесомого, в черный ход.
Алмаз поднялся во весь рост, морщился от боли и злобы на свои непослушные члены. Свод был низок, пришлось пригнуться, и холодные капли падали ожогами на израненную спину. Человека Алмаз взял на руки, словно младенца; на закорках нести не мог, хоть и сподручней – поротая спина саднила. Через несколько шагов переложил под мышку, чтобы рукой одной впереди шарить. Да это и не нужно было – человек подсказывал, куда идти, где поворачивать, словно кошка во тьме дорогу различал, и Алмаз уже не удивлялся – сил не было на думы: слушался, шел, спотыкался, скользил по грязи.
Прошли подземную палату, потолок вверх ушел, распрямиться можно. Рукой сбоку ощупал – ящики, ларцы, сундуки. Видно, богатства затерянные.
– Нет, – сказал человек, – это книги, столбцы, грамоты. Старые. От царя Ивана Васильича остались.
– Не слыхал, чтобы царь книгами баловался, – сказал Алмаз.
– Интересовался, – сказал человек. – Тут большие богатства спрятаны. Государственные тайны. Их многие уже ищут, да не найти. Ходы с земли не видны.
Далеко сзади, усиленный ходами, будто боевыми трубами, пришел шум, сбивался в кучу, разделялся на голоса.
– Нас хватились, – сказал человек. – Теперь не найдут. Пока решатся в ходы сунуться да пока по ним проплутают, мы далеко будем.
…Вышли они полузаваленным мусором, населенным летучими мышами и крысами подземным ходом, что кончался на том берегу Москвы-реки, у Кадашевской слободы. Куча бревен да камни – все, что осталось от часовенки, – скрывали древний ход. Рассветало. Мальчишка гнал из ночного коней, а навстречу, чуть видная в тумане, шла баба с ведрами к озерку у Болота. Слева были сады, и там перекликались сторожа – берегли царское добро. Из тумана вылезали, словно копья, колокольни кадашевских церквей. Было мирно, и даже собаки не лаяли, не беспокоили людей в такую обычную ночь.
– Пойдем берегом, – сказал человек. – Знаю, где лодка.
Тут только Алмаз увидел толком спутника. Боль в нем, избитом и истерзанном, была великая. Сквозь рубища смотрели кровоподтеки и синяки, руки были исцарапаны, словно кто-то с них кожу сдергивал, да и на лике целы были одни глаза. Глаза под утренней синевой потеряли кошачий блеск и нутряной свет – были синими, словно воздух, и бездонными, и была в них мысль и мука.
– Ты уж потерпи, – сказал человек. – Донеси меня.
– Неужто, – сказал Алмаз и даже улыбнулся: подумал, что и сам, видно, страшен и непотребен.
– Что правда, то правда, – сказал человек.
Алмаз уже привычно взял его под мышку, – перебитые ноги болтались почти до земли, рассекали высокую прибрежную траву.
Лодка была в положенном месте. Человек снова прав. И весла, забытые либо нарочно оставленные, лежали в уключинах.
Через час добрались до леса, а там пролежали весь день, упрятав в камышах лодку.
Алмаз набрал ягод, сыроежек – поел; спутник от всего отказался, только пил воду, но не из реки, как Алмаз, а из своих ладоней, как в Тайном приказе, когда поил этой водой-росой своего соседа.
Потом снова они шли, обходили деревни, шли и ночью и лишь ко второму утру, чуть живые, добрались до яра, в котором стояло, прикрытое пожелтевшими ветками, нечто невиданное, схожее со стругом либо ковчегом, и Алмаз тогда оробел и лишился чувств от бессилия и конца пути.
Очнулся Алмаз внутри ковчега, на мягкой постели, при солнечном свете, хоть и был ковчег без окон. Был Алмаз гол и намазан снадобьями и зельями. Спутник его, в иное переодетый, ковылял вокруг на самодельных костылях, посмеивался тонкими губами, бормотал по-своему, был рад, уговаривал Алмаза, что он – не нечистая сила, а странник. Но Алмаз слушал плохо, тяжко – его тело отказывалось жить и переносить такие муки, била его горячка, и разум мутился.
– Что ж, – услыхал он в последний раз, – придется прибегнуть к особым мерам.
Может, и так сказал странник, – снова было забытье, словно глубокий сон, и во сне надо было удержаться за борт ладьи, а не удержишься – унесет волжская волна, ударит о крутой утес. Но Алмаз удержался, и когда очнулся вновь, все в том же ковчеге, человек сказал ему:
– Опасался я, что сердце твое не выдержит. Но ты – сильный человек, выдержало сердце.
Был человек уже без костылей, бегал резво. Видно, немало времени прошло.
– Нет, – сказал он, опять мысль Алмаза угадал, – один день всего прошел. Погляди на себя.
Человек протянул Алмазу круглое зеркало, и на Алмаза глянуло молодое лицо, чем-то знакомое, чем-то чужое, и подумал сначала Алмаз, что это портрет, писаный лик, но человек все смеялся и велел в зеркало смотреть.
И тогда Алмаз понял, что стал молодым…
– … Ну вот и все, – сказал старик и снова потянулся к пачке за папиросой. – Он улетел к своим. Я тогда понятия не имел, кто он такой, что такое, откуда. Объяснение воспринял для себя самое простое – дух, вернее всего, божий посланник. Оставил он мне все снадобья, которыми мне молодость вернул, взял с меня клятву, что тайну сохраню, ибо рано еще людям о таком знать. И улетел. Еще велел пользоваться зельем, ждать его, обещал через сто лет вернуться и меня обязательно найти. Я больше ста лет ждал. Не вернулся он. Может, что случилось. Может, прилетит еще. Один раз я нарушил его завет. Был в Симбирске, разыскал подругу свою Милицу и вернул ей молодость. А с тех пор как себя молодил, так и к ней приезжал, где бы она ни была. И все. Хотите – казните меня за скрытность, хотите – хвалите. Но скоро триста лет будет, а ведь даже Милица по сей день не знала, почему с ней волшебство происходит. Думала, моя заслуга. А уж какая там…
Старик замолчал. Устал. Возвращались в двадцатый век слушатели, переглядывались, качали головами, и не было недоверия. Уж очень странная история. Да и зачем старику ночью рассказывать сказки людям, которые в сказки давно не верят.
Милица все дремала на кресле, кошка – на коленях. Голова склонилась к морщинистым рукам.
– Если так, то пришельцы – не миф, – сказал Стендаль.
Он первый нарушил тишину, что наступает после окончания длинного доклада, прежде чем слушатели соберутся с мыслями, начнут посылать на трибуну записки с вопросами.
– Ну что же теперь? Дадите мне выпить мою долю? – спросил старик. – Я все как на духу рассказал. Мне молодость не для шуток, для дела нужна. И за Милицу прошу. Она мне верит.
– Я и не спала, – сказала вдруг Милица Федоровна. – И все, что Любезный друг здесь говорил, могу клятвенно подтвердить. Мы с Любезным другом монополию на напиток не желаем. Правда?
Старик кивнул головой.
– Может, кто-нибудь из присутствующих здесь дам и кавалеров захочет присоединиться к нам?

12

Человеку свойственно совершать ошибки.
И раскаиваться в них.
И чем дольше он живет, тем больше накапливается этих ошибок и тем горше сознание того, что далеко не все из них можно исправить.
Как только человек осознает, что есть связь между причиной и следствием, он догадывается, что не надо было пожирать разом коробку шоколадных конфет, растянул бы удовольствие на два дня и живот бы не болел. Это ошибка еще дошкольная. А помните, как вы засиделись у телевизора, глядя уже известный мультфильм, не выучили стихотворение Некрасова, получили двойку и лишились похода в зоопарк. Казалось бы, пустяк, а помнишь об этом всю жизнь.
Дальше – хуже. Накапливается неисправимость глупых слов, легкомысленных поступков, упущенных возможностей и несостоявшихся свиданий. И в какой-то момент все эти ошибки складываются в жизнь, которая пошла по неверному пути.
А где тот перекресток, где тот поворот на жизненной дороге, после которого неправильное течение жизни стало необратимым? Где тот проклятый момент, после которого уже ничего нельзя исправить?
Некоторые даже и не догадываются, что совершили роковую ошибку, другие – догадываются, но смиряются и стараются отыскать утешение в том, что еще осталось. Но есть люди, которые всю жизнь маются, вновь и вновь возвращаясь к роковому моменту и втуне изыскивая возможность исправить неисправимое. Нелюбимая жена уже родила тебе троих сорванцов, а любимая, но покинутая Таня живет с ненавистным ей Васей, и вы лишь раскланиваетесь на улице, так и не простив друг друга. Друг Иванов, решившийся плюнуть на теплое и спокойное место и шагнувший в новое, ненадежное дело, уже стал министром или академиком, а ты так и сидишь на этом теплом месте. По радио рассказывают о боксере Н., который только что с триумфом вернулся из дальней зарубежной поездки, ввергнув там в нокаут известного всем Билли Джонса, а ты вспоминаешь, как бросил боксерскую секцию, где подавал куда больше надежд, чем Н., потому что поленился ездить через весь город на двух трамваях.
И вот из всех жизненных разочарований и ошибок вырастает великое и пустое слово: «Если бы».
Вот если бы я женился на любимой, но не имевшей жилплощади Тане!
Вот если бы я вместе с другом Ивановым пожертвовал зарплатой и премиальными ради интересной работы!
Вот если бы я не бросил секцию бокса!
Вот если бы…
Миллион лет назад первый питекантроп превратился в человека. Прожил свою относительно короткую жизнь и перед смертью сказал:
– Вот если бы начать жизнь сначала…
С этого и пошло.
Короли и рыцари, епископы и землепашцы, писатели и художники – неустанно и безрезультатно твердили волшебные слова: «Если бы…»
По мере роста культурного уровня человечества оно изобрело буквы и начало писать книги. И если приглядеться к истории мировой литературы, окажется, что значительная ее часть посвящена той же проклятой проблеме: «Если бы…»
Некий доктор Фауст даже продал свою бессмертную душу ради молодости. А Дориан Грей возложил старение на собственный портрет. Если заглянуть поглубже, то окажется, что даже древний мифологический персонаж Гильгамеш занимался поисками эликсира молодости. И лишь чешский писатель Чапек эту проблему разрешил положительно, описав биографию дамы, которая, пользуясь средством Макрополуса, прожила не старея лет шестьсот. Но ведь это все художественная литература, фантастика, вымысел. А вот если бы… И представьте себе ситуацию. В небольшом городке поздним вечером нескольким самым обыкновенным людям, прожившим большую часть жизни и не удовлетворенным тем, как они ее прожили, предлагают воспользоваться случаем и начать все сначала.
Разумеется, никто, кроме наивного Грубина, всерьез слова старика не принял. Не было в этом никаких оснований. И отвергнув нелепую возможность, улыбнувшись и глубоко вздохнув, наши герои готовы были уже разойтись по домам. Но никто не разошелся.
Это чепуха, подумал каждый. Это совершенно невероятная чепуха.
И именно крайняя нелепость чепухи сводила с ума.
Если бы старик предложил, допустим, разгладить морщины на челе или излечить от гастрита, все бы поняли – простой знахарь, мошенник. Но ни один знахарь не посмеет предложить молодость. Даром. За компанию с ним. Никакого псевдонаучного объяснения, кроме дикой истории о космическом пришельце и царе Алексее Михайловиче, старик не предложил. И ни на чем не настаивал. Сам спешил принять.
И пока тикали минуты, пока люди старались переварить и как-то увязать со своим жизненным опытом происходящие события, в каждом просыпался и начинал стучаться, просясь на волю, проклятый вопрос: «А что если бы…»
И была долгая пауза.
Ее прервал старик Алмаз. Неожиданно и даже громко он сказал:
– Итак, средство состоит из трех частей. Порошок у меня в кармане. Растворитель в бутылках, что я взял в музее. Добавки составляются из разных снадобий, и рецепт на это заключен в тетради.
Старик Алмаз взял тетрадь со стола и помахал ею как веером: становилось душно от многолюдного взволнованного дыхания.
Елена Сергеевна постукивала по столу ногтями, старалась разогнать внутреннее смятение, звон в ушах. Сквозь тугой, вязкий воздух пробился к ней внимательный взгляд. Подняла голову, встретилась глазами с Савичем и поняла, что он ее не видит, а видит сейчас Леночку Кастельскую, которую любил так неудачно. И Елена Сергеевна поняла, что Савич скажет «да». В нем это «если бы» ворошилось долгие годы, спать не давало.
Елена Сергеевна чуть перевела взгляд, посмотрела на Ванду Казимировну. Но странно, та смотрела не на мужа, а в синь за окном. Улыбалась своим потаенным мыслям. И Елена Сергеевна вспомнила, какой яркой, крепкой была Ванда, пока не расползлась от малоподвижной жизни и обильной пищи.
– Формально вы не имеете права на пользование находкой. Она – собственность музея, – сказал Миша Стендаль. – Тем более, что вы совершили кражу. У государства.
– И это карается, – вмешался Удалов.
– Уже говорили, – сказала старуха Бакшт. – Не ведите себя, как российские либералы. Они всегда много говорили в земстве и в дворянском собрании. Ничего из этого не получилось.
Елена Сергеевна пыталась угадать в старухе черты прекрасной персиянки, но, конечно, не угадала – старческая маска была надежна, крепка и непрозрачна.
– Нет, так не пойдет, – сказал Стендаль. – Необходимо подключить власти и общественные организации.
– Правильно, – согласился Удалов, недовольный тем, что его сравнили с царским либералом. – Что скажут в райкоме? В Академии наук? Потом уж в централизованном порядке будет распределение…
– Сколько времени это займет? – невежливо перебил его старик.
– Сколько надо.
– Год?
– Может, и год. Может, и два.
– Нельзя. У меня дела. Милице тоже ждать негоже. Помрет.
Милица прискорбно склонила голову, кивнула согласно.
– Чепуху говорите, товарищ Удалов, – вмешался Савич, которому хотелось верить в эликсир. – Вы что думаете, придете в райком или даже в Академию наук и скажете: в этой банке лежит эликсир молодости, полученный одним вашим знакомым в семнадцатом веке от марсианского путешественника. А знаете, что вам скажут?
– Температуру, скажут, измерить! – хихикнула Шурочка Родионова. Вообще-то она молчала, робела, но тут представила себе Удалова с градусником и осмелилась.
– Если бы ко мне пришел такой человек, – сказал Савич, – я бы его постарался немедленно изолировать.
Удалов услышал слово «изолировать» и замолчал. Лучше промолчать. В любом случае он свое возражение высказал. Надо будет – вспомнят.
Грубин не удержался, вскочил, принялся шагать по комнате, перешагивая через ноги и стулья.
– Русские врачи, – сказал он, – прививали себе чуму. Умирали. В плохих условиях. Нам же никто умирать не предлагает. Зато перед наукой и человечеством можем оказаться героями.
Голос Грубина возвысился и оборвался. Он пальцами, рыжими от частого курения, старался застегнуть верхнюю пуговицу пиджака, скрыть голубую майку – ощущал разнобой между высокими словами и своим обликом.
– Это не смешно, – сказал Савич хмыкнувшему Удалову.
– К научным организациям мы обратиться не можем, – продолжал, собравшись с духом, Грубин. – Над нами начнут смеяться, если не хуже. Отказаться от опыта мы не имеем права. По крайней мере, я не имею права. Откажемся – бутылки либо затеряются в музее, либо товарищ Алмаз Битый поставит опыт сам по себе, и мы ничего не узнаем.
– Если получится, – сказал Савич, которому хотелось верить, – то мы придем к ученым не с пустыми руками.
– С метриками и паспортами, – сказал Грубин, – в которых наш возраст не соответствует действительному.
– Кошмар какой-то! – сказала Ванда Казимировна. – А если это яд?
– Первым буду я, – ответил старик Алмаз.
– И я, – сказала Милица Федоровна. – Для меня это не первый раз.
– Мы никого не заставляем, – сказал Грубин. – Только желающие. Остальные будут контрольными.
– Разрешите мне, – поднял руку Миша Стендаль. – А что будет, если я буду участвовать?
– Младенцем станешь, – сказала Шурочка Родионова. – И я тоже. Увезут нас в колясках.
– А действует сразу? – спросил Удалов. Он не хотел выделяться, но думал о возвращении домой, к супруге.
– Нет, действует не сразу, – сказал Алмаз. – Действует по-разному, но пока организмом не впитается, несколько часов пройдет. К утру ясно станет. Каждый вернется к расцвету физической сущности. Потому молодым пользы нет. Только добро переводить.
Алмаз почувствовал, что общее мнение склоняется в его пользу. Человеческое любопытство, страсть к новому, проклятое «если бы», нежелание оказаться трусливее других – все эти причины способствовали стариковским идеям. И он поспешил поставить на середину стола бутыль и велел Елене принести стаканы, другую посуду и ложку столовую и еще спросил соли, обычной, мелкого помола, и мелу или извести, а сам листал тетрадь, вспоминал – спешил, пока кто-нибудь из людей не спохватился, не высказал насмешки, так как насмешка в таких случаях страшнее хулы и сомнения. Стоит кому-то решить, что сказочность затеи никак не вяжется с тихой комнатой и временем, в котором живут эти люди, и тогда отберут бутыли, отнесут их в музей, положат в сейф. А если так, погибнет дело, ради которого проделал Любезный друг столь долгий путь, да и жизнь его, от которой мало осталось, вскоре завершится. Этого допускать было нельзя, потому что старик, проживя на свете свои первые триста лет, только-только начал входить во вкус человеческого существования.
Пока шли приготовления и были они обыденны, как приготовления к чаю, начались тихие разговоры – по двое, по трое.
Иногда раздавался смешок, но он был без издевки, нервный, подавленный.
Алмаз Федотович отсыпал в миску весь порошок – чтобы на всех хватило. Потом откупорил бутылки с растворителем, слил содержимое в одну, примерился и плеснул в миску темной жидкости. Начал столовой ложкой размешивать порошок, тщательно, деловито и умело, доставая рукой из кармана штанов пакетики и свертки.
– Это все добавки, – пояснил он, – купил в аптеке. Ничего сложного, даже аспирин есть – для усиления эффекта.
– Потом надо будет все зафиксировать для передачи ученым, – сказал Грубин.
– Не забудем, – согласился старик, для которого общение с учеными оставалось далеким и не очень реальным. Одна мысль занимала его – только бы успеть приготовить все, выпить, а дальше как судьбе угодно.
– Лист бумаги попрошу, – сказал Грубин Елене Сергеевне. – Начнем запись опыта. Никто не возражает?
– Зачем это? – спросил Удалов.
– Передадим в компетентные органы.
– А если кто не желает? – спросил Удалов.
– Тогда оставайтесь как есть. Нам наблюдатели тоже нужны.
Удалов хотел еще что-то сказать, но Грубин не дал ему слова – остановил поднятой ладонью, взял лист, шариковую ручку и написал крупными буквами:
«12 июля 1969 года. Г. Великий Гусляр Вологодской области.
Участники эксперимента по омоложению организма».
Написал себя первым:
«1) Грубин Александр Евдокимович, 1925 года рождения».
Затем следовал старик Алмаз:
«2) Битый Алмаз Федотович, 1603 года рождения.
«3) Бакшт Милица Федоровна».
– Вы когда родились?
– Пишите приблизительно, – сказала Милица Федоровна. – В паспорте написан 1872 год, но это неправда. Пишите – середина XVII века.
Грубин написал: «Середина XVII в.»
В действиях Грубина была уверенность, деловитость, и потому все без шуток, а как положено ответили на вопросы. И таблица выглядела так:
«4) Кастельская Елена Сергеевна, 1908 г. рожд.,
5) Удалов Корнелий Иванович, 1923,
6) Савич Никита Николаевич, 1909,
7) Савич Ванда Казимировна, 1913,
8) Родионова Александра Николаевна, 1950,
9) Стендаль Михаил Артурович, 1946».
– Итого девять человек, – сказал Грубин. – Делю условно на две группы. Первая – те, кто участвует в эксперименте. Номера с первого по седьмой. Вторая – контрольная. Для сравнения.
– Простите, – сказал Миша. – Я тоже хочу попробовать.
– Количество эликсира ограничено, – отрезал Грубин. – Я категорически возражаю.
В глазах Грубина зажегся священный огонь подвижника, свет Галилея и Бруно. Он руководил экспериментом, и Удалову очень хотелось оказаться в контрольной группе. Изменения в старом друге были непонятны и пугали.
– Вы готовы? – спросил Грубина Алмаз, поворачиваясь к нему всем телом и взмахивая листком как знаменем. – Можно разливать? – Старик сильно притомился от волнения и физических напряжений. Его заметно шатало.
– Помочь? – спросила Елена Сергеевна и, не дожидаясь ответа, разлила жидкость из миски по стаканам и чашкам. Девять сосудов стояли тесно посреди стола, и кто-то должен был первым протянуть руку.
Старик размашисто перекрестился, что противоречило научному эксперименту, но возражений не вызвало, провел рукой над скоплением чашек и выбрал себе голубую с золотым ободком.
– Ну, – сказал он, внимательно оглядев остальных, – с богом.
Зажмурился, вылил содержимое чашки в себя, и кадык от глотков заходил под дряблой кожей, а жидкость булькала. Потом поставил пустую чашку на стол, перевел дух, сказал хрипло:
– Хорошее зелье. Елена, воды дай – запить.
И сразу тишина в комнате, возникшая когда старик взял чашку со стола, окончилась, все зашевелились и потянулись к столу, к стаканам, будто в них было налито шампанское…

13

Первым поднял чашку Грубин. Понюхал, шевельнул ноздрями, покосился на часы. Старик поднес чашку Милице Федоровне и та, кивнув, словно получила стакан обычной воды, стала пить маленькими осторожными глотками.
Грубин выпил быстро, почти залпом.
– Ну и как? – спросил Удалов. Он держал чашку здоровой рукой на весу.
– Ничего особенного, – сказал Грубин. Поставил чашку на стол и тут же стал записывать, повторяя вслух: – Опыт начат в 23 часа 54 минуты. Порядок приема средства следующий. Номер один – Битый Алмаз, номер два – Бакшт Милица, номер три – Грубин Александр… – Он поднял голову и строго приказал другу: – Ну!
Удалов все не решался. Странное видение посетило его. Ему казалось, что он находится на большой площади, края которой теряются в тумане. Перед ним стоят бесконечным рядом старики и старухи – ветераны труда и войны, абхазские долгожители, пенсионеры из разных республик. И все эти люди глядят на Удалова с надеждой и настойчивостью. Тут же и Грубин, который медленно катит громадную бочку, стоящую на тележке. А Шурочка Родионова держит в руках поднос с небольшими рюмками. Серебряным черпаком Грубин разливает из бочки зелье по рюмочкам. Удалов берет рюмочки с подноса и медленно шествует вдоль строя стариков. Каждый пенсионер, получив рюмочку, говорит:
– Спасибо, товарищ Удалов.
И выпивает зелье.
Мгновенная трансформация происходит с выпившим. Разглаживаются морщины, выпрямляется стан, густеют волосы и неистовым сверканием наполняются глаза. И вот уже молод пенсионер и готов к новым трудам и подвигам. Но еще много желающих впереди – тысячи и тысячи ждут приближения Корнелия. Рука немеет от усталости. А надо всех обеспечить зельем, потому что все достойны.
– Корнелий, – донесся словно сквозь туман голос Грубина. – Расплескаешь.
Корнелий пришел в себя. Рука с чашкой дрогнула и рискованно наклонилась. Удалов смущенно улыбнулся.
– Я задумался, – сказал он.
– О чем? Время идет.
– Надо Ксении отнести, – сказал Удалов. – А то как же получится – я молодой, а она в годах останется?
– Разберемся, – ответил Грубин. – Я тебя уже отметил. Как принявшего.
– Закусить бы, – попытался оттянуть пугающий момент Удалов, но понял – невозможно. И быстро выпил то, что было в чашке. Зелье было горьковатым, невкусным, правда, на спиртовой основе.
Савич пил, не думая о вкусе зелья. Он пил и мысленно уговаривал Елену тоже выпить, не раздумать. И, не смея сказать о том вслух, не спускал с Елены взгляда.
Этот взгляд, разумеется, перехватила Ванда Казимировна, которая умела угадывать взгляды мужа. До того момента она сомневалась, участвовать ли в этом дурацком распитии, так как долгая хозяйственная деятельность научила ее не верить в чудеса. Но взгляд Савича выдал его с головой и родил сомнения. Скорее это были сомнения в собственном здравом смысле, который питался упорядоченностью вселенной. Но если вселенная допускает глупости в виде космических пришельцев, здравый смысл начинает шататься. История с зельем была невероятна, но в принципе не более невероятна, чем привоз в универмаг тысячи пар мексиканских сапог со шпорами. Поэтому проблема, стоявшая перед Вандой Казимировной, была лишь проблемой выбора; что опаснее – испортить себе желудок неизвестным пойлом или отдать в руки разлучницы Елены горячо любимого Савича, собственность не менее ценную, чем финляндский спальный гарнитур «Нельсон».
И Ванда Казимировна, морщась, выпила это пойло до дна, обогнав и Савича и, уж конечно, Елену, которую она всегда обгоняла, а потом, уже победив и не глядя на них, пошла на кухню смыть водой неприятный привкус во рту.
– Ну, Лена, – сказал Савич негромко, потому что неловко было на виду у всех подгонять к молодости Елену Сергеевну, но на помощь неожиданно пришел старик Алмаз.
– Директорша, – сказал он добродушно, – неужели тебе не хочется снова по лужам пробежать, на траве поваляться? Молодая была, наверно, не сомневалась?
– Зачем все это? – спросила Елена Сергеевна, словно просыпаясь.
И тут все чуть не испортила простодушная Шурочка, которая воскликнула:
– Вы же мне подружкой будете, то есть ровесницей. Это так интересно.
И Елена Сергеевна отставила поднесенную было ко рту чашку.
– Я не так сказала? – испугалась Шурочка.
– Ты все правильно сказала.
– Елена Сергеевна, вы нас задерживаете, – сказал Грубин.
– Уж полночь, – добавил Удалов. – Пустой бутылочки не найдется? Я бы Ксюше отлил.
Он поднялся и сам пошел на кухню, в дверях столкнулся с Вандой Казимировной. Та увидела, что и Савич, и Елена Сергеевна так и не выпили зелья.
– Никитушка, – сказала Ванда Казимировна. – Ты что же, решил меня одну оставить? Ведь я тебя брошу. На что мне старик?
И засмеялась.
И тогда Савич отхлебнул, стараясь ни на кого не смотреть, словно совершал какое-то предательство. Профессионально отметил возможные компоненты снадобья и потому еще более разуверился в его действенности. И может, не стал бы допивать, но тут увидел, что Алмаз крупными шагами подошел к Елене, сам взял ее чашку, поднес ей к губам, как маленькому ребенку. Вот-вот скажет: «За маму, за папу…» Вместо этого Алмаз сказал, улыбаясь почти лукаво:
– Выполни мою личную просьбу. Я ведь тоже хочу с тобой завтра на равных увидеться. Сделай милость, не откажи.
И был старик убедителен настолько, что Елена улыбнулась в ответ. В ее улыбке Савич увидел то, чего не заметил никто – то, давнее прошлое, ту легкость милого доброжелательства, умение согласиться на неприятное, чтобы другому было приятно. И Савич, видя, как Елена пьет зелье, с облегчением, камень с плеч, одним глотком допил, что было в чашке.
Вошел Удалов с пыльной бутылкой из-под фруктовой воды «Буратино», отлил туда зелья из кастрюли – сколько оставалось. Начал затыкать бумажкой.
– Все, – сказал Грубин. – Эксперимент закончен.
И тут заскрипели, зажужжали, готовясь к бою, старые, настенные, темного дерева часы.
– Три ноль-ноль, – сказал Грубин с последним ударом и занес свои слова на бумагу.
– Ура! – вдруг провозгласил Савич, ощутивший подъем сил. Он покосился на Ванду. Та только улыбнулась. – Ура!!! – опять крикнул Савич так громко, что Елена Сергеевна невольно шикнула на него:
– Потише, Ваню разбудишь.
От крика очнулась Бакштина кошка. Она дремала у ног хозяйки, старчески шмыгая носом. Кошка открыла глаза, один – голубой, другой – красный, метнулась между ног собравшихся и, чтобы вырваться, спастись, прыгнула вверх, плюхнулась на стол, заметалась по скатерти, опрокидывая пустые стаканы и чашки, толкнула бутыль с оставшейся жидкостью.
Бутыль рухнула на пол, сверкнула и разлетелась в зеленые осколки…
– Обормоты! – только и смог сказать старик.
Кошка спрыгнула со стола, села рядом с лужей, поводя кончиком хвоста, а затем начала лакать черную жидкость.
– Все, – сказал Грубин и утерся рукавом пиджака.
– Как же теперь? – спросила Шурочка. – А нельзя восстановить?
– Если бы можно, все молодыми ходили бы, – сказал старик. – У нас такой техники еще нет.
– А по чему будете восстанавливать? – спросил Грубин Шурочку, будто она была во всем виновата. – По пробке?
– Тем более возрастет наша ценность для науки, – сказал Миша Стендаль, защищая Шурочку. – Нас будут изучать в Москве.
Миша совсем разуверился в событиях. Даже кошка показалась ему частью большого розыгрыша.
– У вас порошок остался, – сказал Грубин старику, без особой, правда, надежды.
– Порошок – дело второе, – ответил тот. – Одним порошком молод не будешь. Пошли, что ли? Утро уже скоро.
…Ночь завершалась. На востоке, в промежутке между колокольнями и домами, небо уже принялось светлеть, наливаться живой, прозрачной синевой, и звезды помельче таяли в этой синеве. По дворам звучно и гулко перекликались петухи, и уж совсем из фантастического далека, из-за реки, принесся звон колокольчика – выгоняли коров.
Предутренний сон города был крепок и безмятежен. Скрип калитки, тихие голоса не мешали сну, не прерывали его, а лишь подчеркивали его глубину.
Елена Сергеевна стояла у окна и слушала, как исчезали, удаляясь, звуки. Четкие каблучки Шурочки; неровный, будто рваный, шаг Грубина; звучное, долгое, как стариковский кашель, шарканье подошв Алмаза; деликатный, мягкий шаг Удалова; переплетение шагов Савича и его жены.
Шаги расходились в разные стороны, удалялись, глохли. Еще несколько минут, как отдаленный барабан, доносился постук стариковской палки. И – тихо.
Предутренний сон города крепок и безмятежен.

14

Удалов поднял руку к звонку, но замешкался. Появилось опасение. Он покопался в карманах пижамы, раздобыл черный бумажник. В нем, в отделении, лежало круглое зеркальце. Удалов подышал на зеркальце, потер его о штанину и долго себя разглядывал. Свет на лестнице был слабый, в пятнадцать свечей. Удалову казалось, что он заметно помолодел.
Удалов думал, дышал и возился у своей двери.
Жена Удалова, спавшая чутко и одиноко, пробудилась от шорохов и заподозрила злоумышленников. Она подошла босиком к двери, прислушалась и спросила в дверную скважину:
– Кто там?
Удалов от неожиданности уронил зеркальце.
– Я, – сказал он. Хотя сознаваться не хотелось.
– Кто «я»? – спросила жена. Она голос мужа не узнала, полагая, что он надежно прикован к больничной койке.
– Корнелий, – сказал Удалов и смутился, будто ночью позволил себе побеспокоить чужих людей. В нем зародилась отчужденность от старого мира.
Жена охнула и раскрыла дверь. Тут же увидела на полу осколки зеркальца. Осколки блестели, как рассыпанное бриллиантовое ожерелье.
– Кто тебя провожал? – спросила она строго. Она мужу не доверяла.
– Я сам, – сказал Корнелий. – Плохая примета. Зеркало разбилось.
– Ты, значит, под утро стоишь себе на лестнице и смотришься в зеркало? Любуешься? Хорош гусь. А я тебе должна верить?
– Не кричи, пожалуйста, – сказал Удалов. – Максимку разбудишь.
– Максимка спит, наплакавшись без отца. Одна я…
Жена правдиво всхлипнула.
– Важное задание, – сказал Удалов. – Меня даже из больницы выпустили. Опыт проводили.
– Опыт? Ночью? Предупреждала меня мама – за Корнелия не выходи! Намаешься! Не послушалась я, дура.
– Ксюша, дай в дом войти.
– Зачем тебе в дом? Нечего тебе дома делать.
– Опыт мы проводили. Уникальный опыт. Омолаживались.
– Значит, омолаживался?
– Я принял и тебе принес. Видишь? – Удалов здоровой рукой вытащил из кармана пижамы заткнутую бумажкой бутылку из-под фруктовой воды «Буратино».
– Издеваешься? – чуткий нос Ксении уловил легкий запах спиртного, доносившийся то ли от Удалова, то ли от бутылки, в которой вздрагивала темная жидкость. – Я тебе ужин грею, в больницу бегу, переживаю, а он, видите ли, омолаживаться навострился. С кем омолаживался, мерзавец?
– Там целая группа была, – сказал Удалов громким шепотом. – Коллектив. Ты не всех знаешь. У Грубина спроси.
– И Грубин твой туда же! Ему что, его дело холостяцкое. А у тебя семья.
Ксения сделала паузу, которая вселила в Удалова надежды на прощение, но надежды оказались ложными: – Была семья, да нет!
И с этими словами Ксения хотела закрыть дверь.
Удалов еще успел вставить ногу в шлепанце, чтобы осталась щель. Ноге было больно.
– Ксюша, – зашептал он быстро. – Ты тоже молодой станешь. Гарантирую. Марсианское средство. Мы в Москву поедем, на испытания.
Ксения ловко ударила носком по ноге Удалова, выбила преграду и захлопнула дверь. Дверь была не толстая, и Удалов слышал сквозь нее, как громко дышит жена.
– Ксюша, – сказал он. – Если ты возражаешь, я без тебя в Москву поеду. Мне только переодеться.
Ксения всхлипнула.
– Пойми же, неудобно в пижаме в Академию наук.
– Академия наук! – в эти слова Ксения вложила все свое возмущение моральным падением Корнелия. – Туда только в пижаме и ходят!
– Еще не поздно, – сказал Удалов. – Мы будем бегать по лужам и плести венки, ты слышишь?
– Уйди! – загремел из-за двери голос Ксении. В нем было столько гнева, что Удалов понял – прощения не будет. – Уезжай с ней в Академию наук, на Черноморское побережье. Уходи, а то я так закричу, что весь дом проснется!
И Удалов, сжимая в руке бутылку с Ксюшиной долей зелья, быстро, на цыпочках, сбежал с лестницы. Он знал, что Ксения, скажи он еще слово, выполнит свою угрозу.
А Ксения, стоявшая, прижав к двери ухо, услышала, как удаляются шаги Корнелия. Кляня мужа, Ксения полагала, что он будет покорно стоять у двери. А он ушел. Значит, все ее подозрения были оправданы. И задыхаясь от боли и обиды, она кинулась в комнату, растворила шкаф и стала выхватывать оттуда носильные вещи Корнелия. Потом отворила окно.
Удалов был в нерешительности.
Будь ситуация иной, он бы вел себя по правилам. Вымаливал прощение. Но жизнь изменилась, и в ней появились перспективы. Ксения этих перспектив не поняла и оказалась, по большому счету, недостойна молодости. Ну и пожалуйста, думал Удалов, стану молодым, разведусь с Ксенией, сына отберу, будет он мне как младший брат. Снимем комнату, будем жить дружно, женимся. К примеру, на Шурочке Родионовой. Характер у нее хороший, мирный.
И в этот момент из окна второго этажа на него начали сыпаться вещи.
Удалову попало ботинком по голове. Белыми птицами летели рубашки, черным орлом спускался сверху пиджак, тускло сверкающим снарядом пролетел возле уха портфель и, не взорвавшись, ударился о траву. Копьем пронзила темноту любимая удочка…
Последним аккордом прозвучало рыдание Ксении. Хлопнуло, закрываясь, окно. Удалов был изгнан из дома. Навсегда.
Что-то надо было предпринять.
Удалов хотел было собрать с земли вещи, но мешала бутылка, зажатая в руке.
Выкидывать ее было неразумно. В ней находилось ценное лекарство. На спиртовой основе. Удалов подумал, что когда раздавали чашки, ему вроде бы досталась самая маленькая. Он вытащил бумажную затычку и выпил зелье. Так надежнее.
Удалов выкинул бутылку в крапиву и негромко сказал:
– Тебе предлагали, ты отказалась, – имея в виду Ксению.
Затем собрал в охапку вещи, пиджак и брюки повесил на загипсованную руку и побрел со двора.
Рубикон был перейден. Но что за местность лежит за ним, было неизвестно.
Хотелось уйти подальше от дома, туда, где его поймут.
К Грубину нельзя. Грубин будет смеяться. В больницу тоже нельзя, там Ксения подняла панику и будут неприятные разговоры. Оставалась Елена Сергеевна, бывшая учительница. Она все знает, она должна понять.
По голубой рассветной улице брел Корнелий Удалов, в полосатой больничной пижаме. Он искал убежища.

15

Елена Сергеевна устроила Удалова в маленькой комнатке, где выросли ее дети, где сейчас спал Ваня. Она поставила ему раскладушку, и Удалов непрестанно благодарил ее, конфузился и не знал, куда деть развешанные на гипсовой руке носильные вещи.
За время бега по городу Удалов как-то забыл о надвигающемся омоложении. Он находился в состоянии восторженном и нервном, но причиной тому был, скорее всего, уход от жены и бессонная ночь.
– Я ничего, – говорил он. – Вы не беспокойтесь, мне одеяла не надо и простыни не надо, я по-солдатски, как Суворов. Вы сами идите спать, уже утро скоро. Я-то на бюллетене… Мне и подушки не надо.
А сам думал, что следовало бы захватить из дома простыни. Бог знает, сколько еще придется ночевать по чужим углам. Но и эта, казалось бы, печальная мысль наполняла его грудь щекотным чувством мужской свободы.
Елена Сергеевна не послушалась Удалова. Постелила простыню и дала одеяло, подушку с наволочкой. И ушла.
Удалов, лишь голова его коснулась подушки, заснул праведным сном и заливисто всхрапывал, отчего Елена Сергеевна заснуть никак не могла.
Елена Сергеевна понимала, что в ее жизни появилась возможность помолодеть. Физически помолодеть. Как умная и образованная женщина, она даже представляла себе, как это произойдет, что с ней случится. Очевидно, состав старика стимулирует работу желез внутренней секреции. Значит, в оптимальном варианте, разгладятся морщины, усилится кровообращение и так далее. Елена Сергеевна старалась остаться на сугубо научной почве, обойтись без чудес и сомнительных марсиан. Но было страшно. Хотя бы потому, что диалектически каждому действию соответствует противодействие. За омоложение организму придется расплачиваться. Но чем? Не сократят ли любители экспериментов себе жизнь, вместо того чтобы продлить ее. Все-таки правильно, что медики сначала все опыты ставят на мышах.
Удалов разнообразно похрапывал и бормотал во сне. Кстати, когда произойдет омоложение? Старик сказал: проснетесь другими людьми. Мучителен ли этот процесс?
Елене Сергеевне захотелось убедиться в том, что еще ничего не произошло. Она босиком подошла к шкафу, зажгла лампу на столе рядом и присмотрелась. Никаких изменений. Правда, покраснели веки, но это потому, что день был долог и утомителен…
Елена Сергеевна потушила свет, вернулась на кровать. И постаралась заснуть. За окном уже почти рассвело, и часа через три проснется Ваня.
Ей показалось, что она так и не спала. На мгновение проваливалась в темноту, а уже Ваня трясет ее за плечо:
– Баба, вставай!
Елена Сергеевна не открывала глаз. Знала, что Ваня сейчас протопает в сени, где стоит горшок, и засядет там минут на десять. За эти минуты надо окончательно проснуться, встать, накинуть халат и вымыться. И еще зажечь плиту.
Елена Сергеевна мысленно проделала все утренние дела, и тут же, по мере того как просыпался мозг, очнулись другие мысли, вылезли на поверхность.
Существовала необходимость посмотреть в зеркало. Подойти к шкафу и посмотреть в зеркало. Почему?
Ах да, старик, сказочные истории, разбитая бутылка…
Елена Сергеевна сбросила одеяло, села. Шкаф с зеркалом стоял неудобно, боком, зеркало казалось узкой щелью, голубой от неба, отраженного в нем.
Надо было встать и сделать два шага. И оказалось, что это трудно. Даже страшно. И, глядя не отрываясь на голубую щель, Елена Сергеевна сделала эти два шага…
В том невероятном, даже ужасном, что произошло с Еленой Сергеевной, пока она спала, не было никакой науки, никакого ровным счетом гормонального воздействия. И не разглаживались морщины, и не усиливалось кровообращение. А было чудо, антинаучное, необъяснимое, от которого никуда не денешься и которое влечет за собой множество осложнений, неприятностей и тяжелых объяснений. Первой неприятностью, думала Елена Сергеевна, глядя в зеркало, узнавая себя, знакомясь с собой заново, станет встреча с Ваней, который в любой момент может выйти из сеней. Ребенок остался без бабушки. Кто она теперь ему? Мать? Нет, она слишком молода для матери. Сестра? Елена Сергеевна провела рукой по лицу, дивясь забытому ощущению свежести и нежности своей кожи.
Ваня вошел в комнату и подбежал к Елене Сергеевне. Остановился, положил медленно и задумчиво в рот палец и замер. Замерла и Елена Сергеевна. Она ощущала глубокий стыд перед внуком. Она мечтала о том, чтобы чудо кончилось и она проснулась. Это был тот сон, прерывать который очень жалко, но прервать необходимо для блага других. Елена Сергеевна больно ущипнула себя за ухо.
Ваня заметил ее движение и сказал, не вынимая пальца изо рта:
– Какая ты сегодня красивая, бабушка! Даже молодая. А чего щиплешься?
– Милый! – сказала Елена Сергеевна. – Узнал меня!
– Конечно, узнал, – басом сказал Ваня, – ты же в бабушкином халате.
Она схватила Ваню, прижала к себе, – каким легким он стал за ночь! Подняла к потолку и закружилась с ним по комнате.
Ваня хохотал, радовался и, чтобы использовать бабушкино хорошее настроение, кричал сверху:
– Ты мне купи велосипед!.. Ты мне купишь велосипед?
Развевался в кружении старенький халат. Елена Сергеевна крепко и легко переступала сухими стройными ногами, пушистые молодые волосы закрывали глаза, взвихряясь от движения.
Опустив Ваню на пол, Елена Сергеевна вспомнила вдруг, что у нее в доме гость – Удалов. Спит еще, наверно, подумала она. Каков он? Елена осторожно приоткрыла дверь в маленькую комнату.
Кровать была смята. Одеяло свесилось на пол. Пиджак висел на спинке стула. Сброшенным коконом лежал на полу белый гипсовый цилиндр – оболочка сломанной руки.
Удалова не было.

16

Старуха Бакшт задремала, не раздеваясь, в кресле. Это было вредно в ее возрасте, но она не хотела упустить возвращение молодости. Она совсем запамятовала прошлое омоложение, а будет ли еще одно, не знала.
Дремота была нервной, с провалами, разрозненными снами и возвращением к полутьме комнаты, тусклой лампе под абажуром с кистями.
Беспокоилась кошка, царапала ширму…
Случилось все незаметно. Казалось, на минутку прикрыла глаза и в быстролетном кошмаре полетела вниз, к далекой земле, домикам с острыми крышами, открыла глаза, чтобы прервать страшный полет, и встретила в зеркале взгляд двадцатилетней красавицы Милицы. И было неудобно в тесном старушечьем платье. Жало в груди и в бедрах, и было стыдно за это платье и за собственную недавнюю старость.
– Господи, – сказала Милица Бакшт, – как я хороша!
И она одним прыжком – тело повиновалось, летело – достала дверь, накинула крючок, чтобы кто не вошел, и, торопясь, смеясь и плача, сдернула, разорвала старушечьи обноски, зашвырнула высокие, раздутые суставами ботинки за ширму, сорвала с волос нелепый чепец. И встала перед зеркалом, нагая, прекрасная.
Помолодевшая, неузнаваемая кошка вскочила на стол и тоже любовалась и собой, и хозяйкой.
Милица Федоровна Бакшт сказала ей тягучим, страстным шепотом:
– Вот такой любил меня Александр Сергеевич. Саша Пушкин.
Стало душно, и мешали устоявшиеся запахи. На цыпочках подбежала Милица к окну и растворила его. Взлетела пыль и клочья желтой, ломкой бумаги, налепленной бог весть когда на рамы, бабочками-капустницами расселись по комнате. Скрип окна был слышен далеко по рассветному городу, но никто не проснулся и никто не увидел голубую от рассветного воздуха обнаженную красавицу в окне на втором этаже старого дома.
– «Я помню чудное мгновенье…» – пропела тихо Милица.
И замерла, ибо заглушенный чувствами и острыми ощущениями, но живучий голос старухи Бакшт проснулся в ней и обес покоился, не простудится ли она с непривычки. Надо беречь себя. Еще столько лет впереди. Но беззаботная молодость взяла верх.
– Ничего, – сказала Милица самой себе. – Ничего со мной не случится. Мне же не сто лет. – Накинула халатик, засмеялась в голос и добавила: – Куда больше.
Захотелось есть. Где-то были коржики. Сухие уже.
Милица распахнула буфет. Взвизгнула, возмутившись, дверь, привыкшая к деликатному обхождению.
С коржиком в кулаке красавица заснула, свернувшись клубком в мягком кресле. И не видела снов, потому что спала крепко и даже весело.
В ночь, описываемую в повести, все герои ее, как никогда прежде ощутили власть зеркал. Верили они в то, что станут моложе, или относились к этому скептически, все равно старались от зеркал не отдаляться.
Грубин также извлек из-за шкафа зеркало, пыльное, сколотое на углу. Он зеркала презирал и никогда в них не смотрелся, даже при бритье и причесывании. Но все-таки Грубин был прежде всего исследователем, участником эксперимента и потому счел своим долгом этот эксперимент пронаблюдать.
До утра оставалось часа три, и следовало провести их на ногах, чтобы меньше клонило ко сну. Грубин подключил вечный двигатель к патефону – крутить ручку – и поставил пластинку. И патефон, и пластинки были старыми, добытыми на работе среди старья и утиля. Если бы не вечный двигатель, Грубин бы музыку и не слушал – уж очень утомительно прокручивать тугую патефонную ручку. Подбор пластинок также был случаен. Одна была старой и надтреснутой. На ней некогда популярные комики Бим и Бом рассказывали анекдоты. Про что, Грубин так и не узнал за шипением и треском. Была также песня «Из-за острова на стрежень» в исполнении Шаляпина, но без начала.
Под могучий бас певца Грубин принялся вырезать на рисовом зерне «Песнь о вещем Олеге». Он занимался этим натужным делом второй год и дошел лишь до третьей строфы. Он уже понял, что последним строкам места не хватит, но работу не прекращал, потому что был самолюбив и полагал себя способным превзойти любого умельца.
Работа шла медленно, под микроскопом. Грубин устал, но увлекся. Зеркало стояло прямо перед ним, чтобы можно было время от времени бросать на него взгляд в ожидании изменений.
В комнате было не шумно, но и не тихо. Приглушенно гремела пластинка. Грубин мурлыкал под нее различные песни, жужжала микродрель, ворон терся о скрипучую ножку стола, во зились под кроватью мыши, сонно всплескивали золотые рыбки.
Надвигался рассвет.
Грубин кончил изображать букву «х» в слове «волхвы», и тут что-то кольнуло в сердце, произошло мгновенное затуманивание сознания, дурнота. Почувствовав неладное, Грубин взглянул в зеркало. Он опоздал.
Он был уже молод. Худ по-прежнему, по-прежнему растрепан и дик глазами, но молод так, как не был уже лет двадцать пять.
– Дела… – сказал Грубин. – Волхвы проклятые…
Он был недоволен. Подготовленный эксперимент не удался.
Потом Грубин успокоился, пригляделся поближе и даже сам себе приглянулся.
– Так, – сказал он и уселся размышлять.
Грубин чувствовал себя сродни тому человеку, что выиграл по облигации десять тысяч рублей. Вот они, деньги, лежат, принесенные из сберкассы, толстая пачка из красных десятирублевок. Их слишком много, чтобы купить новый костюм или погасить задолженность по квартирной плате. Их так много, что вряд ли можно истратить сразу на какую-нибудь одну крайне ценную вещь. Правда, дома немало расходов, срочных и неотложных, на которые можно пустить часть выигрыша. Но в том-то и заключается психологическая каверза круглой суммы, что дробить ее на мелкие части унизительно и непристойно. Купить дом? Поехать в круиз вокруг Европы? А зачем новый дом? Зачем ему Европа? А что потом? И начинает охватывать безысходная жуть. Деньги давят, гнетут и порабощают свободного человека.
Двадцать пять лет жизни получил Грубин. Молодость получил Грубин. На что истратить эти свалившиеся с неба годы? Написать на рисовом зерне «Слово о полку Игореве»? И о том сообщат в журнале «Огонек»? Да, три года, пять лет можно истратить на такое занятие. И только подумав об этом, Грубин ощутил всю его бессмысленность, да так явственно, что выхватил из-под микроскопа исписанное зернышко и метко запустил им в открытую форточку. И нет зернышка. Склюют его куры, не прочтя написанного стихотворения. Что делать!
Еще два часа назад Грубин, не обладая молодостью, мог рассуждать спокойно и мудро: если он получит эти годы, то потратит их на творческую изобретательскую деятельность. Не будет ничего менять в образе жизни, лишь удлинит ее.
А сейчас, поглядывая в зеркало на двадцатилетнего косматого молодого человека, Грубин осознавал, что преступно предоставить жизни течь по старому руслу. Если жизнь дается человеку дважды, надо начать ее сызнова. И начать красиво, гордо, с учетом всех совершенных когда-то ошибок. И подняться до высот. Правда, как он это сделает, Грубин не придумал, но томление, терзавшее его сердце, не позволяло дольше сидеть в пыльной комнате перед пыльным зеркалом. Надо действовать.
И Грубин начал свои действия с того, что открыл шкаф и вытащил оттуда чистую праздничную рубашку, запасную майку и полосатые носки. Одежда, употребляемая им ранее, казалась уже неприятной, а главное, нечистой. Удивительно, как Грубин мог не замечать этого раньше.

17

Савич проснулся не сразу.
Сон отступил, играя воображением. Чудилось, что он молод, крепок и строен и преследует по кустам кудрявую нимфу. Вот-вот он настигнет ее, пальцы уже дотронулись до атласной кожи. Нимфа оборачивается, совсем не страшась преследователя, даже улыбается и неожиданно для себя спотыкается о розовый куст, что позволяет Савичу дотянуться до ее плеч и охватить надежно, повелительно. Нимфа задыхается от беззвучного смеха, готова уже сдаться, и губы ее раскрываются для нежного поцелуя. Савич запутывает пальцы в густых кудрях нимфы и думает, на кого же похожа эта хозяйка сказочного леса? Ладно, потом разберемся, решает он и прижимает к себе трепещущее тело.
– Ай! – кричит нимфа пронзительно. – На помощь! Милиция!
И Савич немедленно проснулся.
Глаза его, открывшись, не сразу привыкли к рассветному полумраку в комнате и потому ему показалось, что сон продолжается, потому что в его сильных руках билась, как золотая рыбка, прекрасная нимфа. Только дело происходило не в лесу, а в его собственной постели, что было еще удивительней.
– Оставьте меня! – кричала прекрасная нимфа знакомым голосом.
Разумеется, Савич, будучи человеком воспитанным и мягким, прекратил обнимать нимфу и постарался сообразить, что же происходит.
– Хулиган! – кричала нимфа, путаясь в одеяле и стараясь соскочить с широкой постели.
И Савич понял – кричит и волнуется его собственная жена Ванда Казимировна, директор универмага, помолодевшая лет на сорок.
Его рука совершила короткое путешествие к собственной голове и обнаружила, что голова покрыта густыми встрепанными волосами. И другая рука метнулась к животу и обнаружила, что толстого, мягкого живота нет, а есть на том месте впадина.
И Савич сразу все вспомнил и осознал.
– Ванда, – сказал он, схватив нимфу за локоть и стараясь не допустить, чтобы она в одной ночной рубашке бежала за милицией. – Вандочка, это я, Никита. Мы с тобой стали молодыми.
Нимфа еще продолжала вырываться, сопротивляться, но сопротивление на глазах теряло силу, потому что Ванда Казимировна была женщиной быстрого решительного ума – иначе не удержишься на посту директора универмага.
Она оглянулась и присмотрелась к Никите.
Она узнала его.
Она протянула руку к зеркалу с ручкой, что лежало на тумбочке у кровати, и посмотрелась в него.
– Так, – сказала она медленно. – Значит, не врал старик.
Савич любовался ее гибким упругим плотным телом.
Именно эта девушка, уверенная в себе, яркая и властная, заставила его забыть скромную Елену…
– Так, – повторила Ванда Казимировна и изящным движением рыси, выходящей на охоту, она соскочила с кровати, пробежала, стуча босыми пятками, к окну и опустила плотную штору, что забыли опустить вчера, после волнений сумасшедшей ночи.
Стало почти совсем темно.
– Ты что? – спросил Савич. – Зачем?
– Никитушка, – послышался совсем близко страстный шепот, – мальчик мой.
Горячие руки нимфы обвили шею Савича, пылающее девичье тело прижалось к нему.
– Ну что ты… – сказал Савич, понимая, что сходит с ума от вспыхнувшей страсти. – Разве можно, так сразу…

18

Тщательно умытый холодной водой, с чищенными белыми зубами, в полосатых носках и свежей белой рубашке, шел Грубин по рассветным улицам Великого Гусляра и радовался прохладному воздуху, прозрачным облакам над рекой, гомону ранних птиц, скрипу телег, съезжавшихся на базар, и далекому гудку парохода.
Он не знал, куда и зачем идет. Он нес в себе секрет и радость, хотел поделиться ими с другими людьми, сделать нечто хорошее, что достойно отметило бы начало новой жизни.
Остановился у провала. Заглянул через загородку вглубь, в темноту, из которой возникла столь недавно его новая жизнь, и даже присвистнул, дивясь собственному везению. Не пошел бы Удалов в универмаг, не испугался бы одиночества, сидел бы Грубин сейчас дома и, ни о чем не подозревая, пилил бы себе «Песнь о вещем Олеге». Грубину даже гадко стало от мысли, что существуют люди, грабящие себя и человечество столь бездарным способом. И он пожалел на мгновение, что не выкинул заодно и микроскоп, но потом сообразил: микроскоп еще может пригодиться для дела. Для настоящего дела.
Окно во втором этаже было распахнуто, и на подоконнике среди горшков с цветами сидела элегантная сиамская кошка и умывалась.
– Милая, – сказал ей Грубин, – уж не Бакштин ли ты зверь?
Тут Грубина посетила мысль о том, что чудесное превращение произошло не только с ним одним. Ведь этой же ночью помолодели и его друг Удалов (а как же с его женой?), и Елена Сергеевна, и старуха Бакшт, которой он помог доплестись ночью до дома. И сзади, вспомнил он, семенила старая сиамская кошка. Теперь на подоконнике сидит молодая сиамская кошка, и также с разными глазами. Маловероятно, что в Великом Гусляре есть две сиамские кошки с разными глазами, тем более в одном доме.
– Кис-кис… – сказал Грубин. – А где твоя хозяюшка?
Кошка ничего не ответила.
Грубин поискал, чем бы привлечь внимание старухи. Уж очень его терзало любопытство: что с нею произошло за ночь, сколько лет ей удалось скинуть? А вдруг на нее и не подействовало? Грубину стало искренне жаль бабушку, находящуюся на пороге смерти.
Грубин подошел к стенду со вчерашней газетой, оторвал пол-листа, свернул в тугой комок и сильно запустил в открытое окно.
Кошка сиганула в ужасе с подоконника, задев горшок с настурциями, горшок свалился внутрь и произвел значительный шум.
– Ах! – вскрикнул кто-то в комнате.
Грубину стало неловко и захотелось убежать, и он сделал бы это, если бы в окне не показалась прелестная, сказочной красоты, девушка. Длинные волосы цвета воронова крыла спадали волнами на ее плечи, глаза были огромны и лучезарны, нос прям и короток, губы полны и смешливы.
– Ах! – сказала девушка, увидев, что с улицы на нее восторженно глазеет косматый молодой человек в белой рубашке. Она смущенно запахнула старенький халатик и вдруг захохотала звонко, не боясь разбудить всю улицу. – Глупец… – смеялась она. – Этот горшок простоял сто лет. Но мне его не жалко. Вы же Грубин. Поспешите ко мне в гости, и мы будем пить чай.
– Бегу, – сказал Грубин, сделал стойку на руках и на руках же пошел через улицу к двери, потому что у него были сильные руки и когда-то он имел первый разряд по гимнастике.
Милица угощала гостя солениями, коржиками, повидлами – кушаньями вкусными, домашними, старушечьими. Забывала, где что лежит, и смеялась над собой. Многолетние запахи комнаты умчались в открытое окно, будто только того и ждали.
В комнате было солнечно и прохладно.
– Сначала выкину всю эту рухлядь, – говорила Милица. – Вы мне поможете, Александр Евдокимович? Я давно собиралась, но, когда так стара и немощна, приходится мириться с вещами. Они с тобой старились и с тобой умрут. Теперь все иначе. Я неблагодарная, да?
– Почему же? – удивился Грубин. – У меня вообще никогда вещей не было. А это правда, что Степан Разин вас чуть не кинул в реку?
– Не помню. Только по рассказам Любезного друга. Я думаю, что не стал бы.
– Наверно, не хотел, – сказал Грубин, стесняясь в присутствии такой красавицы своей неприглядности и лохматого вида. – Его казаки заставили.
– Ревновали, – поддержала его Милица. Она, проходя по комнате, не забывала поглядеть в зеркало. Очень себе нравилась.
Грубин очистил ногтем застарелое пятно на брюках, отхлебнул крепкого кофе из старинной чашечки и заел коржиком. Есть он тоже стеснялся, но очень хотелось. Милица, как ящерка, за столом усидеть не могла. Она вскакивала, поправляла что-то в комнате, составляла на пол горшки с цветами, потом распахнула комод и вывалила на пол платья, салопы, пальто, платки. На минуту комнату окутал нафталиновый чад, но его быстро вытянуло на улицу.
– Это выкинуть и это выкинуть, из этого еще что-то можно сделать. А когда откроются газетные киоски, вы мне купите модный журнал?
– Конечно, хоть сейчас пойду, – сказал Грубин.
Грубина удивляло, что в Милице начисто нет прошлого. Будто она никогда не ходила в старухах. Сам он груз лет ощущал. Не сильно, но ощущал в душе. А Милица словно вчера родилась на свет.
– Я вам нравлюсь? – спросила она.
– Как? – Грубину давно никто не задавал таких вопросов.
– Я красивая? Я привлекательная женщина?
– Очень.
– Вы пейте кофе, я еще налью… Я за ширму пойду и примерю платье. Вы не возражаете?
Грубин не возражал. Он был в трансе, в загадочном сладком сне, в котором поят горячим кофе с коржиками.
Из-за ширмы Милица, роняя вещи и шурша материей, продолжала задавать вопросы:
– Александр Евдокимович, вы бывали в Москве?
– Вы меня Сашей зовите, – сказал Грубин. – А то неудобно.
– Очень мило, мне нравится этот современный стиль. А знаете, несмотря на то что мы с Александром Сергеевичем Пушкиным, поэтом, были очень близки, он всегда обращался ко мне по имени-отчеству. Интересно, правда? И вас тоже Сашей зовут.
Грубин мысленно проклял себя за невоспитанность. Даже не так поразился знакомству Милицы Федоровны, ибо знакомство было давним, и ничего удивительного при ее возрасте и красоте в этом не было.
– Надо будет, Милица Федоровна, – сказал он официальным, несколько обиженным голосом, – пойти к Елене Сергеевне. Посоветоваться.
– Правильно, Сашенька, – засмеялась серебряным голосом из-за ширмы Милица. – А вы меня будете называть Милой? Мне так больше нравится. Ведь мы живем в двадцатом веке.
– Конечно, – сказал Грубин. Он продолжал еще обижаться, и это было приятно – обижаться на столь красивую женщину.
– Я только кое-что подгоню по себе. Ничего не годится, ну ровным счетом ничего. Потом поедем.
– Чего уж ехать, – сказал Грубин. – Десять минут пешком.
– А вы, Сашенька, инженер?
– Почему вы так решили? У меня образования не хватает. Я в конторе работаю.
Грубин говорил неправду, но эта неправда относилась к прошлому. Он знал, что с сегодняшнего дня он уже не руководит точкой по сбору вторичною сырья. Он скорее инженер, чем старьевщик. Прошлое было его личным делом. Ведь Мила тоже была старухой-домохозяйкой. А это ушло.
Милица вышла из-за ширмы, неся на руках платье. Она разложила его на столе, оттеснив Грубина на самый край, достала ножницы и задумалась. Потом сказала:
– От моды я отстала. Придется будить Шурочку.
– Да, Шурочка, – вспомнил Грубин. – Она за вас обрадуется.

19

Грубин остановился за дверью Родионовых, позади Милицы. Та позвонила.
– Они рано встают. Я знаю, – сказала Милица.
– Вам кого? – спросила, открыв, женщина средних лет, чертами лица и голосом весьма схожая с Шурочкой, из тех женщин, что сохраняют стать и крепость тела на долгие годы и умеют рожать таких же крепких детей. Более того, отлично умеют с ними обращаться, не создавая лишнею шума, волнений и не опасаясь сквозняков.
За ней стояли двое парнишек, также схожих с Шурочкой чертами лица.
– Вы к Шурочке? – спросила женщина. – Из магазина?
– Здравствуйте, – сказала весело Милица. – Вы меня не узнаете?
– Может, видела, – согласилась Шурочкина мать. – Заходите, чего в коридоре стоять. Шурка вчера под утро прибежала. Я на нее сердитая.
– Спасибо. Мы на минутку, – сказала Милица. Ей было радостно, что ее не узнали.
– Ваша дочь здорова? – спросил из полутьмы коридора Грубин.
– А что с ней станется? Шура! К тебе пришли!
Женщина уплыла по коридору, и за ней, как утята, зашлепали Шурочкины братья.
– Она меня не узнала! – сказала торжественно Милица Федоровна. – А я только позавчера у нее соль занимала.
Шурочка, заспанная, сердитая после домашнего выговора, выглянула в коридор, приняла при плохом освещении Милицу за одну из подруг и спросила:
– Ты чего ни свет ни заря? Я еще не проснулась.
– Не узнала, – сказала Милица. – И мама твоя не узнала. А его узнаешь? Пойдите сюда, Сашенька.
Грубин неловко ухмыльнулся и переступил раза два длинными ногами.
– Мамочки мои родные! – ахнула Шурочка. – Товарищ Грубин! Неужели в самом деле подействовало?
– Как видите, – сказал Грубин и повернулся, медленно и нескладно, как у портного.
– А как остальные?
Шурочка говорила с Грубиным, а на Милицу даже не смотрела.
– Остальные? – Грубин хихикнул и подмигнул Милице. – Про всех не скажу, а вот одна твоя знакомая рядом стоит.
– Какая знакомая?
Шурочка наморщила лоб, поправила челку, приглядывалась пристально к Милице. Но все равно угадать не смогла.
– То ли меня разыгрываете, то ли я совсем дурой стала, – сказала она.
– Я твоя соседка, Бакшт, – прошептала Милица. – И ты мне нужна. Как сверстница.
– Ой, мамочки! – сказала Шурочка. – Этого быть не может, я сейчас умру, если вы меня не разыгрываете.
– Полно, душечка, – сказала Милица. – У меня на стенке висят акварели. Я там очень похожа. Пошли, время не ждет. Надо уходить, а я без платья. Не в салопе же мне ходить по улицам. Мне придется сообразить что-нибудь из обносков.
– Чудеса, да и только, – говорила Шурочка. – Пойдемте на свет.
Тут она от волнения совсем перестала выговаривать знаки препинания.
– Мы сейчас у меня какое-нибудь платье возьмем, – сказала она, входя в комнату с Бакшт и подводя ее к окну, чтобы разглядеть получше. – Конечно это вы и я отсюда вижу что на акварели это тоже вы, но с товарищем Грубиным меньше изменений теперь наука сделает громадный шаг вперед и стариков вообще не будет, а с платьем мы что-нибудь придумаем мое возьмете вы тут подождите, а я утащу одно наверно подойдет чего возиться только чтобы мама не увидела…
И Шурочка испарилась, исчезла, только слова ее еще витали несколько секунд в комнате.
– Ну вот, – сказала Милица. – Разве она не прелесть?
– Вы обе прелесть, – сказал Грубин, смутился и подошел к окну.
Он вдруг вспомнил, что Мила как-никак персидская княжна и была знакома с Александром Сергеевичем Пушкиным.

20

Савич сидел за столом, слушая как щебечет Ванда.
Он уже все осознал и готов был себя убить. И Ванду, разумеется, тоже.
Не прожив и часа молодым, он уже изменил Елене вновь. И снова с Вандой. Как же это могло случиться? Он же специально пил зелье для того, чтобы жизнь пошла по иному пути.
– Никитушка, – Ванда подкралась сзади и поцеловала его в затылок, – я так соскучилась по твоим кудрям, лет тридцать их не видала. Тебе кофе со сливками?
– Все равно, – сказал Савич.
– Сейчас гренки будут готовы. Ах ты мой донжуанчик! А я просыпаюсь – в кровати насильник. С ума можно сойти. А никому не расскажешь. Вот бы покойная мама смеялась!
Ванда носилась по комнате легко, как настоящая нимфа. Правда, теперь Савич уже понимал, что для нимфы она слишком крепка телом и широка в бедрах. Впрочем, кто их видел, этих нимф?
– Пей, мой мальчик, – чашка кофе исходила ароматным паром, гренки были золотыми и на них еще пузырилось масло. – Колбаски порезать?
«Какой нежной она может быть, – подумал Савич. – А я уже и забыл. Надо отдать Ванде должное, она меня любит. А какой стала Елена? Может, еще не поздно? Я ничего ей не скажу. В конце концов ничего не произошло. Мы с Вандой официально расписаны, и она имеет право на супружеские отношения».
Оправдание было неубедительным.
Ванда уселась напротив, в халатике, волосы чернокрылой сумятицей над белым лбом, глаза сверкают, щеки розовые, словно намазаны румянами. И такая в ней была сила здоровья, такая бездна энергии… глаза ее вдруг затуманились, грудь высоко поднялась, и голос стал низким и страстным.
– Мальчик мой, – произнесла она. – Иди ко мне…
«Съест, – подумал Савич, – ей только дай волю, она съест.
А в моем возрасте это опасно для сердца. В каком возрасте? Что я несу?»
– Пора идти, – сказал Савич, стараясь не глядеть в глаза жены.
– Куда идти?
– К Елене Сергеевне, – сказал Савич. – Ведь мы не одни были. С другими тоже произошло.
– А какое нам дело до других? – Ванда обежала стол, наклонилась над Савичем, губами щекотала ухо.
– Ванда, не сходи с ума, – сказал Савич. Так бы он сорок лет назад не сказал. Не имел жизненного опыта. – Мы с тобой в коллективе. В любую минуту они могут прийти сюда, чтобы проверить.
Ванда выпрямилась.
– Ой, Никитушка, – сказала она. – Ты что имеешь в виду?
– Ты же понимаешь – надо осознать.
– Осознаю. К Елене спешишь?
– При чем тут Елена?
– А при том. Что, я не видела, как ты на нее вчера вечером глядел? Думал, я старой останусь, а вы с ней молоденькими – и сразу любовь закрутите. Что, разве не так? Я ваши шашни сразу раскусила.
– У меня таких мыслей и в помине не было.
Но слова эти прозвучали неубедительно, Савич был как школьник, отрицающий перед мамой очевидное прегрешение.
Ванда криво усмехнулась. Полные розовые губки сложились в презрительную гримасу.
– А я уж решила… я уж думала, что ты меня увидел и понял.
– Понял?
– Понял, что тебе от меня никуда не деться. Тогда я тебя почти не знала – девчонкой была. А сейчас я тебя как облупленного знаю. Не решишься ты ни на что. Даже если она красивее, чем раньше, стала.
– А чего я испугаюсь?
– Всего. Общественности. Моих когтей. Ответственности – всего испугаешься, мой зайчик.
– Ванда, ты забываешься, – Савич тоже поднялся – ему неудобно было спорить сидя. – Ты позволяешь себе инсинуации. Мы с тобой скоро сорок лет женаты, и я ни разу не давал тебе повода…
– Помолчи. Это я не давала тебе дать повод. И контроль над тобой стоил мне нервов и усилий. Каждую девочку в аптеке под контролем держала!
– Я и не подозревал, что ты так низко пала.
– Почему же низко? Я семью берегла. Я ведь тоже могла бы другого найти, получше тебя. Но я – человек твердый. Нашла – держу. Мужья, мой милый, на дороге не валяются. Их надо хранить и беречь. Даже таких паршивеньких, как ты…
– Ванда!
Слова жены были обидны. Но Савич со всем своим многолетним опытом общения с Вандой вдруг понял, что дальнейшая перепалка не в его пользу. Он может услышать о себе совсем неприятные слова – а кому это хочется слышать?
– В сущности, мы ничего с тобой не знаем, – сказал он. – Возможно, средство подействовало только на нас. А остальные остались…
– Вряд ли, – сказала Ванда, но такая версия ей понравилась.
Она тут же направилась к шкафу одеваться.
– Это было бы смешно, – сказала Ванда, доставая платье.
– Да, это было бы смешно, – невесело повторил Савич, глядя, как жена надевает платье.
Платье было безнадежно, невероятно велико. Но Ванда не сразу заметила это, а, подойдя к трюмо, стала примерять рыжий парик, который обычно носила, чтобы прикрыть поредевшие и поседевшие волосы. Парик никак не влезал на пышные молодые волосы, и Савич спросил:
– Ванда, зачем ты это делаешь?
– Что делаю?
– Тебе парик не нужен. У тебя теперь свои волосы лучше.
– Ага, – сказала Ванда рассеянно, продолжая натягивать парик.
– Чепуха какая-то, – сказал Савич. – Свою красоту прятать.
– Не красоту, – ответила Ванда. – Красота при мне останется.
Савич тоже достал свой костюм и стал думать, как его подогнать – он ведь на человека вдвое более толстого.
Ванда кинула на мужа взгляд и расхохоталась.
– Мы тебе, Никитушка, джинсы купим, – сказала она.
– А пока?
– Пока? – Но Ванда уже смотрела в зеркало, рассуждая, что делать с ее платьем. Потом сказала: – Может, тебе подушку подложить?

21

Уже собирались уходить, как Милица ахнула: – Самое главное забыла!
Она вытащила из комода шкатулку, вытрясла из нее на стол всякую старую дребедень, среди дребедени отыскался толстый медный ключ.
– Сейчас будет сюрприз, – сказала она. – Господа, прошу следовать за мной.
Они пересекли двор и остановились перед вросшим в землю покосившимся сараем, почти скрытым за кустами сирени.
– Сашенька, – сказала Милица. – Откройте дверь. Я думаю, вам это будет очень интересно.
Грубин потрогал тяжелый ржавый замок. Замок лениво качнулся.
– Его давно не открывали? – спросил он.
– Как-то я сюда заглядывала, – сказала Милица. – После революции. Не помню уж зачем.
Ключ с трудом влез в скважину. Грубин нажал посильнее. Ключ повернулся.
– Не ожидал, – сказал Саша, вынимая дужку.
– Но он же был смазан, – сказала Милица.
– А что там? – не выдержала Шурочка.
– Идите, – сказала Милица. – Я надеюсь, что все в порядке.
Саша Грубин шагнул внутрь. Поднялась пыль, закружилась в солнечных лучах. Темные углы сарая были завалены мешками и ящиками. Середину занимало нечто большое, как автомобильный контейнер, покрытое серым брезентом.
– Смелее, Саша, – сказала Милица. – Я себя чувствую дедом-морозом.
Брезент оказался легким, сухим. Он послушно сполз с невероятного сооружения – белого, с красными кожаными сиденьями автомобиля. Большие, на спицах, колеса, схожие с велосипедными, несли грациозное, созданное с полным презрением к аэродинамике, но с оглядкой на карету тело машины. Множество чуть потускневших бронзовых и позолоченных деталей придавали машине совсем уж неправдоподобное ощущение старинного канделябра.
– Ой! – Шурочка прижала руки к груди. – Что это такое?
– Мой последний супруг, – сообщила Милица, – присяжный поверенный Бакшт, выписал мне это из Парижа. А полицейский исправник страшно возражал, потому что все свиньи и обыватели боялись. Даже у губернатора такого не было.
– Она бензиновая? – спросил Грубин, не в силах оторвать взора от совершенства нелепых линий этого мастодонта автомобильной истории.
– Нет, – сказала Милица. – Вы видите этот котел? Он паровой. А сюда нужно класть дрова. У меня они есть, вон в том углу.
– Паровоз? – спросила Шурочка.
– И вы думаете, что она поедет? – спросил Грубин. – Она не поедет.
Ему очень хотелось, чтобы машина поехала.
– Сашенька, я пригласила вас сюда, – сказала Милица, – именно потому, что вы единственный талант из моих знакомых. Я не ошибаюсь в людях.
– Да, Саша, – поддержала Милицу Шурочка, – у Милицы Федоровны большой жизненный опыт.
– Глупенькая, – сказала прекрасная персидская княжна, – при чем здесь жизненный опыт? Разве хоть одну женщину любили за жизненный опыт?
– Но ведь любовь – это не главное?
– Милая моя девочка, вы еще слишком мало прожили, чтобы так говорить. Сначала столкнитесь с любовью по-настоящему, а потом делайте выводы. Я убеждена, что лет через сто вы меня поймете. – И Милица рассмеялась, словно зазвенели колокольчики.
Грубин даже задохнулся от этого серебряного смеха.
– Трудитесь, Саша, – сказала, отсмеявшись, Милица.
И Грубин продолжал трудиться. Он выяснил, как работает машина, загрузил котел, положил под него хорошо просохшие за сто лет поленца, разжег их, залил котел водой. Вскоре из высокой медной позолоченной трубы пыхнуло дымом, и еще через несколько минут, старая, но совсем не состарившаяся паровая машина господина Бакшта медленно выехала из сарая. Девушки принялись протирать тряпками ее металлические части.
В багажном отделении Милица обнаружила черный цилиндр, который водрузила на голову Грубину, и деревянный ящик с дуэльными пистолетами, хищными и красивыми, как пантеры.
– Спрячьте их, – испугалась Шурочка. – А то они выстрелят.
– Они слишком стары, чтобы стрелять, – сказала Милица. – К тому же мой муж их никогда не заряжал.
– Вы не знаете, – сказала Шурочка. – Если в первом действии на стене висит ружье, то в четвертом оно обязательно выстрелит.
– Ах, помню, – улыбнулась Милица. – Мне об этом говорил Чехов.
И Шурочка совсем не удивилась.

22

Елена Сергеевна убрала за ухо светлую прядь, прищурилась и отсыпала в кастрюлю ровно полстакана манки из синей квадратной банки с надписью «Сахар». Молоко вздыбилось, будто крупа жестоко обожгла его. Но Елена Сергеевна успела взболтнуть кашу серебряной ложкой, которую держала наготове.
Движения были вчерашними, привычными, и любопытно было глядеть на собственные руки. Они были знакомыми и чужими.
– Не нужна мне твоя каша, – сказал по привычке Ваня. – Ты посолить забыла, баба.
– А я и в самом деле забыла посолить, – засмеялась Елена Сергеевна.
В дверь постучали. Вошел незнакомый молодой человек большого роста. Он наполнял пиджак так туго, что в рукавах прорисовывались бицепсы и пуговицы с трудом удерживались в петлях.
– Простите, – сказал он знакомым глуховатым голосом. – Извините великодушно. У вас незаперто, и я себе позволил вторгнуться. Утро доброе.
Он по-хозяйски присел за стол, отодвинул масленку и сказал:
– Чайку бы, Елена.
Елене Сергеевне пришлось несколько минут вглядываться в лицо гостя, прежде чем она догадалась, что это Алмаз Битый.
– Угадала? – спросил Алмаз. (Он где-то раздобыл новые полуботинки и джинсы.) – Как сказал, так и вышло. Проснулась и себя не узнала. И хороша, ей-богу, хороша. Не так хороша, как моя Милица, но пригожа. Теперь замуж тебя отдадим.
– Не шутите, – сказала Елена Сергеевна, указывая на замершего в изумлении Ваню. – В моем возрасте…
Алмаз засмеялся.
На улице послышался странный рокот. Заскрипели тормоза, закрякал клаксон.
– Есть кто живой? – спросила, заглядывая в окно, чернокудрая красавица. – Ой, да вас не узнать! Мы к вам в гости. И на автомобиле.

23

– Вот и Милица! – сказал Алмаз, легко поднимаясь из-за стола. – Я же говорил, что хороша. Правда, Елена?
Елена не ответила. Среди вошедших увидала молодого Савича, и было это еще невероятнее собственной молодости. Будто уходил Никитка всего на неделю, не больше, была пустая размолвка и кончилась.
Вокруг, как на школьном балу, мелькали и дергались смеющиеся лица. Ванда хохотала громче других, притопывала, будто хотела пойти в пляс.
Грубин схватил Елену за руку, показывал другим как свою невесту, уговаривал Шурочку познакомиться с бывшей учительницей, а Шурочка конфузилась, потому что знала – прочие куда старше ее и солиднее, просто сейчас притворяются равными ее возрасту.
Савич замер в углу, пялил глаза и шевелил губами, словно повторял: «Средь шумного бала, случайно…» И когда Алмаз, подойдя к Елене, положил ей руку на плечо, Никита сморщился, как от зубной боли.
Елена заметила и улыбнулась.
– Я тебя, Лена, такой отлично помню, – сказала Ванда.
– И я тебя, – согласилась Елена. И подумала, что у Ванды склонность к полноте.
«Пройдет несколько лет – растолстеет, расплывется, станет сварливой… Ну и чепуха в голову лезет, – оборвала себя Елена. – Она же теперь все знает, будет следить за собой».
– Я тебе чай помогу поставить. Буду за мужика в доме, – сказал Алмаз.
– Хорошо, – согласилась Елена. Мелькнуло желание, чтобы вызвался помочь ей Савич.
Никита и вправду сделал движение к ней, но тут же кинул взгляд на Ванду, остался. Привычки, приобретенные за тридцать лет, были сильнее воспоминаний.
«Ну и бог с тобой, – подумала Елена, выходя в сени. – Всегда ты был тряпкой и, сколько ни дай тебе жизней, тряпкой и останешься. И не нужен ты мне. Просто удивилась в первую минуту, как увидела».
Ваня помогал Елене с Алмазом разжечь самовар, задавал вопросы, почему все сегодня такие молодые и веселые.
Алмаз удивлялся, как ребенок всех узнал. Даже в прекрасной персидской княжне – старуху Милицу. Алмаз нравился Ване своими сказочными размерами и серьезным к нему, Ване, отношением.
Вежливо постучался и вошел в дом Миша Стендаль. Он был приглажен, респектабелен и немного похож на молодого Грибоедова, пришедшего просить руку княжны Чавчавадзе.
– Елена Сергеевна дома? – спросил он Елену Сергеевну.
Ваня восхитился невежеством гостя, ткнул пальцем бабушку в бедро и сказал:
– Дурак, бабу не узнал.
– Сенсация, – сказал тихо Стендаль. – Сенсация века.
Он схватился за переносицу, будто хотел снять грибоедовское пенсне.
– Ох-хо! – рявкнул Алмаз. – Разве это сенсация? Вот в той комнате сенсация!
Стендаль поглядел на Алмаза, как на отца Нины Чавчавадзе, давшего согласие на брак дочери с русским драматургом.
– И вы тоже? – спросил он.
– И я тоже. Иди-иди. И Шурочка там.
– А я камеру не взял, – сказал Стендаль. – Вам уже сколько лет?
– Шура! – гаркнул Алмаз. – К тебе молодой человек!
Миша отступил к двери и приоткрыл ее. И сразу в кухню ворвался разноцветный водопад звуков. Мишу встретили, как запоздавшего дорогого гостя на вечере встречи однокашников.
– Молодой человек! Молодой человек! – хохотала Милица. – Маска, я тебя знаю, теперь угадай, кто я.
– Покормить нас надо, – сказал Алмаз, прикрывая дверь за Мишей. – Такая орава… Картошка у тебя, Елена, есть?
– Сейчас принесу, – сказала Елена.
– Я сам, – сказал Алмаз. – Во мне сила играет.
Он достал из чулана мешок и выжал его раза три как гирю, отчего Ваня зашелся в восторге.
Алмаз заглянул в большую комнату, прервал на минутку веселье, сказав:
– Михаил, возьми вот десятку и сходи, будь ласков, в магазин. Купишь колбасы и так далее к чаю. Остальным вроде бы не стоит излишне по улицам бродить. Чтобы без этой, без сенсации.
– Я с тобой пойду, – сказала Шурочка. – Ты чего-нибудь не того купишь. Мужчины всегда не то покупают.
Грубин протянул Мише еще одну десятку.
– Щедрее покупай, – сказал он. – Белую головку, может, возьмешь. Все-таки праздник.
– Ни в коем случае, – сказала Шурочка. – Я уж прослежу, чтобы без этого.
В голосе ее прозвучали сухие, наверно подслушанные неоднократно материнские интонации.
– Возьмите шампанского, – сказала Елена Сергеевна.
– У меня есть деньги, – сказал Миша Грубину. – Не надо.
Шурочка с Мишей ушли, забрав все хозяйственные сумки, что нашлись в доме. Алмаз очистил картошку споро и привычно.
– Где вы так научились? – спросила Елена Сергеевна. – В армии?
– У меня была трудная жизнь, – сказал Алмаз. – Как-нибудь расскажу. Где только я картошку не чистил.
Елене Сергеевне показалось, что за дверью засмеялся Савич.
Дверь на улицу была полуоткрыта. Шурочка с Милицей, убегая, не захлопнули. В щель проникали солнечные лучи, косым прямоугольником ложились на пол, и Елена отчетливо видела каждую щербинку на половицах.
Залетевшая с улицы оса кружилась, поблескивая крыльями, у самой двери, будто решала, углубиться ли ей в полутьму кухни или не стоит.
Вдруг оса взмыла вверх и пропала. Ее испугало движение за дверью. Освещенный прямоугольник на полу расширился, и солнце добралось до ног Елены.
В двери обозначился маленький силуэт. Против солнца никак не разглядишь, кто это пришел. Елена Сергеевна решила было, что кто-то из соседских детей, хотела подойти и не пустить в дом – ведь не было еще договорено, как вести себя.
Маленькая фигурка решительно шагнула от двери внутрь, солнце зазолотило на миг светлый мальчишеский хохолок на затылке. Ребенок сделал еще шаг и, вдруг размахнувшись, по-футбольному наподдал ногой в большом башмаке ведро с чищеной картошкой. Ведро опрокинулось. Наводнением хлынула по полу вода, утекая в щели. Картофелины покатились по углам.
– Как я тебе сейчас! – сказал угрожающе Ваня.
Но вошедший мальчик его не слушал. Он бегал по кухне и давил башмаками картофелины. Те с хрустом и скрипом лопались, превращались в белую кашу. Мальчик при этом озлобленно плакал, и, когда он попадал под солнечный луч, уши его малиновели.
– Кто отвечать будет? – вскрикивал мальчик, пытаясь говорить басом. – Кто отвечать будет?
Алмаз медленно поднялся во весь свой двухметровый рост, не спеша, точно и ловко протянул руку, взял ребенка за шиворот, поднял повыше и поднес к свету. Ребенок сучил башмаками и монотонно визжал.
– Поди-ка сюда, Елена, – сказал Алмаз, поворачивая пальцем свободной руки личико мальчика к солнцу. – Присмотрись.
Мальчик зашелся от плача, из широко открытого рта выскакивали отдельные невнятные, скорбные звуки, и розовый язык мелко бился о зубы.
– Узнаешь? – спросил Алмаз. И когда Елена отрицательно покачала головой, сказал: – Прямо скандал получается. То ли я дозу не рассчитал, то ли организм у него особенный.
– Это Удалов? – спросила Елена, начиная угадывать в белобрысой головке тугое, щекастое мужское лицо.
– А кто отвечать будет? – спросил мальчик, вертясь в руке Алмаза.
– Вы – Корнелий? – спросила Елена, и вдруг ей стало смешно. Чтобы не рассмеяться некстати над человеческим горем, она закашлялась, прикрыла рукой лицо.
– Не узнаете? – плакал мальчик. – Меня теперь мать родная не узнает. Отпусти на пол, а то получишь! Кто отвечать будет? Я в милицию пойду!
Гнев мальчика был не страшен – уж очень тонка шея и велики полупрозрачные под солнцем уши.
– Грубин! – крикнул Алмаз. – Где твой гроссбух? Записать надо.
– Это жестоко, Алмаз Федотович, – сказала Елена.
Грубин уже вошел. Стоял сзади. Вслед за ним, не согнав еще улыбок с лиц, вбежали остальные. И Удалов взрыдал, увидев, насколько молоды и здоровы все они.
– Не повезло Корнелию, – сказал Грубин.
Когда Корнелий говорил, что пойдет в милицию, угроза его не была пустой. В милицию он уже ходил.

24

Удалов проснулся оттого, что в глаз попал солнечный луч, проник сквозь сомкнутое веко, вселил тревогу и беспокойство.
Он открыл глаза и некоторое время лежал недвижно, глядел в требующий побелки потолок, пытался сообразить, где он, что с ним. Потом, будто кинолента прокрутилась назад, вспомнил прошлое – от прихода к Елене Сергеевне, к ссоре с женой, рассказу старика и злосчастному провалу.
Он повернулся на бок, раскладушка скрипнула, зашаталась.
В углу, у кафельной печи, на маленькой кровати посапывал мальчик Ваня.
Удалов приподнял загипсованную руку, и, к его удивлению, гипс легко слетел с нее и упал на пол.
Рука была маленькой. Тонкой! Детской! Немощной!
Сначала это показалось сном. Удалов зажмурился и приоткрыл глаза снова, медленно, уговаривая себя не верить снам. Рука была на месте, такая же маленькая.
Удалов спрыгнул на пол, еле удержался на ногах. Со стороны могло показаться – он исполняет дикий танец: подносит к глазам и бросает в стороны руки и ноги, ощупывает конечности и тело и притом беззвучно завывает.
На самом деле Удалову было не до танцев, – таким странным и нервным способом он осознавал трагедию, происшедшую с ним за ночь по вине старика и прочей компании.
Ваня забормотал во сне, и Корнелий в ужасе замер на одной ноге. Удаловым внезапно завладел страх, желание вырваться из замкнутого пространства, где его могут увидеть, удивиться, обнаружить вместо солидного мужчины белобрысого мальчика лет восьми. Разобраться можно будет после…
Детскому неразвитому тельцу было зябко в спадающей с плеч майке и пижамных штанах, которые приходилось придерживать рукой, чтобы не потерять.
Удалов выгреб из-под кровати ботинки и утопил в них ноги. Ботинки были не в подъем тяжелы, и пришлось обмотать концы шнурков под коленками. Хуже всего с полосатыми штанами. Подгибай их не подгибай – они слишком обширны и смешны…
Чувство полного одиночества в этом мире овладело Корнелием.
Вновь зашебаршился в постельке Ваня. За стеной вздохнула во сне Кастельская.
Удалов подставил стул к окну, переполз на животе подоконник и ухнул в бурьян под окном…
Удалов долго и бесцельно брел по пустым, прохладным рассветным улицам Гусляра. Когда его обгоняли грузовики или автобусы, прижимался к заборам, нырял в подъезды, калитки. Особо избегал пешеходов. Мысли были туманными, злыми и неконкретными. Надо было кого-то привлечь, чтобы кто-то ответил и прекратил издевательство.
Наконец Удалов укрылся в сквере у церкви Параскевы Пятницы, в которой помещался районный архив. Он отдышался. Он сидел под кустами, не видный с улицы, и старался продумать образ действий. Проснувшиеся с солнцем трудолюбивые насекомые жужжали над ним и доверчиво садились на плечи и голову. Которых мог, Удалов давил. И думал.
Низко пролетел рейсовый АН-2 на Вологду. Проехала с базара плохо смазанная телега – в мешках шевелились, повизгивали поросята.
Удалов думал. Можно было вернуться к Елене Сергеевне и пригрозить разоблачением. А вдруг они откажутся его признать? Было ли все подстроено? А если так, то зачем? Значит, был подстроен и провал? С далеко идущими целями? А может, все это – часть громадного заговора с участием марсиан? Началось с Удалова, а там начнут превращать в детей районных и даже областных работников, может, доберутся и до центральных органов? Если пригрозить разоблачением, они отрекутся или даже уничтожат нежелательного свидетеля. Кто будет разыскивать мальчика, у которого нет родителей и прописки? Ведь жена Ксения откажется угадать в нем супруга. Может, все же побежать в милицию? В таком виде?.. Вопросов было много, а ответов на них пока не было.
Удалов прихлопнул подлетевшую близко пчелу, и та перед смертью успела вогнать в ладонь жало. Ладонь распухла. Боль, передвигаясь по нервным волоконцам, достигла мозга и превратилась на пути в слепой гнев. Гнев лишил возможности рассуждать и привел к решению неразумному: срочно сообщить куда следует, ударить в набат. Тогда они попляшут! У Удалова отняли самое дорогое – тело, которое придется нагуливать много лет, проходя унизительные и тоскливые ступеньки отрочества и юности.
Удалов резко поднялся, и пижамные штаны спали на землю. Он наклонился, чтобы подобрать их, и увидел, что по дорожке, совсем рядом, идет мальчик его же возраста, с оттопыренными ушами и кнопочным носом. На мальчике были синие штанишки до колен на синих помочах, в руках сачок для ловли насекомых. Мальчик был удивительно знаком.
Мальчик был Максимкой, родным сыном Корнелия Удалова.
– Максим! – сказал Удалов властно. – Поди-ка сюда.
Голос предал Удалова – он был не властным. Он был тонким.
Максимка удивился и остановился.
– Поди сюда, – повторил Удалов-старший.
Мальчик не видел отца за кустами, но в зовущем голосе звучали взрослые интонации, которых он не посмел ослушаться. Оробев, Максимка сделал шаг к кустам.
Удалов вытянул руку навстречу сыну, ухватился за торчащий конец сачка и, перебирая руками по древку (ладонь болела и саднила), приблизился к мальчику, будто взобрался по канату.
– Ты чего здесь в такую рань делаешь? – спросил он, лишив сына возможности убежать.
– Бабочек ловить пошел, – сказал Максимка.
Если бы при этой сцене присутствовал сторонний наблюдатель, могущий при этом воспарить в воздухе, он увидел бы, как схожи дети, держащиеся за концы сачка. Но наблюдателей не было.
– А мать где?
В душе Удалова проснулись семейные чувства. В воздухе ему чудился аромат утреннего кофе и шипение яичницы.
– Мать плачет, – сказал просто Максимка. – У нас отец сбежал.
– Да, – сказал Удалов. И тут только осознал, что сын его не принимает за отца, беседует как с однолеткой. И вообще нет больше прежнего Удалова. Есть ничей ребенок. И вновь вскипел гнев. И ради удовлетворения его приходилось жертвовать сыном. – Снимай штаны, – сказал он мальчику.
Не поддерживаемые более пижамные штаны Удалова опять упали, и он стоял перед пойманным сыном в длинной майке, подобной сарафану или ночной рубашке.
– Уйди, – сказал мальчик нерешительно своему двойнику. Его еще никогда не грабили, и он не знал, что полагается говорить в таких случаях.
Удалов-старший вздохнул и ударил сына по носу остреньким жестким кулачком. Нос сразу покраснел, увеличился в размере, и капля крови упала на белую рубашку.
– А я как же? – спросил мальчик, который понял, что штанишки придется отдать.
– Мои возьмешь, – сказал Удалов, показывая себе под ноги, – Они большие. И трусы снимай.
– Без трусов нельзя, – сказал мальчик.
– Еще захотел? Забыл, как тебе от меня позавчера попало?
Максимка удивился. Позавчера ему ни от кого, кроме отца, не попадало.
Белая рубашка доставала Максимке только до пупа, и он прикрылся поднятыми с земли, свернутыми в узел пижамными брюками.
– Из этих брюк мы тебе три пары сделаем, – сказал подобревший Удалов, натягивая синие штанишки. – А теперь беги. И скажи Ксении, чтобы не беспокоилась. Я вернусь. Ясно?
– Ясно, – сказал Максим, который ничего не понял.
Прикрываясь спереди пижамными штанами, он побежал по улице, и его беленькие ягодицы жалобно вздрагивали на бегу, вызывая в отце горькое сиротливое чувство.

25

Дежурный лейтенант посмотрел на женщину. Она робко облокотилась о деревянный шаткий барьер. Слезы оставили на щеках искрящиеся под солнечным светом соляные дорожки.
– Сына у меня ограбили, – сказала она. – Только что. И муж скрылся. Удалов. Из ремконторы. Среди бела дня, в сквере.
– Разберемся, – сказал лейтенант. – Только попрошу по порядку.
– У него рука сломанная, в гипсе, – сказала женщина.
Она смотрела на лейтенанта требовательно. По соляным руслам струились ручейки слез.
– У кого? – спросил лейтенант.
– У Корнелия. Вот фотокарточка. Я принесла.
Женщина протянула лейтенанту фотографию – любительскую, серую. Там угадывалась она сама в центре. Потом был полный невыразительный мужчина и мальчик, похожий на него.
– Среди бела дня, – продолжала женщина. – Я как раз к вам собралась, соседи посоветовали. А тут прибегает Максимка, без штанов. Синие такие были, на штрипках…
Женщина широким движением сеятеля выбросила на барьер светлые в полоску пижамные штаны.
Лейтенант посмотрел на нее как обреченный…
– Может, напишете? – спросил он. – Все по порядку. Где, кто, что, у кого отнял, кто куда сбежал, – только по порядку и не волнуйтесь.
Говоря так, лейтенант подошел к графину с кипяченой водой, налил воды в граненый стакан, дал ей напиться.
Женщина пила, изливая выпитое слезами, писать отказывалась и все норовила рассказать лейтенанту яркие детали, упуская целое, ибо целое ей было уже известно.
Минут через десять лейтенант наконец понял, что два трагических события в жизни семьи Удаловых между собой не связаны. Муж пропал вечером, вернее ночью; пришел из больницы, сослался на командировку и исчез в пижаме. Сына ограбили утром, только что, в скверике у Параскевы Пятницы, и ограбление было совершено малолетним преступником.
Разобравшись, лейтенант позвонил в больницу.
– Больной Удалов на излечении находится? – спросил он.
Подождал ответа, поблагодарил. Потом подумал и задал еще вопрос:
– А вы его выписывать не собирались?.. Ах так. Ночью? В двадцать три? Ясно.
Потом обратился к Удаловой.
– Правильно говорите, гражданка, – сказал он ей. – Ушел ваш супруг из больницы. В неизвестном направлении. Медперсонал предполагал, что домой. А вы думаете, что нет?
– Так и думаю, – сказала Удалова. – И еще сына ограбили. Оставили пижаму.
Лейтенант разложил пижамные штаны на столе.
– От взрослого человека, – сказал он. – А вы говорите – ребенок.
– Я и сама не понимаю, – согласилась Удалова. – И мальчик такой правдивый. Тихий. Смирный. И штаны со штрипками были. Синие. Вот как на этом.
Гражданка Удалова показала на мальчика в синих штанишках, вошедшего тем временем в помещение милиции и робко отпрянувшего к двери при виде Удаловой.
Ксения не узнала своего мужа. Не узнала она и штанов, принадлежавших ранее Максиму, ибо они пришлись Корнелию в самый раз.
– Так вы свою жалобу напишете? – спросил лейтенант.
– Напишу. Все как есть напишу, – сказала Ксения. – Только домой сбегаю и там напишу. Кормить сына надо.
При таком свидетельстве заботы жены о доме Корнелию захотелось плакать слезами раскаяния, но он удержался – не смел обратить на себя внимание.
– Тебе чего, мальчик? – спросил лейтенант, когда Удалова ушла писать заявление и кормить сына.
Удалов, почесывая ладонь, подошел к барьеру. Голова его белым курганчиком возвышалась над деревянными перилами, и ему пришлось встать на цыпочки, чтобы начать разговор с дежурным.
– Не тебе, а вам, – поправил Удалов. Когда себя не видел, как-то забывал о своих истинных размерах.
– Ну, вам, – не стал спорить лейтенант. – Говори, пацан.
– Дело государственной важности, – сказал Удалов и оробел.
– Молодец, – сказал лейтенант. – Хорошо, когда дети о большом думают. Погляди, старшина, мы в его возрасте только футболом интересовались.
Старшина, сидевший в другом углу, согласился.
– Я поближе хочу, – сказал Удалов. – За барьер.
– Заходи, садись, – сказал лейтенант. – И начинай, а то у меня дежурство кончается. Домой пора. Жена ждет, понимаешь?
Удалов это понимал. И кивнул головой сокрушенно.
Мальчик в слишком больших башмаках, завязанных, чтобы не упали, под коленками шнурками, вскарабкался на стул.
Лейтенант смотрел на мальчика с сочувствием. У него детей не было, но он их любил. И хоть дело мальчика касалось какой-нибудь малой несправедливости, обижать его лейтенант не хотел и слушал, как взрослого.
– Существует заговор! – сказал Удалов. – Я еще не знаю, кто его финансирует. Но может оказаться, что и не марсиане.
– Во дает! – Старшина поднялся со стула и подошел поближе.
– Шпиона видел? – ласково спросил лейтенант.
– Да вы послушайте! – воскликнул мальчик, и глаза его увлажнились. – Говорю, заговор. Я сам тому доказательство.
Лейтенант незаметно подмигнул старшине, но мальчик заметил это и сказал строго:
– Попрошу без подмигиваний, товарищ лейтенант. Они сейчас обсуждают дальнейшие планы. Со мной разделались, а что дальше, страшно подумать. Возможно, на очереди руководящие работники в районе и области.
– Во дает! – сказал старшина совсем тихо. Он подумал, что жизнь ускоряет темпы и если следить за прессой, то увидишь, что в западных странах психические заболевания приняли тревожный размах. Теперь подбираются к нам. А мальчика жалко.
– Ну, а как тебя зовут, мальчик? – спросил лейтенант.
– Удалов, – сказал мальчик. – Корнелий Удалов. Мне сорок лет.
– Та-ак, – сказал лейтенант.
– Я женат, – сказал Удалов, и лопоухое личико порозовело. – У меня сын, Максимка, в школу ходит.
Тут Удалова посетили воспоминания о преступлении против собственного ребенка, и он еще ярче зарделся.
– Та-ак, – сказал лейтенант. – Тоже, значит, Удалов.
Неожиданно во взоре его появилась пронзительность. И он спросил отрывисто:
– А штаны с тебя в парке сняли?
– Какие штаны?
– А мамаша твоя с жалобой приходила?
– Так она же меня не узнала! – взмолился Удалов. – Потому что я не сын, а муж. Только меня превратили в ребенка, в мальчика. Я про это и говорю. А вы не верите. Если бы я был сын, то меня бы она узнала. А я муж, и она меня не узнала. Понятно?
– Во дает! – сказал старшина и начал продвижение к двери, чтобы из другой комнаты позвонить в «скорую помощь».
– Ты лучше к его мамаше сходи. Она адрес оставила, – сказал лейтенант, понявший замысел старшины. – Погоди, мальчика сначала в детскую комнату определим.
– Нет! – закричал Удалов. – Я этого не перенесу! У меня паспорт есть, только не с собой. Я вам такие детали из своей жизни расскажу! Я ремконторой руковожу!!
Лейтенант печально потупился, чтобы не встречаться взглядом с заболевшим мальчиком. Ну что он мог сказать, кроме общих слов сочувствия? Да и эти слова могли еще более разволновать ребенка, считающего себя руководителем ремконторы Удаловым.
Старшина сделал шаг по направлению к мальчику, но тот с криками и плачем, с туманными угрозами дойти до Вологды и даже до Москвы соскочил со стула, затопал тяжелыми ботинками, вильнул между рук старшины, увернулся от броска лейтенанта и выскользнул за дверь, а затем скрылся от преследователей среди куч строительного мусора, накопленного во дворе реставрационных мастерских.
Научный склад мышления – явление редкое и не обязательно свойственное ученым. Он предусматривает внутреннюю объективность и желание добиться истины. Удалов не обладал этим складом, потому что стать мальчиком, когда внутренне подготовился к превращению в полного сил юношу, слишком обидно и стыдно. Поэтому воображение Удалова, богатое, но неорганизованное, подменило эксперимент заговором, и заговор этот рос по мере того, как запыхавшийся Корнелий передвигался по городу, распугивая кур и гусей. И чудилось Корнелию, что заговорщики, в черных масках, подкрадываются к системе водоснабжения и отрава проникает в воду, пиво, водку и даже в капли от насморка.
Просыпается утром страна, и обнаруживается – нет в ней больше взрослых людей. Лишь дети, путаясь в штанах и башмаках, выходят с плачем на улицы. Остановился транспорт – детские ножки не могут достать до тормозных педалей. Остановились станки – детские ручки не могут удержать тяжелую деталь. Плачет на углу мальчик – собирался сегодня выходить на пенсию, а что теперь? Плачет девочка – собралась сегодня выйти замуж, а что теперь? Плачет другая девочка – завтра ее очередь лететь в космос. Плачет второй мальчик – вчера только толкнул штангу весом в двести килограммов, а сегодня не поднять и двадцати.
Мальчик-милиционер двумя ручками силится поднять палочку-регулировочку. Девочка-балерина не может приподняться на носки. Мальчик-бас, оперный певец, пищит-пищит: «Сатана там правит бал!»
А враги хохочут, шепчутся: «Теперь вам не взобраться в танки и не защитить своей страны от врагов…»
И тут, по мере того как блекла и расплывалась страшная картина всеобщего помоложения, Удалова посетила новая мысль: «А вдруг уже началось? Вдруг он не единственная жертва старика? А что, если все – и Кастельская, и Шурочка Родионова, и друг Грубин, и даже подозрительная старуха Бакшт, – все они стали детьми и с плачем стучатся в дверь Кастельской?»
Новая мысль поразила Удалова своей простотой и очевидностью, подсказала путь дальнейших действий, столь нужный.
К дому Кастельской Удалов подкрадывался со всей осторожностью и к играющим на тротуаре детям приглядывался с опаской и надеждой – любой ребенок мог оказаться Еленой Сергеевной или Сашей Грубиным. Да и вообще детей в городе было очень много – более, чем вчера. Это свое наблюдение Удалов также был склонен отнести за счет сговора старика с марсианами, а не за счет хорошей погоды, как это было на самом деле.
Но стоило Удалову войти в сени, как все иллюзии разлетелись.
Пострадал лишь он.

26

Перед Удаловым стояла чашка с какао, батон, порезанный толсто и намазанный вологодским маслом. На тарелке посреди стола горкой возвышался колотый сахар. В кастрюле дымилась крупная картошка.
О Корнелии заботились, его жалели очаровательные женщины, угощали шампанским (из наперстка), мужчины легонько постукивали по плечику, шутили, сочувствовали. Здесь по крайней мере никто не ставил под сомнение действительную сущность Удалова. Он весь сжался и чувствовал себя подобно одинокому разведчику в логове коварного врага. Каждый шаг грозил разоблачением. Удалов улыбался напряженно и сухо.
– И неужели никакого противоядия? – шептала Милица Грубину, тот глядел на Алмаза, Алмаз разводил над столом ладонями-лопатами.
Может, где-то, на отдаленной звезде, это противоядие давно испытано и продается в аптеках, а на Земле пока в нем необходимости нет. Алмаз Удалова особо не жалел – получил человек дополнительно десять лет жизни. Потом поймет, успокоится. Другому бы – это счастье, спасение.
– В дозе ошибки не было? – спросил Грубин.
– Не было, – сказал Алмаз.
Грубин листал тетрадь, шевелил губами, снова спросил:
– А ошибиться вы не могли?
– Сколько всем, столько и ему, – сказал Алмаз.
– А если он сам? – спросила Шурочка.
– Я только свою чашку выпил, – сказал быстро Удалов.
– А косточку я выкинула в окошко, – сказала Шурочка. Она быстро свыклась с тем, что Удалов – мальчик, и только. И общалась с ним, как с мальчиком.
– Я ж говорю, что не пил. – Удалов внезапно заплакал. Убежал из-за стола, размазывая кулачками слезы.
Елена Сергеевна укоризненно поглядела на Шурочку, покачала головой.
Алмаз заметил движение, ухмыльнулся: укоризна Елены Сергеевны была от прошлого, с нынешним девичьим обликом вязалась плохо.
– Я только Ксюшину бутылочку выпил. Маленькую. Она меня из дома выгнала, – крикнул Удалов от двери.
Грубин продолжал листать тетрадь старика. Его интересовал состав зелья, хотя из тетради, записанной множество лет назад, узнать что-либо было трудно.
Савич искоса поглядывал на Елену, порой приглаживал волосы так, будто гладил лысину. Савич был растерян, так как еще недавно, вчера ночью, дал овладеть собой иллюзии, что, как только он помолодеет, начнет жизнь снова, откажется от Ванды, придет к Елене и скажет ей: «Перед нами новая жизнь, Леночка. Давай забудем обо всем, ведь мы нужны друг другу». Или что-то похожее.
Теперь же вновь наступили трудности. Сказать Елене? А Ванда? Ну кто мог подумать, что так произойдет? И кроме того, они ведь связаны законным браком.
И Савич чувствовал раздражение против старика Алмаза, поставившего его в столь неловкое, двусмысленное положение.
А Елена тоже посматривала на Савича. Думала о другом. Думала о том, что превращение, происшедшее с ними, – обман. Не очевидный, но все-таки самый настоящий обман. Ведь в самом деле никто из них, за исключением, может быть, старухи Милицы, почти впавшей в детство и потерявшей память, не стал в самом деле молодым. Осталась память о прошлом, остались привычки, накопленные за много лет, остались разочарования, горести и радости – и никуда от них не деться, даже если тебе на вид лет восемь, как Удалову.
Вот сидит Савич. В глазах у него обида и растерянность. Но обида эта и растерянность не свойственны были Савичу-юноше. И возникли они давно, постепенно, от постоянного ощущения неудовлетворенности собой, своей работой, своей квартирой, характером своей жены. И даже жест, которым Савич поглаживает волосы, пришел с лысиной, с горестным недоверием к слишком быстрому и жестокому бегу времени.
Если сорок лет назад можно было сидеть вдвоем на лавочке, целоваться, глядеть в звездное небо, удивляться необыкновенности и новизне мира и своих чувств, то теперь этого сделать будет нельзя. Как ни обманывай себя, не избавишься от спрятанного под личиной юноши тучного, тяжело дышащего лысого провизора.
Омоложение было иллюзией, но вот насколько она нужна и зачем нужна, Елена еще не разобралась. Пока будущее пугало. И не столько необходимостью жить еще несколько десятков лет, сколько вытекающими из омоложения осложнениями житейскими.
– Семь человек приняли эликсир, – сказал деловито Грубин, захлопывая тетрадь. – Все здорово помолодели. Один даже слишком.
Удалов громко всхлипывал в маленькой комнате. Даже Ваня пожалел его, взял мяч и пошел туда, к грустному мальчику.
– Все-таки процент большой, – сказал Савич.
– Но главное – эксперимент удачен. И это раскрывает перед человечеством большие перспективы. А на нас накладывает обязательства. Ведь бутыль-то разбилась.
– Нам вряд ли поверят, – сказал Савич. – Уж очень все невероятно.
– Обязательно поверят, – возразил Грубин. – Нас девять человек. У нас, в конце концов, есть документы, воспоминания, люди, которых мы можем представить в качестве свидетелей. Ведь мы-то, наше прошлое, куда-то делись. Нет, придется признать.
– Не признают, – сказал Удалов, вошедший тем временем в комнату, чтобы избавиться от общества Вани с мячиком. – Я правду скажу: я уже ходил в милицию. Не поверили. Чуть было маме не отдали, то есть моей жене. Пришлось бежать.
Удалов виновато поведал историю своих похождений. Он уже понял, что стал жертвой ошибки, жертвой своего исключительного злокачественного невезения.
– Эх, Удалов, Удалов! – сказал наконец Грубин. – И когда ты станешь взрослым человеком?
– Лет через десять, – хихикнула Шурочка.
– Шурочка! – остановила ее Елена.
– Вам только бы издеваться, – сказал Удалов. – А я без работы остался и без семьи. Как мне исполнять свои обязанности, семью кормить, отчитываться перед руководящими органами?
– Да, – сказал Грубин. – Дело не легкое. И в милицию теперь не пойдешь за помощью. Им Удаловы так голову закрутили, что чуть что – сразу вызовут «скорую помощь» и санитаров со смирительной рубашкой. Да и другие органы, верно, предупреждены. Надо в Москву ехать. Прямо в Академию наук. Всем вместе.
– Уже? – спросила Милица. – Я хотела пожить в свое удовольствие.
– В Москве для этого возможностей больше, – сказал Алмаз. – Только уж обойдитесь без меня. Я потом подъеду. Вернуться надо к своим делам.
– Да как же так? Без вас научного объяснения не будет.
– А мое объяснение меньше всего на научное похоже.
– Что за дела, если не секрет? – спросила вдруг Елена.
– Спрашиваешь, будто я по крайней мере до министра за триста лет дослужился. Разочарую, милая. В Сибири я осел, в рыбной инспекции. Завод там один реку портит, химию пускает. Скоро уж и рыбы не останется, когда-нибудь будет времени побольше, расскажу, какую я борьбу веду с ними четвертый год, до ЦК доходил. Но возраст меня подводил, немощь старческая. Теперь же я их замотаю. Попляшут. Главный инженер или фильтры поставит, или вместо меня на тот свет. Я человек крутой, жизнью обученный. Вот так.
Алмаз положил руку на плечо Елены, и та не возражала. Рука была тяжелая, горячая, уверенная. Савич отвернулся. Ему этот жест был неприятен.
– Учиться вам надо, Алмаз Федотович, – сказала Милица. – Тогда, может, и министром станете.
– Не исключено, – согласился Алмаз. – Но сначала я главного инженера допеку. И всех вас приглашу на уху. Добро?
Грубин опустился тем временем на колени и заглянул под стол. Он увидел, что в том месте, где на пол пролился эликсир, из досок за ночь поднялись ветки с зелеными листочками. Пол тоже помолодел.
– А в Москву ехать на какие деньги? – спросил Грубин из-под стола.

27

Никто уже не сомневался, что в Москву ехать надо. Слово такое появилось и овладело всеми: «Надо». Жили люди, старели, занимались своими делами и никак не связывали свою судьбу с судьбами человечества. И даже когда соглашались на необычный эксперимент, делали это по самым различным причинам, опять же не связывая себя с человечеством.
Но когда обнаружилось, что таинственный эликсир и в самом деле действует, возвращает молодость, оказалось, что на людей свалилась ответственность, хотели они того или нет. Да и в самом деле, что будешь делать, если в руки тебе дается подобный секрет? Уедешь в другой город, чтобы тихо прожить жизнь еще раз?
Раньше Алмаз так и делал. Хоть и проживал очередную жизнь не тихо, а в смятении и бодрствовании, но к людям пойти, поделиться с ними тайной не мог, не смел, – погубили бы его, отняли тайну, передрались бы за нее. Так предупреждал пришелец. Но то был один Алмаз. Теперь семь человек.
Слово «надо», коли оно не пришло извне, а родилось самостоятельно, складывается из весьма различных слов и мыслей, и нелегко порой определить его истоки. Грубин, например, с первого же момента рассматривал все как чисто научный эксперимент, так к нему и относился. Когда же помолодел и осознал тщету предыдущей жизни, то в нем проснулся настоящий ученый, для которого сущность открытия лежит в возможности его использования.
Удалов внес свою лепту в рождение необходимости, потому что был уверен, что в Москве хорошие врачи. Если придется к ним попасть, вылечат от младенчества, вернут в очевидный облик. Его «надо» было чисто эгоистическим.
Савич готов был ехать куда угодно – его ничто не удерживало в Гусляре. В аптеку путь закрыт – кому нужен юный провизор, который вчера был солидным мужчиной предпенсионного возраста? О том, чем он будет заниматься, Савич не думал – его главные проблемы были личными. Что делать с двумя девушками, на одной из которых за последние сорок лет он дважды женился, а другую дважды бросил? Увидев молодую Елену, Савич испытал раздражение против себя и понял, что вчера был совершенно прав, надеясь связать свою новую жизнь именно с Еленой. Когда тебе двадцать – в самом деле два дцать, – ты можешь не разглядеть за соблазнительной девичьей оболочкой вульгарности, грубости и даже – Савич не боялся этого слова – пошлости. Но с сорокалетним опытом совместной жизни пришло и полное понимание прежней ошибки. Теперь оставалось сделать лишь один шаг – честно рассказать обо всем Елене, прекрасной, тонкой, понимающей, и добиться ее взаимности. Ведь была же эта взаимность сорок лет назад? Ведь страдала Лена, когда он оставил ее! Теперь должно наступить искупление и затем – счастье.
Но размышляя так, Савич сам себе не верил. Он всей шкурой ощущал, что у него неожиданно появился соперник, который не даст возможности не спеша осмотреться, все обсудить и принять нужные меры. Этот бывший старик был нахален и, видно, привык забирать от жизни все, что ему приглянулось. А у Елены совершенно нет опыта обращения с подобными субъектами. И осмотрительность Савича, которую Елена может ложно истолковать, также работает против него – с каждой минутой шансы Савича тают.
Елена Сергеевна также была в растерянности, но Савич не занимал в ее мыслях главного места. Она поняла, что возврата к прошлой жизни нет, надо искать выход, но ведь вся старая жизнь с ее требованиями и обязанностями оставалась. Оставалась дочь, которая вернется из отпуска за Ваней, оставались должности в общественных организациях и незавершенные дела, оставались друзья и знакомые, от которых придется отказаться. И отъезд в Москву, хоть и был бегством, оказывался наиболее разумным выходом из тупика. А что касается Никиты – конечно же, шок от его появления, молодого, курчавого, милого и доброго Никитушки, был велик. И был больше, если бы рядом не оказалось Ванды Казимировны с ее хозяйскими повадками и взглядом женщины, которая Никитушкой владеет. Да и неудивительно – она же была первой, кто увидел Савича помолодевшим, и, наверное уж, успела принять меры, чтобы оставить его за собой. Да и взгляд Никиты, виноватый и растерянный, выдавал его с головой. Ясно было, что вчера он решился принять участие в опыте, потому что мечтал изменить жизнь. Сегодня же он вновь колеблется. И хорошо, – все было решено сорок лет назад – зачем же начинать снова эту волынку?
Так Елена Сергеевна утешала себя, потому что нуждалась в утешении. Оказывается, ее чувство к Савичу не совсем испарилось за эти годы – да и много ли сорок лет в жизни человека? Кажется, только вчера она выслушивала клятвы в вечной верности и только вчера они с Никитой обсуждали свои совместные планы на жизнь.
И неудивительно, что Елена тянулась к Алмазу. Бывают мужчины, которых надо утешать. Значительно реже встречаются такие, которые сами могут тебя защитить и утешить. Алмаз не просил жалости, да и нелепо было бы его жалеть. Вот он, думала Елена, незаметно глядя на Алмаза, может взять тебя на руки и унести, куда пожелает, потому что знает, как хочется иногда женщине не принимать решений.
Алмаз перехватил этот несмелый взгляд и широко улыбнулся.
– Нашел тебя, – сказал он, поднимая бокал шампанского. – Теперь не упущу.
Ванда Казимировна, не спускавшая глаз с мужа и Елены, настороженная, как кошка перед мышиной норой, с радостью отметила эти слова. Плохо твое дело, мой зайчик, подумала она о муже.
А если так, то можно поехать в Москву. Взять отпуск в магазине за свой счет и прокатиться. Тысячу лет там не была. Заодно надо будет и приодеться. Ведь когда ты солидная пожилая дама, то подчиняешься одной моде – чтобы все было из дорогого материала и с драгоценностями. Когда тебе двадцать, надо менять стиль. В Москве театры, концерты, может быть, придется сверкать. Правда, для этого требуются средства. И значительные. Доехать, устроиться и там пожить. А почему и не пожить? Сорок лет накапливала. Можно позволить, накопления есть. Надо будет взять сберкнижку, которая хранится в сейфе, в универмаге.
– У меня совершенно нет сбережений, – сказала Милица. – Знаете, я как-то все свои жизни прожила без сбережений. Это так неинтересно – сберегать.
– И в поклонниках отказа не было, – сказал Алмаз.
– Не только в поклонниках – в мужьях, – поправила его с улыбкой Милица.
И поглядела, расширив глазищи, на Сашу. Тому показалось, что острые черные ресницы вонзаются ему в сердце. И ему стало стыдно, что у него тоже нет никаких сбережений. Последние он истратил на детали для вечного двигателя.
– Но в Москву попасть мечтаю, – сказала Милица. – Меня всегда тянуло в столицу.
Миша Стендаль поправил очки и приобрел сходство с Грибоедовым, прибывшим на первую аудиенцию к персидскому шаху. Он сказал:
– Деньги достать можно.
– Откуда? – сокрушенно произнес Грубин. – Нам даже занять не у кого. Если я к своей двоюродной сестре приду, она меня с порога спустит. Решит, что я авантюрист.
– А ты ей паспорт покажи, – пискнул от двери Удалов, но никто не обратил внимания на его слова.
– Может, у тебя, Ванда Казимировна? – спросил Грубин. – Ты же директор.
– Нет, – сказала Ванда, не задумываясь, – мы только что гарнитур купили. Савич, подтверди.
– Купили, – сказал Савич и расстроился, потому что жене не поверил, но не посмел оспорить ее слова. Сам он свободных денег не имел, да и не нуждался в них. Зарплату сдавал домой, получал рубль на обед и когда нужно – на книгу.
Так мы и не стали молодыми, подумала Елена. Ванда когда-то была мотовкой, хохотушкой, цены деньгам не знала и знать не желала. А привыкла к деньгам постепенно. И сидит сейчас в юной Ванде пожилая директорша, которая не любит расставаться с копейкой. Так что молодость наша – только видимость.
– У меня есть шестьдесят рублей, – сказала Елена.
– Не тот масштаб, – сказал Грубин.
– Может, отложим отъезд? – спросил Савич.
– Нельзя, – ответил Грубин. – Вы же знаете.
Он вылез из-под стола с букетиком зеленых листьев, что выросли за ночь в том месте пола, куда пролилось зелье. Листья он намеревался исследовать, попытаться определить состав жидкости.
– Вы же знаете, – сказал Грубин. – С каждой минутой следы эликсира в нашей крови рассасываются. День-два – и ничего не останется. На основе чего будут работать московские ученые? Любая минута на учете. Или мы выезжаем ночным поездом, либо можно вообще не ехать.
– Вот я и говорю, – сказал Стендаль. – Деньги достать можно, и вполне официально. Я начну с того, что наши события произошли именно в городе Великий Гусляр. А кто знает о нашем городе? Историки? Статистики? Географы? А почему? Да потому, что Москва всегда перехватывает славу других городов. Я сам из Ленинграда, хотя уже считаю себя гуслярцем. И что получается? В Кировском театре почти балерин не осталось – Москва переманила. Команда «Зенит» успехов добиться не может – футболистов Москва перетягивает. А почему метро у нас позже, чем в Москве, построили? Все средства Москва забрала. А о Гусляре и говорить нечего, даже и соперничать не приходится. А почему бы не посоперничать? Обратимся в нашу газету!
– Правильно, Миша, – сказала Шурочка. – А раньше Гусляр, в шестнадцатом веке, Москве почти не уступал. Иван Грозный сюда чуть столицу не перенес.
– Красиво говоришь, – сказал Алмаз. – Город добрый, да больно мелок. Даже если здесь совершенное бессмертие изобретут, все равно с Москвой не тягаться.
– Газета добудет нам денег, – продолжал Стендаль, – опубликует срочно материал. И завтра утром мы отбываем в Москву. И нас уже встречают там. Разве не ясно? И Гусляр прославлен в анналах истории.
– Ну-ну, – сказал Алмаз. – Попробуй.
Стендаль блеснул очками, обводя взглядом аудиторию. Остановил взгляд на Милице и сказал:
– Милица Федоровна, вы со мной не пойдете?
– Ой, с удовольствием, – сказала Милица. – А редактор молодой?
– Средних лет, – сдержанно сказал Стендаль.
– Тогда я возьму мой альбом. Там есть стихи Пушкина.

28

Пленка, которую принес с птицефермы фотограф, никуда не годилась. Ее стоило выкинуть в корзину – пусть мыши разбираются, где там несушки, а где красный уголок. Так Малюжкин фотографу и сказал. Фотограф обиделся. Машинистка сделала восемь непростительных опечаток в сводке, которая пойдет на стол к Белосельскому. Малюжкин поговорил с ней, машинистка обиделась, ее всхлипывания за тонкой перегородкой мешали сосредоточиться.
Степан Степанов из сельхозотдела, консультант по культуре, проверял статью о художниках-земляках. Пропустил «ляп»: в очерке сообщено, что Рерих – баталист. Малюжкин поговорил со Степановым, и тот обиделся.
К обеду половина редакции была обижена на главного, и оттого Малюжкин испытывал горечь. Положение человека, имеющего право справедливо обидеть подчиненных, возносит его над ними и лишает человеческих слабостей. Малюжкину хотелось самому на кого-нибудь обидеться, чтобы поняли, как ему нелегко.
День разыгрался жаркий. Сломался вентилятор; недавно побеленный подоконник слепил глаза; вода в графине согрелась и не утоляла жажды.
Малюжкин был патриотом газеты. Всю сознательную жизнь он был патриотом газеты. В школе он получал плохие отметки, потому что вечерами переписывал от руки письма в редакцию и призывал хорошо учиться. В институте он пропускал свидания и лекции и подкармливал пирожками с повидлом нерадивых художников. Каждый номер вывешивал сам, ломал, волнуясь, кнопки и долго стоял в углу – глядел, чем и как интересуются товарищи. Новое полотнище, висящее в коридоре, было для Малюжкина лучшей, желанной наградой, правда, наградой странного свойства – со временем она переставала радовать, теряла ценность, требовала замены.
Иногда вечерами, когда институт таинственно замолкал и лишь в коридорах горели тусклые лампочки, Малюжкин забирался в комнату профкома, где за сейфом старились пыльные рулоны прошлогодних стенгазет, вытаскивал их, сдувал пыль, разворачивал на длинном столе, придавливал углы тяжелыми предметами, приклеивал отставшие края заметок и похож был на донжуана, перебирающего коллекцию дареных фотографий с надписями «Любимому» и «Единственному».
И теперь, дослужившись к вершине жизни до поста редактора городской газеты, Малюжкин уходил из редакции последним, перед уходом перелистывая подшивки газеты за последние годы.
Перед Малюжкиным стоял литсотрудник Миша Стендаль. Вид его был неряшлив, очки запылились.
– Что у тебя? – спросил Малюжкин.
– Важное дело, – сказал Стендаль.
– Важное дело здесь, – сказал Малюжкин и показал на недописанную передовицу о подготовке школ к учебному году. – К сожалению, не все понимают.
Малюжкин прижал палец к губам, затем им провел по воздуху и упер в стенку. Из-за стены шло всхлипывание. Стендаль понял, что машинистка снова допустила опечатки.
– Итак? – спросил Малюжкин, склонный к красивым словам.
– Итак, поверить мне трудно, но я принес настоящую сенсацию.
– Сенсация сенсации рознь, – сказал Малюжкин.
Само слово «сенсация» имело неприятный оттенок, связывалось в уме с унизительными эпитетами. – Только без дешевых сенсаций, – сказал Малюжкин. – В одной центральной газете напечатали про снежного человека – и что? – Малюжкин резко провел ребром ладони по горлу, показывая судьбу редактора. – Ну, ты говори, не обижайся.
– У нас есть возможность стать первой, самой знаменитой газетой в мире. Интересует?
– Посмотрим, – сказал Малюжкин.
Машинистка за стеной перестала всхлипывать – прислушивалась.
– Но в любом случае, – продолжал Малюжкин, – передовую заканчивать придется. Ты же за меня ее дописать не сможешь?
Малюжкин прикрыл на несколько секунд глаза и чуть склонил седеющую голову благородного отца. Ждал лестного ответа.
– Передовицу – в корзину, – сказал невежливо Стендаль. – На первую полосу другое.
Малюжкин терпеливо улыбнулся. Он умел угадывать нужное, своевременное. По виду Стендаля понял – блажь. И мысли переключил на завершение передовой.
– Вчера, – сказал Стендаль, – в нашем городе произошло величайшее событие, сенсация века. Впервые удачно произведен эксперимент по коренному омоложению человеческого организма.
Торжественные слова, как рассчитывал Стендаль, легче проникали в мозг Малюжкина, но тот, слыша их, не вникал в смысл, а старался приспособить к делу, к передовой. «Впервые в стране удачно произведен эксперимент, – повторял мысленно Малюжкин, – по полному охвату подрастающего поколения сетью восьмилетнего обучения». Внешне Малюжкин продолжал поддерживать беседу со Стендалем.
– В больнице, говоришь, эксперимент? – спросил он. – Там у нас способная молодежь.
Из собственной фразы в передовицу пошли слова «способная молодежь». Надо было подыскать им нужное обрамление.
– Нет, не в больнице. На частной квартире.
– Не бегай по кабинету, садись, – сказал Малюжкин.
Бегающий в волнении Стендаль, махающий руками Стендаль, протирающий на ходу очки Стендаль мешал Малюжкину сосредоточиться.
– Несколько человек, – сказал Стендаль, присаживаясь на кончик стула и продолжая двигать ногами, – получили возможность овладеть секретом вечной молодости.
Обрамление для «способной молодежи» нашлось: «Способная молодежь получила возможность овладеть секретом науки». Малюжкин мысленно записал фразу.
– Да-да, – сказал он вслух. – Как же, читал.
– Где? – Стендаль даже перестал двигать ногами. – И ничего не сказали?
– Где? – удивился Малюжкин. – «Наука и жизнь» писала. – Редактор был уверен, что во лжи его не уличить. «Наука и жизнь» уже писала обо всем. – В Штатах опыты производились. У нас тоже на собаках.
– Ясно, – сказал Стендаль. Понял, что редактор невнимателен. – И вы могли бы! – неожиданно крикнул он.
Малюжкин забыл все фразы для передовой. Испугался.
Машинистки за стеной ахнули.
– И вы могли бы стать молодым! – кричал Стендаль. – Каждый может стать молодым! Вчера – старик, сегодня – юноша. Понимаете?
– Спо-койно, – сказал Малюжкин. – Ты нервничаешь, Цезарь, значит, ты не прав. – Малюжкин указал пальцем на перегородку и продолжал шепотом: – За стеной люди, понял? Пойдут сплетни. А ты не проверил, а кричишь. Свидетели есть? Проверка была?
– Я сам свидетель, – сказал Стендаль, также переходя на шепот, наклоняясь через стол.
Они сидели как заговорщики, обсуждающие план ограбления банка.
– И еще свидетель есть, – пролепетал Стендаль. – Позвать?
– Ну-ну, – согласился Малюжкин. – Передовицу все равно придется придумывать снова.
Стендаль высунулся в окно, крикнул:
– Мила, будьте любезны, поднимитесь! Комната пять, я вас встречу.
Стоило Стендалю отойти, как Малюжкин вернулся к передовой. Стендалю это не понравилось. Схватил лист, разорвал, бросил в корзинку.
– Ты с ума сошел, – зашипел Малюжкин. Обида завладела им.
– Сейчас придет женщина, – сказал Стендаль. – Ей минимум двести лет. Она была знакома с Александром Сергеевичем Пушкиным.
Стендаль убежал.
«Женщины… – думал Малюжкин, склоняясь над мусорной корзиной, – везде женщины, все знакомы или с Пушкиным, или с Евтушенко, а верить никому нельзя».
За дверью возник голос Стендаля:
– Сюда, Милица, главный ждет вас.
– Спасибо, – засмеялся серебряный голос в ответ.
«Театр, – подумал Малюжкин. – Показуха».
Дверь распахнулась, и возникло чудо. Вошла шемаханская царица, прекрасная девушка в сарафане, с альбомом в руках. Этой девушки раньше не было и быть не могло. Эту девушку можно было увидеть однажды и всю жизнь питаться воспоминаниями.
– Здравствуйте, – сказала девушка, протянула Малюжкину руку. Она держала ее выше, чем принято, и потому рука оказалась в близости от губ редактора. Малюжкин неожиданно для себя поцеловал тонкую атласную кисть и сел, заливаясь краской.
– Я тоже сяду? – спросила девушка.
– Очень приятно, – ответил Малюжкин. – Познакомиться очень приятно. Садитесь, ради всего святого… – Редактору хотелось говорить очень красиво, хотя бы как говорили герои Льва Толстого. – Крайне польщен, – закончил он.
– Мишенька, наверное, про меня рассказал, – улыбнулась девушка, и из ее глаз вылетели острые сладкие стрелы. – Меня зовут Милицей Бакшт, я живу в этом городе более ста лет.
– Не может быть, – сказал Малюжкин, приглаживая волосы на висках, – я бы запомнил ваше чудесное лицо…
По редакции уже прошел слух о появлении неизвестной красавицы. Думали, что из киногруппы, снимающей в городе историко-революционный фильм. Все мужчины пошли в коридор покурить. Курили рядом с дверью главного.
– А вы меня узнать и не можете, – сказала Милица. – Я еще вчера была древней старухой с клюкой. Ужасное зрелище, вспоминать не хочется. Вы меня понимаете?
– О да, – сказал Малюжкин.
Милица гибко вскочила со стула, повернулась кругом, сарафан взметнулся и обнажил стройные ноги, и тут же она согнулась, оперлась на воображаемую палку, скривила спину, зашаркала, еле переставляя ноги, и руками двигала с трудом.
Смешно и радостно стало Малюжкину, и он сказал:
– Вы актриса, вы талантливая актриса, вам надо сниматься.
Машинистки, услышавшие эти слова через стенку, вынесли в коридор подтверждение новости: незнакомка была киноактрисой, главный ее хвалит.
Степанов вспомнил две картины, в которыхон эту киноактрису видел. И многие согласились.
– Очень похоже, – сказал Стендаль. – Примерно так это и выглядело. Я сам помню.
– Вы верите мне? – спросила Милица, садясь снова на стул, и глаза ее настолько приблизились к лицу редактора, что тот ощутил головокружение и сказал:
– Вам верю во всем, в большом и в малом.
– Вы ему паспорт покажите, Мила, – сказал Стендаль.
– Не надо, – возразил Малюжкин. – Не надо никакого паспорта. Сейчас Миша подготовит материал, и вы не уходите, ради бога, не уходите. Вы расскажете мне все, как было, что, как, когда. Сейчас же в номер.
– Вместо передовой, – сказал Стендаль, который был еще молод и легко верил в добро.
– Вместо передовой, – подтвердил Малюжкин.
– Мишенька, – сказала Милица, – он, по-моему, в меня влюбился. Он рассудок теряет. Что же теперь делать? Вы в меня влюблены?
– Кажется, да, – сказал тихо редактор, не смея отрицать, но и не желая, чтобы сотрудники услышали об этом.
– Ну, я готовлю материал и в номер? – спросил Миша.
– Конечно. А вы… – и в голосе Малюжкина проявилась жалкая просьба, – а вы посидите здесь, со мной? А?
– Посижу, конечно, посижу. Ведь ты недолго, Миша?
– Да я здесь же, на подоконнике, напишу. У меня вчерне все готово.
– Ну вот, – сказала Милица. – Мы с вами знакомы и теперь будем разговаривать. Разве не чудесно, что я вчера была старухой, а сегодня молода?
– Чудесно, – сказал Малюжкин. – У вас чудесные зубы.
– Фу, это говорят только некрасивым девушкам, чтобы их не обидеть, – сказала Милица и засмеялась так звонко, что машинистки нахмурились.
– Нет, что вы, у вас красивые руки, и волосы, и нос, – сказал Малюжкин. Он хотел было продолжить перечисление, но тут зазвонил телефон, и редактор, не желавший ни с кем разговаривать, все-таки поднял трубку и сказал резко, чтобы отвязаться: – У меня совещание.
Трубка забулькала отдаленным человеческим голосом, и Малюжкин, не положивший ее вовремя, стал слушать. Миша подмигнул Милице, считая, что дело сделано, а та подмигнула в ответ, ибо была довольна своей красотой.
– Да, – сказал вежливым голосом Малюжкин. – Конечно. В завтрашнем номере, товарищ Белосельский. Я сам этим займусь, лично… Я отлично понимаю. Наше упущение, товарищ Белосельский.
Голос в трубке все урчал, и понемногу лицо Малюжкина собиралось в обычные деловые морщины, а волосы, завернувшиеся было в тугие цыганские завитки, на глазах распрямлялись и ложились организованно по обе стороны пробора.
– Отразим, разумеется, будет сделано, – сказал он наконец и повесил трубку. – Вот, – сказал он, глядя на Милицу, и потрогал пальцем кончик носа. – Такие дела. Передовица идет о прополке. Ясно, Стендаль? О прополке, а не о подготовке школ. Со школами еще не горит. Наше упущение. Самим следовало догадаться. Позовите ко мне Степанова. Одна нога здесь, другая – там. Пусть захватит график прополки.
– Как же? – спросил Стендаль. – А статья?
– Да-да, – сказал Малюжкин. – Очень приятно было познакомиться. Всегда рад. Иди же, Стендаль! Время не ждет. В газете главное – сохранять спокойствие. Ясно?
В голосе Малюжкина была настойчивость. Стендаль не смог ослушаться. Вышел в коридор и нашел Степанова. Степанов задавал вопросы, касающиеся девушки, но Стендаль не отвечал.
– Пошли, – сказал он. – Передовую будете писать. Зайдите в отдел, возьмите данные по прополке. Одна нога здесь, другая – там. Так сказал шеф.
– Я же в самом деле омолодилась, – говорила Милица редактору, когда Стендаль вернулся в кабинет.
Малюжкин поднял на Стендаля обиженные глаза – его отвлекали от дела.
– Завтра чтобы быть на работе вовремя, – сказал он Мише.
– Но мне же Александр Сергеевич Пушкин стихи в альбом писал! – повторяла Милица. – Личные стихи. Только мне. И нигде их не печатали.
– Очень любопытно, – сказал Малюжкин. – Оставьте альбом, посмотрим. Поместим в рубрике «Из истории нашего края». Хорошо? Значит, по рукам. Молодцы, что стихи разыскали!
И Малюжкину, переключившемуся на прополку, казалось, что он хорошо обошелся с посетителями.
– Вы не волнуйтесь, мы стихов не затеряем, понимаем ценность, девушка.
– Вы звали? – спросил Степанов, глядя на Милицу Бакшт.
Малюжкин проследил за взглядом вошедшего сотрудника, что-то забытое шевельнулось в сердце, и он сказал:
– Сюда, Степанов, садись. Данные по прополке захватил? Звонили, надо срочно. Так что понимаешь…
– Ну, мы пошли, – сказал печально Стендаль.
– Конечно, конечно… – сказал Малюжкин, вожделенно глядя на графики в руке Степанова. Малюжкин любил газету и любил газетную работу. Обида прошла! – Не задерживайся! – крикнул он вслед Стендалю и забыл о нем.
Хлопнула дверь за посетителями. Колыхнулись тюлевые занавески на окне.
Степанов пожалел, что девушка ушла, в такую жару писать о прополке не хотелось. Хотелось на пляж. Он подвинул к себе раскрытый альбом в сафьяновом переплете. Почерк на желтоватой странице был знаком. Рядом той же рукой был нарисован профиль только что заходившей девушки.
– Это ее альбом? – спросил Степанов.
Малюжкин удивился, но ответил:
– Ее. Говорит, Пушкин писал. – И он хихикнул. – В «Красном знамени» все агрегаты простаивают, а в сводке завышают. А? Каковы гуси?..
Конечно, это был почерк Пушкина. Или изумительная совершенная подделка, которой место в музее Пушкина в Москве.
«Оставь меня, персидская княжна…» – прочел Степанов.
– «Оставь меня, персидская княжна…» – прочел он еще раз вслух.
– Потише, – предупредил Малюжкин. – Не отвлекайтесь стихами.
Степанов не слышал: он шевелил губами, разбирал строки дальше. Этого стихотворения он не знал. И никто не знал. Степанов был первым в мире пушкинистом, читающим стихотворение, которое начиналось словами: «Оставь меня, персидская княжна…»
– Это же открытие! – сказал он. – Мировой важности, надо писать в Москву. Завтра прилетит Андроников.
– Что вы, сговорились, что ли? – возмутился Малюжкин. – Давай по-товарищески, Степан. Кончим передовицу – звоним Андроникову, Льву Толстому, Пушкину, выпиваем по кружке пива – что угодно! Послушай начало: «Полным ходом идет прополка на полях колхозов нашего района». Не банально?
Но Степанов не слышал, так же как за несколько минут до этого Малюжкин перестал слышать и видеть Милицу Бакшт.
Степан Степанович Степанов был одержим Пушкиным. Он был одержим упорной надеждой узнать о великом поэте все и, изучая каждое слово, сказанное им, распорядок каждого дня его жизни, терпеливо ждал, когда судьба смилостивится и подарит ему открытие в пушкинистике, открытие случайное, находку, ибо закономерные открытия там уже все сделаны.
Прошло тридцать лет, с тех пор как Степан Степанов, отыскав на чердаке старого дома первое издание «Евгения Онегина», стал солдатом маленькой интернациональной армии пушкинистов. Степан Степанович постарел, обрюзг, страдал печенью, одышкой, похоронил жену, вырастил дочь Любу, и та уже выходит замуж, но открытие не давалось. Ни сам Пушкин, ни его родственники, ни друзья-декабристы не бывали в Великом Гусляре и не оставили там дневников, записных книжек и устных воспоминаний. Но Степанов искал, посещал забытые пыльные чердаки, за бешеные деньги покупал редкие издания, поддерживал переписку с Ираклием Андрониковым и пастором Грюнвальдом в Швейцарии, изучил два европейских языка, не продвинулся по службе, а открытие все медлило, не приходило.
И вот неизвестные строки Пушкина, сами, без всяких усилий со стороны Степанова, оказавшиеся перед ним.
Степанов грузно поднялся со стула, держа на вытянутой руке альбом в сафьяновом переплете, и подошел к окну, к свету, чтобы под солнцем убедиться в том, что счастье в самом деле посетило его, что одно из решающих открытий в пушкинистике второй половины двадцатого века сделано именно им.
– Сядь, – догнал его голос Малюжкина. – Послушай: «Однако в отдельных хозяйствах темпы прополки недостаточно высоки». Или, может, написать просто – «невысоки»? Или «низки»?
– Кто та девушка? – спросил Степанов.
– Какая девушка?
– Девушка, которая к тебе приходила. С Мишей Стендалем.
– Так ты у нее и спроси. Почему у меня? Не знаю я никакой девушки.
Малюжкин тоже был одержимым человеком. Он был одержим желанием сделать газету самой лучшей в области.
– Так, – сказал Степанов, стряхнул пепел с мятых брюк, с трудом стянул на обширном животе расстегнувшуюся пуговицу и, громко запев: «Оставь меня, персидская княжна…» – ушел из кабинета главного редактора, убыстряя шаги, протопал по коридору и выскочил на улицу.
Малюжкин посмотрел ему вслед и обиделся до слез.

29

Милица со Стендалем доплелись до пивного ларька, у которого под разноцветными пляжными зонтиками стояли шаткие столики с голубым пластиковым верхом.
Миша отстоял в очереди, поставил на столик две кружки с шапками теплой пены. Он был разочарован в жизни и в идеалах.
– Что же, не оценили нас? – спросила Милица.
– Я совершил тактическую ошибку, – сказал Стендаль, не зная еще, в чем она заключалась.
– Сначала я ему понравилась, – сказала Милица.
Стендаль пил пиво, морщился.
– Придется прямо в Москву, – сказал он. – И Великий Гусляр останется никому не известным заштатным городком. И они будут кусать себе локти. Пускай кусают.
– Немного он все-таки прославился, – сказала Милица. – Я же здесь жила. – Она улыбалась. Она шутила, хотела развеселить Стендаля. – Все уладится, – сказала она.
– И никто не верит, – сказал Стендаль. – Даже в милиции Удалову не поверили. А мне в газете. Что мы, проходимцы, что ли? Вот Грубин побежал опыты ставить, чтобы ничего не упустить. И вы тоже не только о себе думаете. Ведь правда?
– Ага, – сказала прекрасная Милица. – Смотрите, тот смешной дядька бежит.
По площади бежал, вертел головой мягкий, колышущийся мужчина, голый череп которого выглядывал из войлочного венца серых волос, как орлиное яйцо из гнезда. У мужчины были толстые, актерские, губы и нос римского императора времен упадка. Под мышкой он держал большой альбом. Весь он, от нечищеных ботинок, за что его журил Малюжкин, до обсыпанного пеплом пиджака, являл собой сочетание неуверенности, робости и фантастической целеустремленности.
– Мой альбом несет, – сказала Милица.
– Это Степан Степанов, – сказал Миша Стендаль. – Они спохватились. Они поняли и разыскивают нас. Сюда! – махал рукой Стендаль, призывая Степанова. – Сюда, Степан Степаныч!
Степанов протопал к столику. Очень обрадовался.
– А я вас ищу, – сказал он, придавливая к земле стул, – вернее, вашу спутницу. Я уж боялся, что не найду, что мне все почудилось.
– Вас Малюжкин все-таки прислал? – спросил утвердительным тоном Стендаль.
– Какой Малюжкин? Ни в коем случае. Он, знаете, резко возражал. Он не осознает. Девушка, откуда у вас этот альбом?
– Это мой альбом, – сказала Милица.
Степанов подвинул к себе кружку Стендаля, отхлебнул в волнении.
– А вы знаете, что в нем находится? – спросил Степанов, сощурив и без того маленькие глазки.
– Знаю, мне писали мои друзья и знакомые: Тютчев, Фет, Державин, Сикоморский, Пушкин и еще один из земской управы.
– Пушкин, говорите? – Степанов был строг и настойчив. – А вы его читали?
– Конечно. У вас, Мишенька, все в редакции такие чудаки?
– Если Степаныч не убедит главного, никто этого не сделает, – сказал Миша, в котором проснулась надежда.
– И не буду, – сказал Степанов. – А вы знаете, девушка, что это стихотворение нигде не публиковалось?
– А как же? – удивилась Милица. – Он же мне сам его написал. Сидел, кусал перо, лохматый такой, я даже смеялась. Я только друзьям показывала.
– Так, – сказал Степанов, задыхаясь, допивая стендалевское пиво. – А если серьезно? Откуда у вас, девушка, этот альбом?
– Объясни ему, – сказала Милица. – Я больше не могу.
– Альбом – это только малая часть того, что мы пытались втолковать Малюжкину, – сказал Стендаль, подвигая к себе кружку Милицы. – Дело не в альбоме.
– Не сходите с ума, – сказал Степанов, – дело именно в альбоме. Ничего не может быть важнее.
– Степан Степаныч, – сказал Стендаль, – вы же знаете, как я вас уважаю. Никогда не шутил над вами. Послушайте и не перебивайте. Вы только, пожалуйста, дослушайте, а потом можете звонить, если не поверите, в сумасшедший дом или вызывать «скорую помощь»…
Когда Стендаль закончил рассказ о чудесных превращениях, перед ним и Степановым стояла уже целая батарея пустых кружек. Их покупала и приносила Милица, которой скучно было слушать, которая жалела мужчин, была добра и неспесива. Продавщица уже привыкла к ней, отпускала пиво без очереди, и никто из мужчин, стоявших под солнцем, не возражал. И странно было бы, если бы возразил, – ведь раньше никто из них не видел такой красивой девушки.
– А альбом? – спросил Степанов, когда Миша замолчал.
– Альбом заберем в Москву. Как вещественное доказательство, – сказал Миша. – Как только соберем денег на билеты.
– К Андроникову?
– Там придумаем, может, и к Андроникову.
– Он его получит от меня, – сказал Степанов. – Я еду с вами.
– Как можно? – удивился Стендаль. – Неужели вы нам не верите?
– Я буду предельно откровенен, – сказал Степанов, поглаживая сафьяновый переплет. – Мне хотелось бы встретиться, чтобы развеять последние сомнения, с Еленой Кастельской. Имею честь быть с ней знакомым в течение трех десятилетий. Если она ваш рассказ подтвердит, сомнения отпадут.
– Вы ее можете не узнать, – сказал Стендаль, – ей сейчас двадцать лет. Как и мне.
– А я задам ей два-три наводящих вопроса. К примеру, кто, кроме нее, голосовал в прошлом году на депутатской комиссии за ассигнования на реставрацию церкви Серафима. Я тоже не лыком шит.
– Вы голосовали, – сказала Милица. – Пива еще хотите?
– Я, – сознался Степанов и очень удивился. – Спасибо. Пойдем?
– А не кажется ли вам, – спросил осмелевший и преисполнившийся оптимизмом Стендаль, – что все это сказочно, невероятно, таинственно и даже подозрительно?
– Послушайте, молодой человек, – ответил с достоинством Степанов, – на моих глазах родились телефон и радио. Я собственными глазами видел фотокопию пушкинского письма, обнаруженного недавно в небольшом городе на Амазонке. Почему я не должен доверять уважаемым людям только потому, что чувства мои и глаза отказываются верить реальности? Человеческие чувства ненадежны. Ими не постигнешь даже элементарную теорию относительности. Разум же всесилен. Обопремся на него, и все станет на свои места. В таком случае стихотворение получает хоть и необычное, но объяснение, а это лучше, чем ничего.

30

– Елена Сергеевна, – сказал от двери Стендаль, пропуская Милицу и Степанова вперед, – скажите, кто, кроме вас, голосовал в прошлом году на депутатской комиссии за срочные ассигнования на реставрацию церкви Серафима?
– Степанов, – ответила Елена Сергеевна.
– Узнал, – сказал Степанов. – Я бы и без этого узнал. Вы вообще мало изменились. Здравствуйте, Елена Сергеевна. Поздравляю с перевоплощением.
– Степан Степанович, как я рада! – сказала Елена. – Хоть живая душа. А то мы очутились в каком-то ложном положении.
– По ту сторону добра и зла, – сказал Алмаз Битый с полу. Он строил вместе с Ваней подвесную дорогу из ниток, спичечных коробок и различных мелких вещей. Ноги Алмаза упирались в стену, ему было неудобно лежать, но иначе не управишься.
Степанов заполнил комнату объемистым телом, положил на стол альбом.
– Весьма сочувствую, – сказал он. – Только что был свидетелем очередной неудачи наших юных друзей в редакции. Одно дело мечтать о синице в небе, лежа на диване, другое – догадаться, что это именно она опустилась к тебе на подоконник, и протянуть руку.
– Битый, – сказал Алмаз, – поднимаясь с пола, как молодой дог: медленно подбирая под себя и распрямляя могучие члены. – Один из виновников происшедшего. Но не раскаиваюсь.
– Как же, как же, – согласился Степанов. – С вашей стороны благородно было поделиться таким интересным секретом.
– Не хотел я сначала, – сказал Алмаз. – Думал, произойдут от этого только неприятности.
– А сейчас? – спросила Елена.
– Сейчас поздно раскаиваться. Но кто мне ответит, нужна ли людям вечная молодость? К ней тоже привыкнуть надо.
– А вы привыкли?
– Не сразу, – сказал Алмаз. – Настоящая молодость бывает только один раз. Пока ты не знаешь, что последует за ней.
– Это правильно, – согласилась Елена.
– Но ты не расстраивайся, – сказал Алмаз. – Я тебя увезу в Сибирь. Дело найдется. Вот вы, – обратился он к Степанову, – вы уже все о наших приключениях знаете, согласились бы сейчас, если бы зелье сохранилось, присоединиться к нам?
– Не знаю, – сказал медленно Степанов. – Нет, наверно. Меня вполне устраивает мой возраст. Может, только, чтобы похудеть немного. Лишний вес мешает.
– Ну это ничего, – сказал Стендаль. – В Москве устроим вас в институт питания. Станете Аполлоном. У нас будут большие связи в медицинском мире. И вообще все великие открытия сначала вызывали возражения, столкновения, споры и так далее. Может быть, в Москве, когда мы явимся с рецептом вечной молодости, хотя и с неполным рецептом, нам не все поверят. И даже те, кто поверит, поверят не сразу.
– Но я же поверил, – сказал Степанов. – Больше того, зная о ваших временных финансовых затруднениях, согласен пойти навстречу. Человек я одинокий, и есть у меня кое-какие сбережения. Потом, будете при деньгах, отдадите.
– Вот это правильно, – сказал Алмаз.
– Степан Степаныч – пушкиновед, – сказал Стендаль. – Он нас признал, когда с альбомом ознакомился.
– Да, я интересуюсь творчеством Александра Сергеевича.
– Милица с ним была знакома, – сказал Алмаз.
– Знаете, как-то трудно поверить, – сознался Степанов. – Хоть я и поверил.
– А мне лично с Пушкиным сталкиваться не приходилось, – сказал Алмаз. – Хотя был в то время в Петербурге. Я в январе тридцать седьмого возвращался в Россию из Парижа и должен был в Санкт-Петербурге встретить одного человека, передать ему письма и деньги. А человека я того знал еще с совместного пребывания на Дворцовой площади в двадцать пятом…
– Вы имеете в виду Декабрьское восстание? – спросил Степанов.
– Конечно, – сказал Алмаз.
– С ума сойти, – сказал Степанов.

31

Пока взрослые разговаривали со Степановым, Удалов страдал. Он страдал по утерянной зрелости, страдал от того, что стал сиротой, что никто не принимает его всерьез, даже те, кто знает о его действительном возрасте и положении. Играть с Ванечкой в мячик и кубики было унизительно и глупо, а когда Алмаз, не желая дурного, походя сунул ему книжку «Серебряные коньки» и сказал: «Почитал бы, Корнелий, чего маешься бездельем», Удалов понял, что единственное место на свете, где он может рассчитывать на человеческое участие, это собственный дом. Но и дома мало шансов на прощение.
С книжкой в руке Удалов вышел на двор. Там стоял самовар, то есть машина господина Бакшта, и из-под нее торчали длинные ноги Саши Грубина, который проверял подвеску, Удалов подошел к ногам и подумал, что ботинки у Грубина старые, он их видел тысячу раз, а ноги новые. Как будто новый Грубин у старого отобрал ботинки.
– Саша, – позвал Удалов. – Поговорить надо.
Голос его был тонкий, не слушался, и Грубин из-под машины не сразу сообразил, кто его зовет. Но потом сообразил.
– Сейчас, – сказал он. – Погоди, Корнелий.
Корнелий встал на цыпочки и заглянул внутрь машины. На красном кожаном сиденье лежал открытый ящик с двумя старинными пистолетами. В Удалове вдруг проснулось желание бабахнуть из пистолета по всем врагам. Он потянулся к пистолету, размышляя, кто у него главный враг, но тут рука Грубина перехватила его пальцы.
– Нельзя тебе, – сказал старый друг Саша. – Мал еще.
– И ты, Брут? – сказал Удалов.
– Шучу, – спохватился Грубин, хотя в общем и не шутил.
– Все ясно, – сказал Удалов и пошел прочь.
– Корнелий, ты куда? – крикнул Грубин. – Не делай глупостей!
– Я уже сделал главную глупость, – сказал Удалов. – Не бойся.
Его маленькая фигурка скрылась за воротами. Грубин хотел было побежать следом, остановить, может быть, утешить, но вспомнил, что машина еще не приведена в порядок, и остался.
А Удалов брел по улице, как старый человек, остановился перед небольшой лужей. Детское тело готово было перепрыгнуть через лужу, но умудренный долгой жизнью мозг отказал ему в этом. И Удалов осторожно обошел лужу. Грустные видения вставали перед его мысленным взором. Ему казалось, что он сидит за одной партой с сыном Максимкой и пытается списать из его тетрадки решение задачи, потому что сам давно забыл все правила грамматики, а сын закрывает тетрадку ладошкой и зло шепчет: «Надо было в свое время учиться». А учительница в образе Елены Сергеевны говорит: «Удалов-младший, выйди из класса и без отца не возвращайся». – «Нет у меня отца, – отвечает Корнелий. – Есть только супруга». И весь класс хохочет.
Нечто знакомое привлекло внимание Удалова. Оказывается, он проходил мимо здания бани, которое возводилось силами его конторы. На возведении бани трудилась бригада Курзанова и работала с большим отставанием от графика. Удалов поднял голову, рассчитывая увидеть каменщиков, кладущих кирпичи второго этажа, но каменщиков не увидел. Это его встревожило. Обеденный перерыв еще не наступил. Следовало разобраться.
Удалов обогнул стройку и вошел во двор, засыпанный стройматериалами.
Он увидел, что вся бригада собралась вокруг большого ящика, на котором разложена газета. Бригадир Курзанов держит в руке карандаш, уткнув его в газету, и руководит разгадыванием кроссворда. Все остальные строители помогают советами.
Эта картина возмутила Удалова. Прижимая ручонками к груди книгу «Серебряные коньки», мальчик подошел к строителям и строго спросил:
– В чем дело, Курзанов? Почему бригада простаивает?
– А ведь перерыв, – не поднимая головы, ответил бригадир.
– Какой перерыв в десять-тридцать? – рассердился Удалов.
Удивленный командирскими интонациями в детском голосе, бригадир поднял голову и увидел мальчика.
– Пошел отсюда, – сказал он добродушно. – Не мешай.
Удалов не сдавался. Он поднял руку вверх, как бы призывая ко вниманию, и сказал так:
– Товарищи, неужели вы забыли, что мы с вами принимали повышенные обязательства? Вот ты, Курзанов, бригадир. Как ты посмотришь в глаза общественности, которая доверила тебе возведение очень нужного объекта? А ты, Тюрин? Сколько раз ты клялся на собраниях исправиться и прекратить прогулы? А ты, Вяткин, – неужели приятно, что тебя склоняют в виду твоей лени?
Реакция строителей была острой. Они даже отступили на несколько шагов перед мальчиком, который отчитывал их, размахивая детской книжкой. Особенно смущала информированность ребенка.
– Мальчик, ты чего? – спросил Курзанов.
– Что, не узнаешь своего начальника? – Удалов продолжал наступать на строителей. – Думаешь, если я сегодня плохо выгляжу, то, значит, можно лясы точить? Вы учтите, мое терпение лопнуло. Я принимаю меры!
Вот этих, последних, слов, пожалуй, Удалову не следовало произносить. Уж очень они не соответствовали его внешнему виду. Кто-то из строителей засмеялся. За ним – другие. И дальнейшая речь Удалова утонула в хохоте. Хохот был добродушный, не злой.
– Иди, мальчик, – сказал, наконец, Курзанов. – Тебе в школу надо. А ты прогуливаешь.
И только тогда Удалов как бы взглянул на себя со стороны и понял, что никогда ему не доказать этим лентяям, что он их начальник. Но отступать было нельзя – стройка находилась под угрозой срыва. И когда строители, все еще посмеиваясь, вернулись к разгадыванию кроссворда, Удалов понял, что надо делать. Он решительно поднялся по лесам на второй этаж, нашел там ведро с раствором, мастерок и принялся сам класть кирпичи в стену.
Руки ему не повиновались, кирпичи казались тяжелыми, как будто были отлиты из свинца, трудно было набрать и донести до стены сколько нужно густого раствора. Но кирпич за кирпичом ложились на место – недаром в молодости Удалов поработал каменщиком.
Строители все это видели. Но сначала они лишь улыбались, хотя сноровка мальчика их удивляла.
Но прошло пять минут, десять. Пошатываясь от усталости, обливаясь слезами, мальчик продолжал класть кирпичи.
– Психованный какой-то, – сказал, наконец, Тюрин.
– Что-то он мне знакомый, – сказал бригадир.
– А может, это удаловский сын? – спросил Вяткин. – Максимка?
– Похож, – сказал Тюрин. – Вот и про нас все знает.
– Может, пойдем поработаем? – спросил Вяткин.
– И вообще-то, сколько можно прохлаждаться? – разгневался бригадир Курзанов. – Мы же обязательства давали, как-никак.
И он первым поднялся на леса, подхватил под локотки безнадежно уморившегося Удалова и отставил в сторону.
И через минуту уже кипела работа.
Все забыли о настырном мальчике.
Удалов подобрал книжку и потихоньку ушел.
Конечно, плохо быть мальчиком, но все же он победил целую бригаду и личным примером показал им путь. Главное – решительность. Она должна помочь и в разговоре с Ксенией.

32

Подобное же испытание в эти минуты выпало на долю Ванды Казимировны.
Она подошла к универмагу в тот момент, когда перед ним разгружали машину.
– Что привезли? – спросила она у шофера.
– Детскую обувь, – ответил шофер, любуясь крепконогой красивой девушкой в очень свободном платье. – А ты здесь работаешь, что ли?
– Работаю, – ответила девушка и направилась к главному входу.
Этого шофера Ванда знала, он приезжал в универмаг лет пять. И вот, не узнал.
С каждым шагом настроение ее портилось. Магазин, такой родной и знакомый, куда более важный, чем дом, магазин, с которым связаны многие годы жизни, трагедии и достижения, опасности и праздники, именно ее трудом ставший лучшим универмагом в области – этот магазин Ванду не замечал.
Она шла торговым залом, огибая очереди и останавливаясь у прилавков. Она знала каждого из продавцов, кто замужем, а кто одинок, кто честен, а кто требует надзора, кто работящ, а кто уклоняется от труда, у кого язва, а у кого ребенок на пятидневке. И все эти люди, что вчера еще радостно или боязливо раскланивались с Вандой, теперь скользили по ней равнодушными взглядами как по обыкновенной покупательнице. Магазин ее предал!
Уходя из дома, когда там шел разговор со Степановым, Ванда сказала мужу, что пойдет домой, соберется в дорогу. Савича она с собой звать не стала, а он и не напрашивался. Ему сладко и горько было оставаться рядом с Еленой. Ему казалось, что еще не все кончено, надо найти нужное слово и сказать его в нужный момент. Ванда же, стремясь скорее в универмаг, была убеждена, что ни нужного момента, ни нужного слова не будет. Так что уходила почти спокойно. Цель ее была проста – зайти к себе в кабинет, взять сберкнижку из сейфа, снять с нее деньги, чтобы в Москве не было недостатка. И если будет возможность, оформить отпуск за свой счет.
Сложность и даже безнадежность ее положения стали очевидными только в самом магазине. Когда оказалось, что ее не узнала ни одна живая душа. Это было более чем обидно. Именно в этот момент в голове Ванды Казимировны впервые прозвучала мысль, которая будет мучить ее в следующие часы: «И зачем мне нужна эта молодость? Жили без нее».
Вопрос об отпуске за свой счет уже не стоял. Оставалось одно: проникнуть в собственный кабинет и изъять сберегательную книжку.
Пришлось хитрить. Ванда смело зашла за прилавок галантерейного отдела, и когда ее остановила Вера Пушкина, она сказала ей: «Я к Ванде Казимировне». Мимо склада и женского туалета Ванда поднялась в коридорчик, где были бухгалтерия и ее кабинет. К счастью, кабинет был пуст. И открыт.
Ванда быстро прошла в угол, за стол, вынула из сумочки ключи и в волнении – ведь не каждый день приходится тайком вскрывать свой собственный сейф – не сразу нашла нужный. И в тот момент, когда ключ послушно повернулся в замке, Ванда услышала рядом голос:
– Ты что здесь делаешь?
Испуганно обернувшись, Ванда увидела, что над ней нависает громоздкое тело Риммы Сарафановой – ее заместительницы.
– Сейф открыла, – глупо ответила Ванда.
– Вижу, что открыла, – сказала Римма, перекрывая телом пути отступления. – Давай сюда ключи.
– Ты что, не узнала? – спросила Ванда, беря себя в руки.
– Кого же я должна узнать?
– Так я же Ванда, Ванда Казимировна. Твоя директорша.
– Ты Иван Грозный, – сказала Римма. – И еще Брижит Бардо.
– Ну как же! – в отчаянии сопротивлялась Ванда. – Платье мое?
– Твое, – сказала Римма.
– И туфли мои?
Римма посмотрела вниз.
– Вроде, твои.
– Кольцо мое? – она сунула под нос Римме руку. Кольцо еле держалось на пальце.
– Кольцо ее, – сказала Римма. – Тебе велико.
– Я и есть Ванда. Глаза мои?
– Не скажу, – ответила Римма. – Я сейчас милицию вызову. Она и разберется, чьи глаза.
– Римма, девочка, я же все про тебя знаю. И про Васю. И где ты дачу строишь. Хочешь скажу, какие у тебя шторы в большой комнате?
– Ключи, – сказала железным голосом Римма.
Ванда была вынуждена сдать ключи. Но сама еще не сдалась.
– Омолаживалась я, – сказала она чуть не плача. – Опыт такой был. И Никитушка мой омолодился. Со временем и тебе устроим.
Римма была в сомнении – уж очень ситуация была необычной. В самом деле, платье Вандино, и глаза вроде бы Вандины, а в остальном авантюристка. Римма привыкла верить своим глазам, они ее еще никогда не обманывали. И хоть эта девушка напоминала Ванду, Вандой она не была.
Ванда в отчаянии подыскивала аргументы, хотела было показать паспорт, но сообразила, что паспорт будет козырем против нее. Там есть год рождения и фотокарточка, которая ничего общего с ней не имеет.
Тут ее осенила светлая мысль.
– Простите, Римма Ивановна, – сказала она. – Я вас обманула.
– И без тебя знаю, – сказала Римма.
– Я племянница Ванды Казимировны. Я из Вологды приехала.
– А Ванда где?
– А Ванда болеет. Грипп у нее.
– Дома лежит? – спросила Римма и потянулась к телефонной трубке.
– Нет, – быстро сказала Ванда. – Тетя в поликлинику пошла.
– В какую?
– В третью.
– К какому доктору?
– Семичастной.
– В какой кабинет?
– В шестой.
– А ты откуда знаешь кабинет, если из Вологды приехала?
Ванда поняла, что терпение Риммы истощилось. Никакой надежды получить обратно ключи и сберкнижку нет. Оставалось одно – бежать.
– А вот и тетя! – закричала она, глядя поверх плеча Риммы.
Та непроизвольно оглянулась.
Ванда нырнула ей под руку и кинулась наружу.
Кубарем слетела по служебной лестнице во двор. Выбежала двором в садик и спряталась за церковью Параскевы Пятницы. Только там отдышалась.
Все погибло. Даже домой опасно возвращаться. Римма может и милицию вызвать, сказав, что какая-то авантюристка обокрала Ванду Казимировну, сняла с нее кольцо и старалась вскрыть сейф. С Риммы станется. Хотя за что Римму винить? Она же Вандины интересы охраняет.
Ванда Казимировна стояла в кустах, где недавно Удалов напал на своего сына Максимку, и горько рыдала. Много лет так не рыдала.
– Господи, – повторяла она. – Зачем мне эта молодость? В свой кабинет зайти нельзя! Подчиненные не узнают…
Она еще долго стояла там, тщетно придумывая, как ей перехитрить Римму. Но ничего не придумала. И пошла дворами и переулками к Елене, потому что вспомнила – Савич оставлен там без присмотра.

33

Солнце клонилось к закату, тени стали длиннее, под кустом сирени собрались, как всегда, любители поиграть в домино.
Во двор вошел мальчик с книжкой «Серебряные коньки» в руке. Мальчик был печален и даже испуган. Он нерешительно остановился посреди двора и стал глядеть наверх, где были окна квартиры Удаловых.
В этот самый момент кто-то из играющих в домино спросил громко:
– Как там, Ксения? Не нашелся еще твой?
Из открытого окна на втором этаже женский голос произнес сурово и холодно:
– Пусть только попробует явиться! За все ответит. Его ко мне с милицией приведут. Лейтенант такой симпатичный, лично обещал.
– Ксения! Ксюша! – позвал Удалов, остановившись посреди двора.
Доминошники прервали стук. Из окна напротив женский голос помог Удалову:
– Ксения, тебя мальчонка спрашивает. Может, новости какие?
– Ксения! – рявкнул один из игроков. – Выгляни в окошко.
– Ксюша, – мягко сказал Удалов, увидев в окне родное лицо. – Я вернулся.
– Что тебе? – спросила Ксения взволнованно.
– Я вернулся, Ксения, – повторил Удалов. – Я к тебе совсем вернулся. Ты меня пустишь?
Доминошники засмеялись.
– Ты от Корнелия? – спросила Ксения.
– Я от Корнелия, – сказал мальчик. – Я и есть Корнелий. Ты меня не узнаешь?
– Он! – закричал другой мальчишеский голос. Это высунувшийся в окошко Максимка, сын Удалова, узнал утреннего грабителя. – Он меня раздел! Мама, зови милицию!
– Хулиганье! – сказала Ксения. – Сейчас я спущусь.
– Я не виноват, – сказал Корнелий и не смог удержать слез. – Меня помимо моей воли… Я свидетелей приведу…
– Смотри-ка, как на Максимку твоего похож, – сказал один из доминошников. – Как две капли воды.
– И правда, – сказала женщина с того конца двора.
– Я же муж твой, Корнелий! – плакал мальчик. – Я только в таком виде не по своей воле…
Корнелий двинулся было к дому, чтобы подняться по лестнице и принять наказание у своих дверей, но непочтительные возгласы сзади, смех из раскрытых окон – все это заставило задержаться. Мальчик взмолился:
– Вы не смейтесь… У меня драма. У меня сын старше меня самого. Это ничего, что я внешне изменился. Я с тобой, Ложкин, позавчера «козла» забивал. Ты еще три рыбы подряд сделал. Так ведь?
– Сделал, – сказал сосед. – А ты откуда знаешь?
– Как же мне не знать? – сказал Удалов. – Я же с тобой в паре играл. Против Васи и Каца. Его нет сегодня. Это все медицина… Надо мной опыт произвели, с моего, правда, согласия, и, может, даже очень нужный для науки, а у меня семья…
Ксения тем временем спустилась во двор. В руке она держала плетеную выбивалку для белья. Максимка шел сзади с сачком.
– А ну-ка, – сказала она, – подойди поближе.
Корнелий опустил голову, приподнял повыше узкие плечики.
Подошел. Ксения схватила мальчишку за ворот рубашки, быстрым, привычным движением расстегнула лямки, спустила штанишки и, приподняв ребенка в воздух, звучно шлепнула его выбивалкой.
– Ой! – сказал Корнелий.
– Погодила бы, – сказал Ложкин. – Может, и в самом деле наука!
– Он самый! – радовался Максимка. – Так его!..
Неожиданно рука Ксении, занесенная для следующего удара, замерла на полпути. Изумление ее было столь очевидно, что двор замер. На спине мальчика находилась большая, в форме человеческого сердца, коричневая родинка.
– Что это? – спросила Ксения тихо.
Корнелий попытался в висячем положении повернуть голову таким образом, чтобы увидеть собственную спину.
– Люди добрые, – сказала Ксения, – клянусь здоровьем моих деточек, у Корнелия на этом самом месте эта самая родинка находилась.
– Я и говорю, – раздался в мертвой тишине голос Ложкина, – прежде чем бить, надо проверить.
– Ксения, присмотрись, – сказала женщина с другой стороны двора. – Человек переживает. Он ведь у тебя невезучий.
Корнелий, переживавший и позор, и боль, обмяк на руках у Ксении, заплакал горько и безутешно. Ксения подхватила его другой рукой, прижала к груди – почувствовала родное – и быстро пошла к дому.

34

Савич истомился. Он то выходил во двор, к Грубину, который возился с автомобилем, то возвращался в дом, где было много шумных людей, все разговаривали и никому не было дела до Савича. Он вдруг понял, что двигается по дому и двору не случайно – старается оказаться там, где Елена может уединиться с Алмазом. Ее очевидная расположенность к Битому и его откровенные ухаживания все более наполняли Савича справедливым негодованием. Он видел, что Елена, ради которой он пошел на такую жертву, в самом деле, не обращает на него никакого внимания, а старается общаться с бывшим стариком. И это когда он, Савич, почти готов ради нее разрушить свою семью.
Поэтому, когда Савич в своем круговращении в очередной раз подошел к комнате, где Елена собиралась в дорогу, он застал там Алмаза, обогнавшего его на две минуты. И, остановившись за приоткрытой дверью, услышал, как Алмаз говорит:
– Хочу сообщить тебе, Елена Сергеевна, важную новость. Не помешаю?
– Нет, – сказала Елена. – Я же не спешу.
– Триста лет я прожил на свете, – сказал бывший старик, – и все триста лет искал одну женщину, ту самую, которую полюблю с первого взгляда и навсегда.
– И нашли Милицу, – сказала Елена. И хоть Савич не видел ее, он уловил в голосе след улыбки.
– Милица – моя старая приятельница, – сказал Алмаз. – Она не в счет. Я о тебе говорю.
– Вы меня знаете несколько часов.
– Больше. Я уже вчера вечером все понял. Помнишь, как уговаривал тебя выпить зелья. Если бы дальше отказывалась, силком бы влил.
– Вы хотите сказать, что в пожилой женщине…
– Это и хотел сказать. И второе. Я тебя в Сибирь увезу. Если хочешь, и Ванечку возьмем.
– А что я там буду делать?
– Что хочешь. Детей учить. В музей пойдешь, в клуб – мало ли работы для молодой культурной девицы?
– Это шутка? – вдруг голос Елены дрогнул.
Савич весь подобрался, как тигр перед прыжком.
– Это правда, Елена, – сказал Алмаз.
В комнате произошло какое-то движение, шорох…
И Савич влетел в комнату.
Он увидел, что Елена стоит, прижавшись к Алмазу, почти пропав в его громадных руках. И даже не вырывается.
– Прекратите! – закричал Савич. И голос его сорвался. Он закашлялся.
Елена сняла с плеч руки Алмаза, тот обернулся удивленно.
– Никита, – сказала Елена. – Что с тобой?
– Ты изменила! – сказал Никита. – Ты изменила нашим словам и клятвам. Тебе нет прощения.
– Клятвам сорокалетней давности? От которых ты сам отказался?
– Я ради тебя пошел на все! Буквально на все! Я не позволю этому случиться. Приезжает неизвестный авантюрист и тут же толкает тебя к сожительству.
– Ну зачем ты так, аптека, – сказал Алмаз. – Я замуж зову, а не к сожительству.
– Будьте вы прокляты! – с этим криком Савич выбежал из комнаты и кинулся на двор.
Он должен был что-то немедленно сделать. Убить этого негодяя, взорвать дом, может, даже покончить с собой. Весь стыд, вся растерянность прошедших часов слились в этой вспышке гнева.
– Ты что, Никита? – спросил Грубин, разводивший в машине пары. – Какая муха тебя укусила?
– Они! – Савич наконец-то отыскал человека, который его выслушает. – Они за моей спиной вступили в сговор!
– Кто вступил?
– Елена мне изменяет с Алмазом. Он зовет ее в Сибирь! Это выше моих сил.
– А ты что, с Еленой хотел в Сибирь ехать? – не понял Грубин.
– Я ради нее пошел на все! Чтобы исправить прошлое! Ты понимаешь?
– Ничего не понимаю, – сказал Грубин. – А как же Ванда Казимировна?
– Кто?
– Жена твоя, Ванда.
– А она тут при чем? – возмутился Савич.
Взгляд его упал на открытый ящик с пистолетами. И его осенила мысль.
– Только кровью, – сказал он тихо.
– Савич, успокойся, – сказал Грубин. – Ты не волнуйся.
Но Савич уже достал из машины ящик и прижал его к груди.
– Нас рассудит пуля, – сказал он.
– Положи на место! – крикнул Грубин.
В этот момент из дома вышел Алмаз. За ним Елена. Неожиданное бегство Савича их встревожило. Никита увидел Алмаза и быстро пошел к нему, держа ящик с пистолетами на вытянутых руках.
– Один из нас должен погибнуть, – сообщил он Алмазу.
– Стреляться, что ли, вздумал? – спросил Алмаз.
– Вот именно, – сказал Савич.
– Не сходи с ума, Никита, – сказала Елена учительским голосом.
– Ой, как интересно! – как назло, во двор выбежала Милица с Шурочкой. – Настоящая дуэль. Господа, я буду вашим секундантом.
Она подбежала к Савичу, вынула один из пистолетов и протянула его Алмазу.
– Они же убьют друг друга! – испугалась Шурочка.
– Не бойся, – засмеялась Милица, – пистолетам по сто лет. Они не заряжены.
– Ну что, трепещешь? – спросил Савич.
– Чего трепетать. – Алмаз взял пистолет. – Если хочешь в игрушки играть, я не возражаю. Давненько я на дуэли не дрался.
– Вы дрались на дуэли? – спросила Елена.
– Из-за женщины – в первый раз.
Милица развела дуэлянтов в концы двора и вынула белый платочек.
– Когда я махну, стреляйте, – сказала она.
– Это глупо, – сказала Елена Алмазу. – Это мальчишество.
– Он не отвяжется, – ответил Алмаз тихо.
Савич сжимал округлую, хищную рукоять пистолета. Все было кончено. Черная речка, снег, секунданты в черных плащах…
– Ну господа, господа, не отвлекайтесь, – сказала Милица и махнула платком.
Алмаз поднял руку и нажал курок, держа пистолет дулом к небу – не хотел рисковать. Курок сухо щелкнул.
– Ну вот, что я говорила! – воскликнула Милица. – Никто не пострадал.
– Мой выстрел, – напряженно произнес Савич. Он целился, и рука его мелко дрожала. Нажать на курок было трудно, курок не поддавался.
Наконец Савич справился с упрямым курком. Тот поддался под пальцем, и раздался оглушительный выстрел. Пистолет дернулся в руке так, словно хотел вырваться. И серый дым на мгновение закрыл от Савича его врага.
И Савичу стало плохо. Весь мир закружился перед его глазами.
Поехал в сторону дом, трава медленно двинулась навстречу… Савич упал во весь рост. Пистолет отлетел на несколько шагов в сторону.
Алмаз стоял, как прежде, не скрывая удивления.
– Надо же так, – сказал он. – Сто лет пуля пролежала…
Елена кинулась к нему.
– Антон Павлович Чехов говорил мне, – сказала Милица, вытирая лоб белым платочком, – что если в первом действии на стене висит ружье…
Но договорить она не успела, потому что во двор вбежала Ванда и, увидев что Савич лежит на земле, быстрее всех успела к нему, подняла его голову, положила себе на колени и принялась баюкать мужа, как маленького, повторяя:
– Что же они с тобой сделали? Мы их накажем, мы на них управу найдем…
Савич открыл глаза. Ему было стыдно. Он сказал:
– Я не хотел, Вандочка.
– Я знаю, лежи…
И тут появилась еще одна пара.
Ксения тяжело вошла в ворота, неся на руках Корнелия Удалова.
– Что же это получается? – спросила она. – Где это видано?
Удалов тихо хныкал.
– Помирились? – спросил Грубин.
– По детям стреляют. Куда это годится? – сказала Ксения. – Глядите. Отсюда пуля прилетела. Штаны разорваны. На теле ранение.
Все сбежались к Удалову. Штаны в самом деле были разорваны, и на теле был небольшой синяк.
Ксения поставила Удалова на траву и принялась всем показывать круглую пулю, которая ударилась в Удалова на излете.
– Ну и невезучий ты у нас, – сказал Грубин.
Удалов отошел в сторону, а Ксения, отбросив пулю, вспомнила, зачем пришла.
– Кто у вас главный? – спросила она.
– Можно меня считать главным, – сказал Алмаз.
– Так вот, гражданин, – сказала Ксения. – Берите нас в Москву. Чтобы от молодости вылечили. Была я замужней женщиной, а вы меня сделали матерью-одиночкой с двумя детьми. С этим надо кончать.

35

Шурочка и Стендаль проводили машину до ворот. Они бы поехали дальше, но машина была так перегружена, что Грубин боялся, она не доедет до станции. И без того, помимо помолодевших, в ней поместились два новичка – Ксения и Степан Степанович, люди крупные, грузные.
Грубин вел автомобиль осторожно, медленно, так что мальчишки, которые бежали рядом, смогли сопровождать его до самой окраины. Люди на улицах смотрели на машину с улыбками, считали, что снимается кино, и даже узнавали в своих бывших горожанах известных киноартистов. Машину увидел из своего окна и редактор Малюжкин. Он узнал среди пассажиров Милицу и Степанова, открыл окно и крикнул Степанову, чтобы тот возвращался на работу.
– Считайте меня в командировке, – ответил Степанов.
Малюжкин обиделся на сотрудника и захлопнул окно. Его никто не понимал.
Уже начало темнеть, когда машина въехала в лес. Разговаривали мало, все устали и не выспались. Удалов задремал на коленях у жены.
Легкий туман поднялся с земли и светлыми полосами переползал дорогу. Фары в машине оказались слабыми, они не могли пронзить туман и лишь высвечивали на нем золотистые пятна. Уютно пыхтел паровой котел, и дым из трубы тянулся за машиной, смешиваясь с туманом.
Лес был тих и загадочен. Даже птицы молчали.
И вдруг сверху, из-за вершин елей, на землю опустился зеленый луч. Он был ярок и тревожен. В том месте, где он ушел в туман, возникло зеленое сияние.
– Стой, – сказал Алмаз.
Грубин затормозил.
– Чего встали? – спросила Ванда. – Уже сломалась?
Но тут и она увидела зеленое сияние и осеклась.
В центре сияния материализовалось нечто темное, продолговатое, словно веретено. Веретено крутилось, замедляя вращение, пока не превратилось в существо, схожее с человеком, хрупкое, тонкое, одетое в неземную одежду.
Существо подняло руку, как бы призывая к молчанию, и начало говорить, причем не видно было, чтобы у существа двигались губы. Тем не менее каждое его слово явственно доносилось до всех пассажиров автомобиля.
– Алмаз, ты узнаешь меня? – спросило существо.
– Здравствуй, пришелец, – сказал Алмаз. – Вот мы и встретились.
– Я бы не хотел с тобой встречаться, – сказал пришелец.
Ксения привстала на сиденье и, не выпуская из рук Удалова, обратилась к пришельцу:
– Мужчина, – сказала она, – отойдите с дороги. Мы спешим, нам вот в Москву надо, от молодости лечиться.
– Знаю, – сказал пришелец. – Молчи, женщина.
И в голосе его была такая власть, что даже Ксения, которая мало кому подчинялась, замолчала.
– Ты нарушил соглашение, – сказал пришелец, обращаясь к Алмазу. – Ты помнишь условие?
– Помню, – сказал Алмаз. – Я хотел жить. И пожалел этих людей. Они были немолоды, и им грозила смерть.
– Когда ты поделился средством с Милицей, – сказал пришелец, – я не стал принимать мер. Но сегодня ты открыл тайну многим. И вынудил меня отнять у тебя дар.
– Я понимаю, – сказал Алмаз. – Но прошу тебя о милости. Погляди на Милицу, она молода и прекрасна. И если ты лишишь ее молодости, она завтра умрет. Погляди на Елену, – мы с ней хотели счастья. Погляди на Грубина, он же может стать ученым…
– Хватит, – сказал пришелец. – Ты зря стараешься вызвать во мне жалость. Я справедлив. Я дал тебе дар, чтобы ты пользовался им один. Земле еще рано знать о бессмертии. Земля еще не готова к этому. Люди сами должны дойти до такого открытия.
– Не о себе прошу… – начал было Алмаз, вылезая из машины и делая шаг к пришельцу.
Но тот не слушал. Он развел в стороны руки, в которых заблестели какие-то шарики, и от них во все стороны побежали молниевые дорожки. В воздухе запахло грозой, и зеленый туман, заклубившись, поднявшись до вершин деревьев, окутал машину и Алмаза, замеревшего перед ней.
Грубин, уже догадавшись, что произошло, успел лишь поднять глаза к Милице, что стояла за его спиной, и встретить ее ясный взгляд, полный смертельной тоски. И протянул к ней руку. А Алмаз, который хотел в этот последний момент быть рядом с Еленой, сделать этого не успел, потому что странная слабость овладела им и заставила опуститься на землю.
Было очень тихо.
Зеленый туман смешался с белым и уполз в лес.
Постепенно в сумерках голубым саркофагом вновь образовался автомобиль, и в нем, склонившись друг к другу, сидели и лежали бесчувственные люди.
– Как грустно быть справедливым, – произнес пришелец на своем языке, подходя к машине.
Он увидел толстую пожилую женщину, Ксению Удалову, которая держала на коленях курносого полного мужчину ее лет. Он вгляделся во властное и резкое лицо другой немолодой женщины, Ванды Казимировны, которая даже в беспамятстве крепко обнимала лысого рыхлого Савича… Степан Степаныч, разумеется, не изменился. Он сидел на заднем сиденье, закрыв глаза и прижимая к груди бесценный альбом с автографом Пушкина.
И вдруг пришелец ахнул.
Он протер глаза. Он им не поверил.
За рулем машины сидел, положив на него голову, курчавый юноша Саша Грубин. И протянув к нему тонкую руку, легко дышала прекрасная персидская княжна.
Взгляд пришельца метнулся дальше.
Елена Сергеевна была так же молода, как десять минут назад.
– Этого не может быть, – произнес пришелец. – Это невозможно.
– Возможно, – светил Алмаз, который первым пришел в себя и подошел сзади. Он тоже был молод и уже весел. – Есть, видно, вещи, которые не поддаются твоей инопланетной науке.
– Но почему? Как?
– Могу предположить, – сказал Алмаз. – Бывают люди, которым молодость не нужна. Ни к чему она им, они уже с юных лет внутри состарились. И нечего им со второй молодостью делать. А другие… другие всегда молоды, сколько бы лет ни прожили.
Люди в машине приходили в себя, открывали глаза.
Первым опомнился Удалов. Он сразу увидел, что его детский костюмчик разорвался на животе в момент возвращения в прежний облик. Он провел рукой по толстым щекам, лысине и затем громко поцеловал в щеку свою жену.
– Вставай, Ксюша! – воскликнул он. – Обошлось!
Эти слова разбудили Савичей.
Ванда принялась радостно гладить Никиту, а тот глядел на жену и думал: «Как дурной сон, буквально дурной сон».
– Ничего, Саша, – сказал Удалов, протягивая руку, чтобы утешить Грубина. – Обойдемся и без этих инопланетных штучек.
Очнувшийся Грубин, смертельно подавленный разочарованием, обернулся к Удалову, и тот, увидев перед собой юное лицо старого друга, вдруг закричал:
– Ты что, Грубин, с ума сошел?
Но Грубин на него не смотрел, он искал глазами Милицу, боясь ее найти. И нашел…
А Милица, встретив восторженный взгляд Грубина, поглядела на свои руки и когда поняла, что они молоды и нежны, закрыла ими лицо и зарыдала от счастья.
– Вылезай, Елена, – сказал Алмаз, помогая Елене выйти из машины. – Хочу тебя познакомить со старым другом. Помнишь, я тебе рассказывал, как мы из тюрьмы бежали?
– Очень приятно, – сказал пришелец, который все еще не мог пережить своего поражения. – Я думаю, что вы собираетесь создать семью?
– Не знаю, – Елена посмотрела на Алмаза, а тот сказал уверенно:
– В ближайшие дни.
И тут они услышали возмущенный крик Савича:
– Что же получается? Все остались молодыми, а я должен стать старым. Это несправедливо! Я всю жизнь хотел стать молодым! Я имею такое же право на молодость, как и остальные.
– Пойдем, мой зайчик, пойдем, – повторяла Ванда, стараясь увести его прочь. – Это у тебя нервное, это пройдет.
– Пошли, соседи, – сказал Удалов. – А то дотемна в город не успеем вернуться.
– Елена, – рыдал Савич, – все эти годы я тебя безответно любил!
– Ты мне только попробуй при живой жене! – Ванда сильно дернула его за руку, и Савич был вынужден отойти от машины.
– Извините, – сказал пришелец. – Я полетел.
– До встречи, – сказал Алмаз.
Пришелец превратился в зеленое сияние, потом в луч. И исчез.
Елена посмотрела вслед уходящим к городу.
Савич все оглядывался, норовил вернуться. Удаловы шли спокойно, обнявшись.
– Ну что ж, – сказал Алмаз, – по местам! А то к поезду не успеем.

Рассказы

Вас много – я одна…

По сути своей эта история забавна – в такие обычно и попадает Корнелий Иванович Удалов. Но для действующих лиц она смешной не показалась…
Смиряясь со своей участью, Удалов все же считал, что стыдно и обидно помирать в такой тесной и маленькой камере смертников, какой ему казалась спасательная капсула. А капсула эта уже выработала свой ресурс и намеревалась отключить системы жизнеобеспечения, о чем откровенно сообщила искалеченному Удалову. Однако тот не услышал угрозы, так как впадал в беспамятство. Потом он спохватился и попросил капсулу отложить казнь, потому что не успел завершить некоторые ценные мысли, касавшиеся жизни города Великий Гусляр. Словно додумав, он мог зафиксировать их на золотых скрижалях в память потомкам… Затем Удалов вновь потерял сознание, что неудивительно. А пока он находился в забытьи, капсула к собственному удивлению зафиксировала материальный объект, который вдруг очутился в пределах ее досягаемости. Оказалось, что он не только реален, но и снабжен сигнальной системой, которая сообщала: «Добро пожаловать. Мы поможем». Капсула сообщила Удалову, которому и дела уже не было до сигналов, что происхождение объекта неизвестно, конструкция полая, внутри положительная температура…
Из последних сил капсула долетела до объекта и отключилась. Но, прежде чем ей пришлось рассыпаться, она сумела передать погибающего Удалова длинным манипуляторам встреченного объекта. Манипуляторы бережно перенесли Удалова внутрь. Капсула взорвалась безопасным, но ярким фонтаном титановых искр. Объект, который мы будем далее называть «Избушкой», продолжил свой полет.
Удалов узнавал об Избушке постепенно, по мере того как выздоравливал, хотя, как утверждала сама Избушка, бывшая разумным кораблем, шансов на выздоровление у него не было. И это было не столько последствием катастрофы, постигшей лайнер «Окружность», сколько результатом длительного путешествия в спасательной капсуле, которая рассчитана лишь на перенос человеческого тела с погибшего корабля на какой-нибудь соседний.
Придя в себя, Удалов был несколько удручен стерильной чистотой и пустотой Избушки. Серебристые, матовые стены были лишены украшений, светильники были круглыми, мебель почти отсутствовала, а если надо, то выдвигалась из стен или пола, там же пропадала за ненадобностью. Еда, хотя Удалов далеко не сразу почувствовал в ней потребность, возникала в углублениях стола, а сами углубления появлялись как раз перед обедом. Впрочем, Удалов, когда стал передвигаться, освоил лишь центральную, главную комнату Избушки, двери в остальные помещения не открывались.
– Почему? – спросил Корнелий Иванович.
– Вам туда не нужно, – ответила Избушка. Голос у нее был негромкий, увесистый и солидный – учительский, – но звучал он не снаружи, а внутри удаловской головы.
– Я горжусь вами, – сказала как-то Избушка. – В моей практике еще не встречалось такого сложного, безнадежного случая. Поздравляю вас, Корнелий Иванович.
– А шрамов не останется?
– Смешной вопрос, – заметила Избушка. – Какое вам дело до шрамов, если вам давно уже пора на пенсию.
– Вы не представляете, – улыбнулся Удалов, – какой скандал мне закатит Ксения, когда увидит неучтенные шрамы.
– Ах, как это смешно! – засмеялась Избушка. – Она их считает?
– Не сами шрамы интересуют Ксению, а личность, которая их мне нанесла.
– Я могу вам дать справку, – сказала Избушка.
Они летели к Бете Кита, возле которой Удалову можно было пересесть на рейсовый корабль, идущий к Солнечной системе.
– А вы не можете свет немного прибавить? – сказал Удалов. – Живем в полумраке, даже зеркала нет.
– Такого слова в словаре не имеется, – сказала Избушка. Разумеется, зеркала самой Избушке не нужны. Но на ней же бывают пассажиры!
– Пассажиры бывают редко, – призналась Избушка. – Нас раскидали по космическим трассам несколько лет назад, но спасать некого. Потому что почти всегда при космических крушениях никого не остается в живых. Спасти же человека и еще вернуть его в приемлемое состояние – замечательная тема для диссертации.
– Ах, вы еще и диссертации пишете! – воскликнул Удалов, которого начало тяготить пребывание в утробе. Выздоравливая, он обнаружил, что принципиальной разницы между спасательной капсулой и Избушкой нет, к тому же капсула была родная, земная, хоть и умственно неполноценная. А здесь ты сидишь в утробе вполне сознательного существа, а психология его – космически чуждая!
– Я ищу аналоги в вашей лексике, – ответила Избушка. – Для того чтобы спасти попавшего ко мне человека, я должна в совершенстве изучить его язык. Так что, пока вы были еще в бессознательном состоянии, я проникла к вам в мозг и изъяла из него всю информацию.
– А не повредила?
– Наш лозунг – не навреди. Ассоциация домов спасения еще не покалечила ни одного пациента. Впрочем, в вашем мозгу не обнаружилось ничего, достойного изучения или зависти.
– Обидно, – признался Удалов. Хотя хвала или хула Избушки его мало трогала. У них здесь совсем другие правила жизни.
Ему хотелось почитать или по крайней мере посмотреть телевизор. Ему желательно было попробовать нормальной пищи, картошечки например, а не сиропов неясного вкуса или протертых медуз в башлыке из цветной капусты, которая вовсе не капуста, а гребешок пахотки восковой… Ему хотелось снять, наконец, липучие перчатки оттенка лягушачьего живота, которые защищали от вредных воздействий недавно восстановленную кожу.
– Хотите, я усыплю вас? – спросила Избушка. – Чтобы путешествие к родным пенатам не казалось вам таким долгим и утомительным.
– Не исключено, – отвечал Удалов. – Гуманизм ваш просто трогает до слез…
– К сожалению, не все в моих силах, – отвечала Избушка. – Ведь я, в первую очередь, дом, я место, куда стремится каждый человек, и лишь затем я целитель, утешитель и искатель смысла жизни.
– Тогда я посплю, пока не доберемся до Беты Кита, – согласился Удалов.
– А я тем временем завершу терапию, – сказала Избушка.
– А вам не бывает скучно? – спросил Удалов.
– Как можно скучать, если ты на работе? – удивилась Избушка. – Ведь я буду занята. Надо привести ваше тело в точное соответствие со стандартами красоты и здоровья.
И Удалов заснул. И спал, пока они не приблизились к нужной звезде…
Удалов очнулся от ощущения счастья, которое бывает, если ваше тело абсолютно здорово и молодо, и ни одна даже мелкая болезнь его еще не коснулась. Такого с Удаловым не было уже лет двадцать.
Свет в Избушке горел ярче, чем обычно. В стенах каюты образовались иллюминаторы, за которыми поблескивали звезды, а это означало, что скорость Избушки снизилась настолько, что можно пользоваться невооруженным глазом. Что Удалов и сделал, принявшись любоваться видами цивилизованных миров. Потом собрался привести себя в порядок перед посадкой, вычистить восстановленные зубы, причесаться, помыться, побриться… Ничего подобного он не сделал. Потому что в туалете, над умывальником висело зеркало. Лгал, оказывается, домик! И ясно почему.
Удалов себя не узнал, потому что на него глазело существо… отдаленно похожее на человека, может, даже разумное, но, конечно же, таких на Земле не водилось. Начнем с того, что лицо и руки Удалова были покрыты не кожей, а голубоватой чешуей, глаза были подобны стрекозиным, над голой головой возвышался роговой гребень, вместо носа была дырка, а рот был подобен отверстию в почтовом ящике. Кстати, пальцев было шесть. На правой руке. Четыре – на левой…
Наверное, можно было бы увидеть еще немало любопытного, но Удалов так завопил, так забил синим хвостом, что непрочное зеркало лопнуло и осыпалось на пол крупными льдинками.
– Что случилось? – лицемерным голосом спросила Избушка. – Вы чем-то смущены? – Удалов безуспешно пытался содрать с себя чешую.
– У меня не было выхода, – сказала Избушка.
– Почему ты не сказала! Лучше смерть, чем этот маскарад!
– Постыдитесь, спасенный! Смерть всегда хуже.
– Но за что?
– Валерьянка на столике справа от вас, – сказала Избушка, – там же стакан коньяка.
– Анестезия? – мрачно спросил Удалов.
– Как можно путать амнезию и анестезию! – упрекнул Удалова домик. – Коньяк подают для забвения.
Но Удалов все равно не мог прийти в себя даже после приема стакана коньяка – ведь стакан-то он держал в голубой лапе, а вливал жидкость в почтовый ящик.
– За что? – тупо повторял он. – Как это могло случиться?
– Странно, что внешний вид, который настолько отличается к лучшему от вашего предыдущего облика, – сказала Избушка, – вас не устраивает. Видно, вы извращенец.
– Внешний вид? – разозлился Удалов. – Хуже чем в зоопарке. Почему вы не могли мне оставить то, что было раньше?
– Там немного оставалось…
– Пускай немного… Но ведь осталось!
Стакан незаметно для Удалова вновь наполнился коньяком, но Корнелий Иванович отбросил выпивку в сторону и сказал:
– Голова должна быть незамутненной.
Этим он огорчил Избушку. Видно, ей было выгодней беседовать с пьяным Удаловым.
– Прошу объяснений, – сказало голубое, покрытое чешуей существо ростом по пояс нормальному человеку. – Иначе я вас по судам затаскаю. Вы проклянете тот день, компрачикосы, когда подняли руку на земного представителя! Знаете ли вы, что в случае угрозы любому землянину, вся наша планета от мала до велика встает на его защиту?
– Послушайте, не горячитесь, – сказала Избушка. – Уже много лет назад правительство Варанелецкой федерации разослало в разные концы нашего сектора Галактики Избушки вроде меня. В случае если кто-то из варанелецев потерпит бедствие или попадет в беду – мы ждем, мы готовы, мы всегда окажем помощь.
– Но я же не ваш… варанелец!
– Этого я не знала. И мои конструкторы этого предусмотреть не могли. Известно ли вам, уважаемый Корнелий Иванович, что в нашей Галактике насчитывается чуть больше шести тысяч различных цивилизаций? И почти все их представители устроены различно. Что нам делать?
– Что делать? – повторил вопрос Удалов. Он не знал, что делать.
– Я дом. Моя функция – защита и спасение. Я не могу никому отказать в помощи, – продолжала Избушка. – Но как я могу помочь жидкому фаримстоуну или личинке прафутеля? Как, если про эту личинку известно только, что она – фукает? Фукающий прафутель! Это же неприлично! Учтите, Удалов, я никогда в жизни не видела землянина. Я не знала, где у землянина сердце – в груди или в правом бедре.
– Ну, скажете такое! Разумеется, в груди!
– Для меня это не разумелось. Для меня было совершенным открытием, что «квас» пишется слитно, а «к вам» – раздельно… Конечно, мы могли бы отказывать в помощи чуждым существам. Но тогда мы должны отказаться от слова «гуманизм», мы должны отказаться от слова «дом», «убежище», «избушка»… И мы говорили себе: попал к нам под крышу, мы вернем тебя к жизни. Но раз вас так много, а я, Избушка, одна, то по мере лечения я превращаю вас в чудесного, красивого варанелеца! И лечу уже не уродливого землянина, а представителя высшей расы…
– А почему бы теперь меня обратно не превратить в человека?
– Я дом! Я убежище. Я тебя спасла и сделала лучше, чем прежде, но я не представляю себе, каким ты был до катастрофы. Принцип любого дома: я сделаю тебя таким, чтобы тебе было приятно и уютно находиться внутри меня.
Это заявление, хоть и несло в себе претензии на философское обобщение, Удалова не удовлетворило. Он почуял в голосе Избушки некую отстраненность, словно дому, спасшему и выходившему его, и дела не было до его дальнейшей судьбы. Хотя бы потому, что Избушка, воспитанная на фотографиях варанелецких кинозвезд, была уверена, что Удалов должен быть счастлив… Как Иван-дурак из русской сказки, прошедший кипящие воды и ставший царевичем.
– Кто поможет, кто поможет? – повторял уныло Удалов, уткнувшись чешуйчатой рожей в холодное стекло иллюминатора. А там, на подлете к межпланетному космопорту, уже вспыхивали и таяли в черном небе огни реклам и бежали строчки новостей.
– Ваши врачи и помогут, – буркнула Избушка. – Мне грустно, что вы не осознали высокую абстракцию моих тезисов: настоящий дом призван не только сохранять и беречь человека, но и совершенствовать его, улучшать…
Тут Избушка качнулась, ударившись о причал. Путешествие закончилось. Удалов был тих и задумчив. Он послушно написал благодарственные слова в «Книге отзывов, жалоб и предложений» Избушки, оставил адрес районного Сбербанка на случай возникновения имущественных проблем и, закутавшись в плащ, подаренный его спасителем и мучителем, пошел на пограничный контроль.
К счастью, при виде него трехметровые рогатые пограничники вытянулись по стойке смирно и хором сказали:
– Паспорта варанелецев принципиально не проверяем…
Из чего Удалов заключил, что принадлежит отныне к могущественной, но не очень приятной расе.
Из космопорта Удалов сразу кинулся в земное посольство. Свои поймут и помогут. Посольство располагалось на тихой, запорошенной ранним снегом горбатой улице. Неба в этом районе не было видно из-за реклам. Когда он подошел к лестнице, ведущей к парадной двери, навстречу спускались два обыкновенных, милых на вид человека, из командировочных. Земляне.
При виде Удалова они замедлили шаги, а тот, забыв о собственном облике, воскликнул:
– Привет, земляки!
Его возглас прозвучал невнятно и приглушенно, потому что речевой аппарат варанелеца для наших звуков не приспособлен. Земляне замерли, а потом быстро побежали – так, чтобы между ними и чешуйчатым коротышкой оставалось не меньше двух метров.
Робот-швейцар распахнул дверь и склонился в поклоне.
– Добро пожаловать!
Внутри было прохладно и просторно. Скупо поблескивали мраморные полы и стены… Некогда это строение принадлежало местному князю Бору-Бару, который влюбился в нашу балеринку Настю и подарил особняк ей. Бору-Бару разорился и повесился, Настя решила вернуться домой, в деревню, к маме, но ей было сказано, что придется сделать дар родине – особняк. Может возникнуть вопрос, когда же это все было, если Удалов – наш с вами современник? Но ведь время движется по кривым, и от этого оно различно течет в разных местах Космоса. Таким образом оказалось, что посольство было укомплектовано торгпредами и стукачами задолго до войны Веллингтона с Наполеоном. А на некоторых других планетах, может быть, думают, что Земля еще не покинула каменный век…
Удалов, имевший некоторый опыт путешествий между звезд, знаком с этим коварным обычаем времени и потому, несмотря на то что он живет на рубеже XXI земного века, всегда ищет на чужих планетах земляков-дипломатов. Правда, говорят, в этом таится и опасность для Министерства. Ведь иногда бумагам приходится отлеживаться по сто лет, а иногда, наоборот, они оказываются безнадежно устаревшими еще до того, как их кто-нибудь умудрится прочесть или даже написать.
Удалов спросил у робота:
– Как пройти к консулу?
– К какому консулу, ваше благородие! – удивился робот. – Вас уже посол ожидает.
И на самом деле, посол бежал по коридору навстречу Удалову, застегивая на ходу синий мидовский мундир.
– Какое счастье! – воскликнул он. – Лично! К нам! Господин варанелец собственной персоной!
Удалову не понравился посол – перед кем заискивать захотел! Роняет достоинство нашей планеты. Поэтому он сказал прямо:
– Никакой я не варанелец, а жертва ихнего заговора. Под предлогом спасения моего тела они пошли на его подмену!
– Ах, не надо шутить, – ответил посол и, подхватив Удалова под мышку, повлек к себе в кабинет, где уже стол стоял, яствами накрыт.
– Да погодите вы! – сердился Удалов, чем все более ввергал посла в тревожное состояние. – Мне нужна клиника и материальная помощь.
– Ах, помощь! – посол втащил в комнату свою элегантную, схожую с анакондой супругу, которая возвышалась над Корнелием, как Пизанская башня над землянкой. – Ах, помощь!..
Из-за пазухи мундира посол вытащил пачку кредитов. Не считая, протянул Удалову и спросил:
– Устроит?
– Спасибо.
Удалов положил деньги себе в карман и спросил:
– А что вы так суетитесь? Чем эти варанелецы вам страшны?
– Ах, оставьте ваши шутки, – сказала посольская анаконда. – Вся Галактика трепещет при одном упоминании о вашем имени, самые гордые выи склоняются униженно в поклонах, когда слышат о вашем приближении. Покоренные вами миры спешат принести вам дань – невинных девушек и белых быков, сартинций и минский фарфор… Любая девушка нашей несчастной небогатой Земли рада была бы провести хотя бы десять минут у ваших ног…
– Только не это! – Удалов принялся поднимать анаконду с пола, но в этом не преуспел, потому что анаконда подниматься не желала. Он сам в результате упал, деньги высыпались из кармана, а посол ни ему, ни жене не помогал, потому что был рад тому, что между ними установились какие-то связи.
Удалову так и не удалось доказать посланцам нашей планеты, что он скромный пенсионер из Великого Гусляра. Потому что посол с послицей глядели на него, а видели перед собой представителя самой лучшей, нахальной и агрессивной цивилизации во Вселенной, которая настолько запугала ближних и дальних соседей, что все были готовы сдаться ей в плен, хотя варанелецы никого в плен не брали. Ну, хоть бы у него какой-нибудь документ был, с печатью!
Больше того, пришлось смириться с тем, что посол устроил обед. Ведь Удалов оказался первым варанелецем, посетившим земное посольство с неофициальным визитом. Неудивительно, что пригласили повара из ресторана «Только для чистых», и Удалов ел пышных крафний и соленых дрезит. Хорошо еще, что при переделке организма Избушка и пищеварительную систему сотворила как надо. Ихнюю.
По ходу обеда посол все пытался выяснить, будут нас завоевывать варанелецы или погодят. В конце концов Удалов сдался и пригрозил вскорости завоевать Землю.
– Ну вот, – взмахнула дрожащим пальчиком анаконда, – а вы притворялись каким-то Удаловым! Я сразу догадалась – ни один землянин не смог бы жрать эту отраву, которую вы уплетаете за обе щеки.
– Марфа! – возопил посол.
Но анаконда уже не слышала его.
– Я разговариваю с повелителем, – сказала она Удалову. – И это меня волнует.
После обеда анаконда пошла показывать Удалову место его отдыха.
Ему была выделена Спальня Для Государственных Персон. Анаконда пожелала разделить ложе с гостем – она ласкала его чешуйки, повизгивала и все пыталась, как и принято у анаконд, задушить Удалова в своих объятиях. Но варанелеца так просто не задушишь – шкура у них покрепче, чем у людей, так что анаконда только оцарапала себе руки о голубые щеки Удалова.
Когда сраженная своим поражением жена посла удалилась, а ее муж уселся писать отчет о достигнутой дипломатической победе, Удалов тихонько поднялся с кровати, сделал несколько шагов к двери и замер в ужасе.
Попался!
На него смотрело ужасное существо, хуже любой жабы или варана. К тому же голубое. И тут до Удалова дошло, что дверь попалась зеркальная и он увидел в ней самого себя. Удалов принялся смеяться, а потом стал рассуждать, в какую сторону двигаться, чтобы снова не угодить в лапы единоплеменников.
Он шел на цыпочках. Навстречу ему попалась миловидная девушка.
– Не бойтесь! – сказал негромко Удалов. – Я не кусаюсь…
Но девушка не дала ему возможности объяснить, что он стремится отыскать больницу, чтобы вернуться в первоначальный вид, потому что она негромко завопила:
– Керриу Фигер! О, Керриу Фигер!
Она протянула Удалову блокнот с гербом ООН на обложке и, открыв на чистой странице, прошептала:
– Автограф, короткий автограф и ни слова больше.
– Я не Керриу, – сказал Удалов.
– Мне лучше знать, кумир! – девушка была непреклонна. – Я собираю твои открытки!
– Ну с чего вы так решили? Я вообще не имею отношения к талантам, будучи человеком средним даже в масштабах моего родного города.
Девушка выскочила следом за Удаловым на темнеющую улицу.
– Где здесь больница? – спросил ее Удалов.
– Какая больница?
– Чтобы мне вернули свой облик.
– О, мой кумир! Твой облик – само совершенство.
– Да что вы все с ума, что ли, посходили! Хожу как мымра синезадая, а вы мне глупости говорите!
– Я не притворяюсь, господин моего сердца, повелитель моего взора! Вы и есть идеал моей красоты. Как я мечтала бы обладать таким прекрасным телом!
Удалов прислонился к стене дома – такого он не мог пережить. Милая российская девчушка – ладная фигурка, серые глазки, русые косы – и хочет такого!
– Клянусь тебе, – прошептал Удалов, пока встревоженная девчушка из посольства помогала ему выпрямиться, искательно заглядывая в лягушачьи глазки, – клянусь, что я подобен тебе и даже превосхожу тебя ростом. Я жертва недоразумения и, может, даже преступления. Я мечтаю об одном – вернуться в мой город, в мой дом, в мою комнату, лечь на диван и посмотреть бразильский сериал про любовь.
– Ах, оставьте! – отмахнулась от него девчушка. – Вы меня не убедили. Не может быть на свете человека, который хотел бы носить оболочку, подобную моей. Фу! Какая безобразно тонкая и гладкая кожа меня покрывает!
И она показала Удалову тонкую изящную руку.
– Я бы хотел! Я бы желал поменяться!
– Но почему? Почему?
Девушка посадила Удалова на скамеечку, села рядом и поведала ему о своих бедах… Родителей она не знает, раннего детства не помнит… Ее обнаружили пятилетним ребенком в желтой кожаной сумке из укралиновой кожи возле справочного бюро товарного терминала космопорта на планете Астергази. Если вы думаете, что девочку отдали на воспитание в семью или в детский дом, то ошибаетесь – последующие годы она провела в зоопарке. Причем на клетке была надпись: «Чудовище неизвестного вида. Не кормить, не дразнить. Возможно, плюется ядом». Это и понятно – аборигены Астергази похожи на комариков с размахом крыльев в полметра.
Девчушка озверела, одичала, в самом деле начала плеваться ядом, и конечно же, не получила никакого образования. Так прошло лет десять, и тут зоопарк с Астергази отправил на Бету Кита передвижную выставку самых удивительных уродцев. И эту выставку посетила известная Удалову анаконда, жена земного посла.
– Ах, – воскликнула она, глядя на дикую девушку в клетке. – Это же человек! Как она попала в такие унизительные условия?
В тот же день между правительствами начался обмен нотами, чуть было не произошла война. Астергазийцы стояли на своем: «Чудовище, и все тут!» Земляне грозили: «Если хоть один волос упадет с головы нашей гражданки, вам несдобровать!» В результате девчушку освободили из клетки, и последующие годы она провела в посольстве, но ни ее родителей, ни места рождения найти не удалось. Так она жила, учила иностранные языки и хорошие манеры за столом, но тосковала. По непонятной причине. Никто, даже она сама, не мог понять причин ее тоски.
Она чувствовала себя чужой среди окруживших ее лаской и заботой землян, она собирала открытки с ящерицами и лягушками, а однажды ей попался старый журнал «Варанелецкие культурные новости». И, увидев портреты тамошних певцов и танцоров, девчушка просто зашлась от счастья. К удивлению и даже насмешкам всего посольства, девчушка заявила, что на самом деле она не землянка, а самая настоящая варанелецка, что ее подменили в детстве и вообще облик землянки ей отвратителен.
Но до последнего дня ни один варанелец не почтил своим визитом земное посольство, да и на планете они встречались крайне редко. Опасаясь грязи и микробов, столь свойственных низкоорганизованным мирам, они проносились над поверхностью планеты в своих аэрокарах и военных бульдолетах. И тут – родная душа! Пришел, голубчик! И отказывается от своего счастья!
Чем дальше Удалов слушал этот скорбный рассказ девчушки, тем более он проникался к ней сочувствием. Он понимал, что столкнулся с родственной душой. Что горе у них общее и даже неизвестно, кому из них хуже.
Девушка тоже поверила Удалову, и они пошли дальше по улице, в чем-то сблизившиеся и почти родные, хоть она и была вдвое выше и втрое тоньше Корнелия Ивановича. Она решила проводить нового знакомого до больницы, хотя никакой реальной надежды на излечение Удалова у них не было. Вдруг Удалов остановился.
– Стой! – воскликнул он. – Есть идея. И ее можно опробовать.
– Какая идея?
– Бери такси, поехали в космопорт.
По дороге Удалов сообщил девчушке, что Избушка, его благодетель, спаситель и мучитель, возможно, еще не улетела. Она ведь говорила на прощание, что должна заправиться и получить медикаменты. А вдруг она еще здесь? Тогда с ней можно посоветоваться о судьбе несчастной девчушки…
И в самом деле, Избушка стояла на летном поле. Люк был открыт. Избушка издали увидела Удалова и воскликнула на все летное поле:
– Чего вернулся, неблагодарный?
– Я привел человека, – ответил Удалов.
– Ну, давай, вводи внутрь меня и выкладывай, – сказал умный дом.
Они вошли, и девчушка сразу заявила:
– Я не человек. Я жертва, хотя не знаю чего.
– Садитесь, – предложила Избушка. – Сейчас я чайку вам сделаю.
Удалов поморщился – знал он эти варанелецкие чаи – век бы их не пробовать! Но когда он увидел, с каким наслаждением девчушка всасывает кисловатую жидкость оттенка дряхлых водорослей, он окончательно убедился в том, что она не лжет.
Убедилась в том и Избушка.
– Рассказывай, дитя, – сказала она.
И девчушка повторила свой грустный рассказ.
Избушка перебивала девчушку наводящими вопросами, вздыхала…
Потом все они замолчали. Задумались. Удалов даже жалел, что пришел, – время так дорого, а он прохлаждается в чужой шкуре. Так она прирастет к нему навсегда! А как же дом, семья, Ксения? Кому он такой нужен?
– Не знаю, – сказала Избушка, – почему ты, существо по всем данным высшего порядка, варанелецкая особь, попала в земную шкуру? Не знаю. Наверное, в этом есть происки врагов. И пускай ими занимаются компетентные органы. Но я должна сообщить вам, мои друзья, что если бы ко мне пришла девчушка с просьбой вернуть ей прежний первоначальный облик, я бы ответила отказом. Удалову я тоже уже ответила отказом. Создание нового тела – ох какое сложное дело!.. Но на ваше счастье каждый из вас хочет получить то, что есть у другого. А это облегчает мне задачу. У меня уже есть два тела, и если бы вы согласились поменяться ими, то положительное решение в пределах моей компетенции…
– Конечно! – закричала девчушка.
– Ни в коем случае! – твердо ответил Удалов, окинув взглядом девичье тело.
– Тогда пускай все остается как есть, – сказала Избушка.
Девчушка бросилась в ноги к Удалову и стала целовать его синие щиколотки.
Избушка сказала:
– Я дом! Я спаситель, целитель и модификатор. Соглашайся, Удалов, может быть, на Земле тебе все же легче будет жить в девичьем теле. Пусть это будет моим последним благодеянием.
– Лучше, – сказала девчушка, проявив завидную мудрость, – цапля в руках, чем воробей в небе.
Через шестнадцать часов из космической Избушки вышли те же два человека, что вошли в нее. Только внутри миловидной девчушки заключался Корнелий Иванович Удалов. А внутри голубого ящероподобного варанелеца – девчушка из посольства. Они попрощались у стойки космопорта. Каждый полетел в свою сторону.
Эта история имеет продолжение. Даже два. Оба драматические, но я оставляю возможность домыслить их воображению читателя.
Представьте себе, как Удалов в образе девушки входит к себе домой и говорит супруге Ксении: «А вот и я!»
И представьте себе, как космический корабль выгружает пассажирку в порту ее родной столицы, а у трапа идет сражение с применением стрелкового атомного оружия… Потому что девушка эта оказывается ни больше ни меньше как принцем Сказаль-Василием, законным претендентом на престол, которого много лет назад, превратив в земного ребеночка, тайком вывезли с планеты враги и заговорщики…
А теперь принц Сказаль-Василий с лазерной шпагой в руке ведет своих сторонников на штурм дворца…
А Удалов прячется в туалете, чтобы Ксения его (то есть ее) не пришибла скалкой.
Такова жизнь…

Берегись колдуна!

В наши дни никто в колдунов не верит. Создается впечатление, что они вымерли даже в литературе. Изредка мелькнет там волшебник. Но волшебник – это не колдун, а куда более воспитанный пришелец с Запада. Пока наши деды не начитались в детстве сказок братьев Гримм и Андерсена, они о волшебниках и не подозревали, а теперь вот какой-нибудь гном нам ближе и понятнее, чем простой колдун.
Этим феноменом и объясняется то, что когда колдун вышел из леса и направился к Удалову, тот даже не заподозрил дурного.
Колдун был одет неопрятно и притом претенциозно. На нем был драный тулуп, заячья шапка и хромовые сапожки со шпорами и пряжками, какие бывают на дамских сумочках.
– Ловится? – спросил колдун.
Удалов кинул взгляд на колдуна, затем снова уставился на удочку. Ловилось неплохо, хотя и стояла поздняя осень, с утра примораживало, и опавшие листья похрустывали под ногами, как вафли.
Колдун наклонился над ведром, в котором лежали, порой вздрагивая, подлещики, и сказал:
– Половину отдашь мне.
– Еще чего, – улыбнулся Удалов и подсек. На этот раз попалась плотвичка. Она прыгала по жухлой траве, стараясь нырнуть обратно в озеро.
– Поделись, – сказал колдун. – Я здесь хозяин. Со мной делиться надо.
– Какой год сюда приезжаю рыбачить, – сказал Удалов, кидая плотвичку в ведро, – хозяев не видал. У нас все равны.
– Я здесь недавно, – сказал колдун, присаживаясь на корточки и болтая пальцем в ведре. – Пришел из других мест. Мирный я, понимаешь?
Тогда-то Удалов впервые пригляделся к колдуну и остался недоволен его внешним видом.
– Вы что, – спросил он, – на маскарад собрались или из больницы сбежали?
– Как грубо, – вздохнул колдун. – Ниоткуда я не сбежал. Какую половину отдашь? Здесь у тебя шесть подлещиков, три ерша и плотвичка. Как делить?
Удалов понял, что этот человек не шутит. И, как назло, на всем озере ни одного рыбака. Хоть шаром покати. Кричи не кричи, не дозовешься. А до шоссе километра три, и все лесом.
– А вы где живете? – спросил Удалов почти вежливо.
– Под корягой, – сказал колдун. – Холодно будет, чью-нибудь пустую дачу оккупирую. Я без претензий.
– А что, своего дома нету?
Рыбалка была испорчена. Ладно, все равно домой пора. Удалов поднялся, вытащил из воды вторую удочку и начал сматывать рыболовные орудия.
– Дома своего мне не положено, потому что я колдун, вольное существо, – начал было колдун, но, заметив что Удалов уходит, возмутился. – Ты что, уйти хочешь? Перечить вздумал? А ведь мне никто не перечит. В старые времена от единого моего вида на землю падали, умоляли, чтобы я чего добровольно взял, не губил.
– Колдунов не бывает. Это суеверие.
– Кому и суеверие, а кому и грустная реальность.
– Так чего же вас бояться?
Удочки были смотаны. Удалов попрыгал, чтобы размять ноги. Холодно. Поднимается ветер. Из-за леса ползет туча – то ли дождь будет, то ли снег.
– Ясное дело, почему боялись, – сказал колдун. – Потому что порчу могу навести.
– Это в каком смысле?
Глаза колдуна Удалову не нравились. Наглые глаза, страшноватые.
– В самом прямом, – сказал колдун. – И на тебя порчу могу навести. И на корову твою, и на козу, и на домашнюю птицу.
– Нет у меня скота и домашней птицы, – сказал Удалов, поднимая ведро и забрасывая на плечо удочки. – Откуда им быть, если я живу в городе. Так что прощайте.
Удалов быстро шел по лесной тропинке, но колдун не отставал. Вился, как слепень, исчезал за деревьями, снова возникал на пути и все говорил. В ином случае Удалов поделился бы с человеком рыбой, не жадный, но тут уж дело принципа. Если тебе угрожают, сдаваться нельзя. И так много бездельников развелось.
– Значит, отказываешься? Значит, не уважаешь? – канючил колдун.
– Значит, так.
– Значит, мне надо меры принимать?
– Значит, принимай.
– Так я же на тебя порчу напущу. Последний раз предупреждаю.
– Какую же?
– Чесотку могу. И лихорадку могу.
– Противно слушать. От этого всего лекарства изобретены.
– Ну хоть двух подлещиков дай.
– И не проси.
– Стой! – колдун забежал вперед и преградил путь. – В последний раз предупредил!
– Не препятствуй. Я из-за тебя на автобус опоздаю, домой поздно приеду, завтра на службе буду невыспавшийся. Понимаешь?
– На службу ходишь? – удивился колдун. – И еще рыбку ловишь?
– А как же? – Удалов отстранил колдуна и проследовал дальше. – Как в жизни без разнообразия? Так и помереть можно. Если бы я только на службу ходил да с женой общался, без всякого хобби, наверное, помер бы с тоски. Человеку в жизни необходимо разнообразие. Без этого он не человек, а существо.
Колдун шел рядом и соглашался. Удалову даже показалось, что колдун сейчас сознается, что и у него есть тайное хобби, к примеру собирание бабочек или жуков. Но вместо этого колдун вдруг захихикал, и было в этом хихиканье что-то тревожное.
– Понял, – сказал колдун. – Смерть тебе пришла, Корнелий Удалов. Знаю я, какую на тебя напустить порчу.
– Говори, – Удалов совсем осмелел.
– Смотри же.
Колдун выхватил клок из серой бороды, сорвал с дерева желтый лист, подобрал с земли комок, стал все это мять, причитая по-старославянски, и притом приплясывать. Зрелище было неприятным и тягостным, но Удалов ждал, словно не мог оставить в лесу припадочного человека. Но ждать надоело, и Удалов махнул рукой, оставайся, мол, и пошел дальше. Вслед неслись вопли, а потом наступила тишина. Удалов решил было, что колдун отвязался, но тут же сзади раздались частые глухие шаги.
– Все! – задышал в спину колдун. – Заколдованный ты, товарищ Удалов. Не будет в твоей жизни разнообразия. Такая на тебя напущена порча. Будет твоя жизнь идти по однообразному кругу, день за днем, неделя за неделей. И будет она повторяться точь-в-точь. И не вырвешься ты из этого порочного круга до самой смерти и еще будешь меня молить, чтобы выпустил я тебя из страшного плена, но я только захохочу тебе в лицо и спрошу: «А про рыбку помнишь?»
И сгинул колдун в темнеющем воздухе. Словно слился со стволами осин. Только гнетущая влажная тяжесть опустилась на лес. Удалов помотал головой, чтобы отогнать воспоминание о колдуне, и поспешил к автобусной остановке. Там уже, стоя под козырьком и слушая, как стучат по нему мелкие капли дождя, подивился, что колдун откуда-то догадался о его фамилии. Ведь Удалов колдуну, естественно, не представлялся.
Еще в автобусе Удалов о колдуне помнил, а домой пришел – совсем забыл.
Утром Удалова растолкала жена.
– Корнелий, ты до обеда спать намерен?
Потом подошла к кровати сына Максимки и спросила:
– Максим, ты в школу опоздать хочешь?
И тут же: плюх-плюх – на сковородку яйца, жжик-жжик – нож по батону, буль-буль – молоко из бутылки, ууу-ууу-иии – чайник закипел.
Удалов поднялся с трудом, голова тяжелая, вчера перебрал свежего воздуха. С утра сегодня заседание. Опять план горит…
– Максим, – спросил он. – Ты скоро из уборной вылезешь?
В автобусе, пока ехал на службу, заметил знакомые лица.
В конторе была видимость деловитости. Удалов раскланялся с кем надо, прошел к себе, сел за свой стол и с подозрением оглядел его поверхность, словно там мог таиться скорпион. Скорпиона не было. Удалов вздохнул, и начался рабочий день.
Когда Удалов вернулся домой, на плите кипел суп. Ксения стирала, а Максимка готовил уроки. За окном стояла осенняя мразь, темно, как в омуте. Стол, за которым еще летом играли в домино, поблескивал под фонарем, а с голых кустов на него сыпались ледяные брызги. Осень. Пустое время.
Незаметно прошла неделя. День за днем. В воскресенье Удалов на рыбалку не поехал, какой уж там клев, сходили в гости к Антонине, Ксениной родственнице, посидели, посмотрели телевизор, попили чаю, вернулись домой. Утром в понедельник Удалов проснулся от голоса жены:
– Корнелий, ты что, до обеда спать собрался?
Потом жена подошла к кровати Максимки и спросила:
– Максим, ты намерен в школу опоздать?
И тут же: плюх-плюх – о сковородку яйца, жжик-жжик – нож по батону, буль-буль – молоко из бутылки, ууу-ууу-иии – чайник закипел.
Удалов с трудом поднялся, голова тяжелая, а сегодня с утра совещание. А потом дела, дела.
– Максим! – крикнул он. – Ты долго будешь в уборной прохлаждаться?
Как будто перед мысленным слухом Удалова прокрутили магнитофонную пленку. Где он все это слышал?
В конторе суетились, спорили в коридоре. Удалов прошел к себе, сел и с подозрением оглядел поверхность стола, словно там мог таиться скорпион. Скорпиона не было. Удалов вздохнул и принялся готовить бумаги к совещанию.
В воскресенье Удалов хотел было съездить на рыбалку, да погода не позволила, снег с дождем. Так что после обеда он спустился к соседу, побеседовали, посмотрели телевизор.
В понедельник Удалов проснулся от странного ожидания. Лежал с закрытыми глазами и ждал. Дождался:
– Корнелий, ты до обеда спать собираешься?
– Стой! – Удалов вскочил и с размаху босыми пятками в пол. – Кто тебя научил? Других слов не знаешь?
Но жена будто не слышала. Она подошла к кровати сына и сказала:
– Максим, ты намерен в школу сегодня идти?
И тут же: плюх-плюх – о сковородку яйца…
Удалов стал совать ноги в брюки, спешил вырваться из дома. Но не получилось. Поймал себя на нервном возгласе:
– Максим, ты скоро из уборной… – осекся.
Опомнился только на улице. Куда он едет? На службу едет.
Зачем?
А в конторе была суматоха. Готовились к совещанию по итогам месяца… Но стоило Удалову поглядеть на потертую поверхность своего стола, как неведомая сила подхватила его и вынесла вновь на улицу. Почему-то побежал он к рыбному магазину и, отстояв большую очередь, купил щуку, килограмма три весом. Завернул щуку в газету и с этим свертком появился на автобусной остановке.
…Сыпал мокрый снежок, таял на земле и корнях деревьев. Лес был молчалив. Внимательно прислушивался к тому, что произойдет.
– Эй, – сказал Удалов несмело.
Из-за дерева вышел колдун и сказал:
– Щуку принес? В щуке костей много.
– Откуда же в щуке костям быть? – возмутился Удалов. – Это же не лещ.
– Лещ-то лучше, – сказал колдун. Пощупал рукой висящий из газеты щучий хвост. – Мороженая?
– Но свежая, – сказал Удалов.
– А что, допекло? – колдун принял щуку, как молодой отец ребенка у роддома.
– Сил больше нет, – признался Удалов, – плюх-плюх, пшик-пшик…
– Быстро, – сказал колдун. – Всего две недели прошло.
– Я больше не могу, – сказал Удалов.
Колдун поглядел на серое небо, сказал задумчиво:
– Что-то я сегодня добрый. А казалось бы, чего тебя жалеть? Ведь заслужил наказание?
– Я вам щуку принес. Три кило двести.
– Ну ладно, подержи.
Колдун вернул щуку Удалову и принялся совершать руками пасы. На душе у Корнелия было гадко. А вдруг это шутка?
– Все, – сказал колдун, протягивая руку за рыбой. – Свободен ты, Удалов. Летом будешь мне каждого второго подлещика отдавать.
– Обязательно, – сказал Удалов, понимая уже, что его провели.
Колдун закинул щуку за плечо, как винтовку, и зашагал в кусты.
– Постойте, – сказал Удалов вслед. – А если…
Но слова его запутались в мокрых ветвях, и он понял, что в лесу никого нет.
Удалов вяло добрел до автобусной остановки. Он покачивал головой и убеждал себя, что хоть колдун – отвратительная личность, шантажист, вымогатель… Пока Удалов добрался до дому, он так измучился и постарел, что какая-то девушка попыталась уступить ему место в автобусе.
В страхе он улегся спать и со страхом ждал утра, во сне ведя бесцельные и озлобленные беседы с колдуном. И чем ближе утро, тем меньше он верил в избавление…
Но обошлось.
На следующее утро Ксения сварила манную кашу, Максимка заболел свинкой и не пошел в школу, а самому Удалову пришлось уехать в командировку в Вологду, сроком на десять дней.

Дар данайца

Часов в пять вечера, в пятницу, в середине сентября пошел дождь. Похолодало. Удалов возвращался домой с работы и жалел, что не взял зонтика. Но дождь был таким занудным, мелким, осенним, что пережидать его не было никакого смысла – лучше было потерпеть и добежать поскорее до Пушкинской улицы.
Когда Удалов перебегал площадь, то услышал над головой какой-то гул, поднял голову и таким образом стал первым гуслярцем, который увидел, как на город опускается Конструкция.
Космического корабля за облаками не было видно. Так и осталось неизвестным, приближался он к Великому Гусляру или обронил Конструкцию из космоса.
Удалов еле успел метнуться в сторону, к зданию музея, а Конструкция тяжело ухнула на асфальт, продавив его. В стороны побежали узкие трещины.
Удалов перевел дух и пригляделся к Конструкции.
Вид ее был неприятен. Под острыми углами из центрального столба вырастали оси и стержни, частично снабженные колесами и шариками, которые, как только Конструкция как следует встала, начали вращаться с различными скоростями. Господствующий цвет Конструкции был черным, кое-где поблескивал металл. Высотой она достигала метров пяти и производила чуть заметный, но неприятный скрежущий звук.
Удалов, забыв о дожде, раздумывал, чем бы могла оказаться Конструкция и насколько она опасна для населения, но ничего придумать не мог, потому что ничего подобного еще не видел.
Из задумчивости его вывели удивленные голоса горожан, сбегавшихся на площадь. Вскоре народу накопилось немало, и пришедший старшина милиции Перепелкин с помощью пожарников обнес центр площади канатом на столбиках, чтобы никто не приближался к Конструкции до приезда ученых.
Ученые прилетели на вертолетах тем же вечером, а к утру подоспели другие, менее оперативные, на автобусах и служебных машинах. С этого дня площадь кипела толпой специалистов самых различных областей знания, к тому же приходилось как-то защищать Конструкцию от туристов и зевак. Но, несмотря на суровую охрану и принятые меры, к утру третьего дня на металле Конструкции появились две надписи. Одна говорила о личных отношениях какой-то Любы и какого-то Пети, а вторая была еще лаконичнее: «Были: Коля, Ира, Шляпиков из Сызрани». Так как ни одно сверло, ни один бур не смогли оставить на Конструкции ни единой царапины, осталось тайной, каким образом Шляпиков с друзьями и Петя запечатлели себя. Поиски Шляпикова продолжаются.
Пока ученые осматривали, обмеряли и зарисовывали Конструкцию, в доме № 16 по Пушкинской улице шли горячие дебаты, зачем и почему из космоса забросили Конструкцию и чем это грозит Земле в целом и Великому Гусляру в частности.
Романтически настроенный Удалов энергично мерял короткими шагами захламленный кабинет профессора Минца и рассуждал:
– Основное чувство в космосе – сотрудничество, дружба. Мне приходилось с некоторыми встречаться, редко кто настроен к нам отрицательно.
– Это еще не значит, – возразил известный скептик старик Ложкин.
– Должна быть цель… – задумчиво произнес профессор Минц, рассматривая фотографию Конструкции. Наяву ее уже нельзя было увидеть, потому что, спасая от туристов, ученые прикрыли ее брезентовым куполом, который раньше употреблялся для цирка шапито.
– Зачем они бросают на Землю эту отвратительную, на наш непосвященный взгляд, Конструкцию? – продолжал Удалов. – С одной только целью. Приобщить.
– Приобщить? – спросил Грубин. – Если приобщить, то к чему?
– К космическому прогрессу.
– Чепуха, – сказал профессор Минц. – Когда я приобщаю кого-то, я прилагаю к прибору объяснительную записку. На понятном языке. На что нам приобщение, если мы не знаем, к чему нас приобщают?
– Вот! – воскликнул Удалов радостно. – Именно так! Казалось бы, чепуха, а на самом деле все продумано! Представьте себе, сидят сейчас на своей планете наши продвинутые братья по разуму. И думают: доросла ли Земля до уровня космических цивилизаций? Можно ли принять ее в галактическое содружество? Ну, как им решить этот вопрос?
– Приехать и спросить, – сказал Ложкин.
– Тебя спросишь, – возразил Удалов, – а ты необъективный. Всю картину исказишь.
– Я не лжец!
– Ты путаник. Любой из нас путаник. И неосведомленный. Я вот, например, не в курсе последних успехов теоретической механики. Может, только Лев Христофорович все науки знает. Да и то… Попробуй-ка найди объективного.
– Ага, – сказал Минц. – Найти нелегко.
– И вот присылают они нам Конструкцию. Такой мы раньше не видали. И эту Конструкцию нам надо расшифровать и пустить в дело. Не знаю уж, чем она должна заниматься – может, сады сажать, может, землю копать, следят за нами и думают – справимся или не справимся? Справимся – получим все блага экономической и научной помощи и прогресса. Не справимся – антракт еще на сто лет.
Все задумались. Идея Удалова звучала соблазнительно. Был в ней смысл. Только упрямый Ложкин возразил:
– Так зачем они к нам ее спустили? Тогда бы в Москву или в Париж. Там специалисты, там общественности больше.
– А вот ты и не прав, Ложкин, – сказал Удалов. – Выбирали они по жребию. Самый обыкновенный город самых обыкновенных людей. От того, что не в Москве, – что изменилось. Ты погляди, вся гостиница забита академиками, по три человека на койке спят.
– Я знаю, – тихо сказал профессор Минц. – Я все понял.
Он поднялся, подошел к окну, взял с подоконника самодельную свирель, сунул ее в верхний карман замшевого пиджака, обвел задумчивым взглядом соседей и разъяснил:
– Конструкцию опустили именно сюда, потому что там знают, что в этом городке живу я. И задача эта – лично для меня. Для скромного Марсия. К сожалению, все сбежавшиеся сюда Аполлоны – бессильны.
С этими словами профессор покинул комнату, а Удалов спросил:
– Кто этот Марсий?
– Бог войны, – сказал Ложкин. – Только он себя переоценивает. Они ведь академики, а он простой профессор.
– Марсий был всего-навсего сатиром и играл на свирели, – сказал Грубин. – Аполлон содрал с него за это шкуру.
– Так плохо? – расстроился Удалов. – Неужели так плохо?
Академики обмерили, освоили, исследовали Конструкцию еще несколько раз и не смогли прийти к единому мнению. Минц с ними почти не общался, хотя со многими учился на одном курсе в университете. Он думал.
Конструкция мирно поскрипывала на площади под брезентовым куполом, старик Ложкин обходил площадь стороной, потому что не верил данайцам, а Лев Христофорович незаметно для окружающих построил двадцать разного размера моделей Конструкции и бессонными ночами вертел их в руках, размышляя, куда бы их можно было определить.
И вот, когда через месяц, узнав о Конструкции все, что было возможно, и не сделав никаких практических выводов, кроме того, что Конструкция является предметом неизвестного происхождения и назначения, академики собрались на последнее заседание под куполом шапито, туда вошел профессор Минц с большим чемоданом в руке. Пока академики обменивались заключительными мнениями, он сидел в стороне и крутил в пальцах свирель. Потом попросил слова.
– Уважаемые коллеги, – сказал он. – Отдавая дань вашей эрудиции и упорству, я хочу обратить ваше внимание на методологический просчет, который вы коллективно допустили. Вы априори признали Конструкцию неведомой, загадочной и не подлежащей утилизации. Я же решил, что Конструкция – не более не менее как испытание нашему интеллекту, нашей изобретательности, нашему разуму. Раз она сброшена к нам не случайно, следовательно, мы должны выдержать испытание. Вы уклонились от этого. Пришлось всю тяжесть мышления мне взять на себя.
После этого профессор Минц открыл чемодан, а академики сдержанно выразили свое недовольство слишком самонадеянным тоном и манерами своего провинциального коллеги.
Из чемодана Лев Христофорович извлек множество Конструкций от трех сантиметров до полуметра размером и разложил их на асфальте рядом с их громадным прототипом.
– Коллеги, – продолжал он. – Мне удалось обнаружить, что наши космические испытатели оказались даже хитрее, чем я подозревал с самого начала. Конструкция имеет не одно утилитарное решение, а по крайней мере двадцать.
Профессор поднял самую маленькую модель, ловко вытащил из кармана нитку с иголкой, вставил в модель и на глазах изумленных академиков в мгновение ока заштопал с помощью этого устройства разорванный занавес, у которого когда-то выстраивались униформисты.
– Это, – сказал он. – революция в швейном деле. Благодарите не меня. Благодарите наших друзей из космоса.
С этими словами он поднял другую модель.
– Показываю вам, – произнес он, – прогрессивные ножницы для стрижки овец.
Он быстро подошел к одному из академиков, обладавшему буйной шевелюрой, и провел моделью Конструкции над головой коллеги. Коллега оказался наголо обрит, чем весьма возмутился.
– Далее, – сказал Минц, отбрасывая вторую и берясь за третью модель, – мы видим машинку для прокладывания подземных трасс для трубопроводов.
Лев Христофорович опустил модель на пол, нажал на нее, и она тут же вгрызлась в асфальт, пропала из глаз, чтобы через пятнадцать секунд вынырнуть на поверхность в трех метрах от Минца.
– Далее… – сказал Минц, подхватывая четвертую модель.
Академики замолкли перед таким невероятным напором изобретательской мысли. Тишина под куполом стояла гробовая. И все услышали, как сверху приближается утробный рев. Минц замер. Академики вскочили на ноги. Старшина милиции Перепелкин вбежал под купол и закричал:
– Космический корабль неизвестной конструкции!
– Все ясно! – голос Минца перекрыл рев гравитонных двигателей. – Они увидели, как я раскусил эту загадку. Нас примут сейчас в галактическое содружество.
Все высыпали наружу, глядя, как схожий с волчком, ярко расписанный космический корабль осторожно опускается на площадь.
Минц вышел вперед. Никто не посмел остановить его в час галактического торжества. Загадочно улыбаясь, профессор крутил в пальцах простенькую свирель.
Открылся люк. Из корабля вышел инопланетянин, одетый небрежно, притом босой. Он вежливо кивнул собравшимся, огляделся и спросил:
– Где?
– Там, – сказал Минц, указывая на купол шапито.
– Ах, да! – сказал пришелец и совершил короткое движение указательным пальцем, отчего купол мгновенно испарился и возник вновь в сложенном состоянии метрах в ста от Конструкции. – Лишнее это, – продолжал пришелец. – Она не боится дождя и холода. Вечная вещь. Но в любом случае спасибо.
Пришелец наклонил голову, разглядывая Конструкцию. Потом взгляд его упал на профессора Минца, который вытащил из кармана маленькую модель Конструкции, что должна была совершить переворот в швейном деле.
– Ах, молодец, – сказал пришелец, улыбаясь. – Похоже, похоже… Копиист?
– Нет, – улыбнулся в ответ Минц. – Своего рода рационализатор.
– Ну-ну, – сказал пришелец. – Я-то думал, что заберу ее у вас. Ошибка вышла, везли на Сперлекиду, а почтари сбросили в другом секторе. Ну, думаю, заберу и поставлю где надо. А вам, оказывается, понравилась. Копии делаете, на площади под брезентом держите. Ну, спасибо!
– Мы же понимаем, – сказал Минц.
– Понимание искусства – великий дар Космоса, – согласился пришелец. – Я отдал созданию этой скульптуры два года жизни!
Минц незаметно спрятал в карман маленькую модель Конструкции. Кто-то из академиков хмыкнул. Инопланетный скульптор обвел глазами площадь и сказал:
– Правда, мыслить категориями большого пейзажа вы не научились. Это мы исправим.
Движением пальца он перенес на другой берег реки Гусь церковь Параскевы Пятницы, другим – отодвинул с площади старинное здание музея, третьим убрал гостиный двор. Теперь ничто не мешало гуслярцам со всех концов города видеть жуткую черную Конструкцию.
И улетел.
А Конструкция стоит на площади и по сей день. Мало кто любит ее в городе, но неловко как-то выбрасывать космический дар.
Зато профессор Минц выкинул в речку свою самодельную свирель.

…Но странною любовью

Корнелий Иванович Удалов шел со службы домой. День был будний, погода близкая к нулю, вокруг города толпились тучи, но над Великим Гусляром в тучах находилась промоина и светило солнце. Виной тому был космический корабль зефиров, который барражировал над городом, не давая тучам на него наползать.
У продовольственного магазина «Ильдорада» продрогший зефир, из мелких, покачивал чью-то детскую коляску, чтобы успокоить младенца, которого мамаша оставила на улице, уйдя за покупками. Младенец попискивал, но плакать не смел.
Удалов испугался, что зефир опрокинет коляску.
– Ты поосторожнее, – сказал он.
– Я очень стараюсь, – ответил зефир, – хотя ребенок выведен из душевного равновесия. Но в любом случае я очень благодарен вам за совет и внимание, Корнелий Иванович.
Они всех нас по именам знают! Никуда от них на денешься!
Когда Удалов свернул на Пушкинскую, он увидел еще одного зефира, постарше, который собирал пыль и собачий помет в пластиковый мешок.
– А где дворник? – спросил Корнелий.
– Фатима Максудовна кормит грудью своего младшенького, – ответил зефир. – Я позволил себе ей помочь.
Зефир и сам уже был покрыт пылью. Работал он старательно, но неумело.
– Ты что, никогда улиц не подметал? – спросил Удалов.
– Простите, – ответил зефир. – У нас давно нет пыли.
– Ну и тоскливо, наверное, у вас?
– Почему вы так полагаете?
– Во всем у вас порядок, всего вы достигли.
– Нет предела совершенству, – возразил зефир.
– И чего тогда к нам примчались?
– Мы несем совершенство во все углы Галактики.
– Ну-ну, – вздохнул Удалов.
– А жаль, – сказал зефир, – что мы порой, время от времени, кое-где сталкиваемся с недоверием.
Удалов пошел дальше и у входа в свой дом обогнал небольшого зефира, который волок сумки с продуктами.
– Это еще для кого? – спросил Удалов.
– Надо помочь, – ответил зефир, втаскивая сумки на крылечко и открывая упрямо головкой дверь. – Профессор Минц занемог. Мы встревожены.
Зефир обогнал Удалова в коридоре, ловко открыл ноготком дверь к Минцу и, подбежав к столу, закинул на него сумки с продуктами и лекарствами.
– Ей-богу, не стоило беспокоиться, – хрипло произнес Минц. Он сидел в пижаме на диване, горло было завязано полотенцем, и читал журнал.
Он шмыгнул носом и виновато сообщил Удалову:
– Простуда вульгарис. Прогноз благоприятный.
– Это вы его в магазин посылали? – спросил Удалов.
– Не совсем так, – ответил Лев Христофорович. – Один зефир забегал ко мне днем, узнать, как выглядит подвенечное платье, и увидел, что я простыл…
– Чего?
– Подвенечное платье, – повторил Минц. – Они решили сделать подарок невесте Гаврилова.
– Ну уж это перебор! Гаврилов третий раз женится. Пускай у предыдущей жены позаимствует.
– Ты живешь старыми ценностями, – возразил Минц. – Нынче молодежь серьезнее относится к атрибутике. Они решили венчаться и полагают, что память об этом событии, включая подвенечное платье, сохранится на всю жизнь.
– Значит, получил у тебя информацию, потом проникся сочувствием и пошел за лекарствами в магазин?
– Разумеется, – сказал зефир. – А как бы вы поступили на моем месте, Корнелий Иванович?
– Я бы вызвал врача, – буркнул Удалов.
– Но вы же знаете, Корнелий Иванович, – в голосе зефира прозвучал легкий укор, – что скажет врач. А я сделаю все то же самое, но лучше.
И тут Удалова прорвало.
– Какого черта! Какого черта вам нужна вся эта благотворительность?
– Корнелий! – попытался остановить его Минц. – Ну зачем такая агрессивность!
Зефир подождал, пока в комнате утихло, и ласково произнес:
– Мы решили все проблемы у себя на родине и теперь несем добро на другие планеты. Мы всех любим, мы хотим счастья всем существам в Галактике.
Удалов уже не раз слышал эти слова и не мог понять: ну почему же они его раздражают? Другое дело – был ли в них подвох. Но за последний месяц все жители Великого Гусляра убедились, что подвоха нет. Как назло, нет.
Удалов сдержанно вздохнул, наблюдая за тем, как ловко зефир, взобравшись на стул, режет на тарелке огурчики и помидоры, готовя салат для больного профессора, которому нужны витамины. Потом он отправился к себе.
Дома тоже было несладко.
Ксения сидела у телевизора, один зефир занимался стиркой, а другой, незнакомый, пылесосил большую комнату.
– Ксения, – сказал Корнелий Иванович. – Ну нельзя так все пускать на самотек.
– Я их что, просила, что ли?
– Ты не возражала, – сказал Удалов.
Зефир выключил пылесос, чтобы не мешать беседе супругов и, закинув лысенькую головку, произнес:
– Мы же рады помочь.
– Есть мнение, – сказал Удалов, – что потом вы предъявите нам счет за услуги. Такой, что ввек не расплатиться.
– Ах, Корнелий Иванович! – Зефир сложил лапки на пузе. – Вы же взрослый, умный и опытный человек. Ну чем вы смогли бы нам заплатить?
– Сама постановка вопроса некорректна, – послышался новый голос, и, запрокинув голову, Удалов увидел третьего зефира, который, как муха, ползал по потолку и протирал его белоснежной тряпкой.
– Мы из золота давно делаем унитазы, – сообщил первый зефир.
– А вот некоторые говорят, – сказала невестка Удалова, которая вернулась с занятий в речном техникуме, – что бесплатный сыр бывает только в мышеловке.
За невесткой, подобно африканскому невольнику, шагал зефир, неся на голове куль вещей из химчистки.
– Не нагружала бы ты его так, – сказал Удалов. – Ты посмотри, он уже посинел.
– Он сам того хотел, – сказала невестка.
– Я сам… – пискнул зефир и упал, придавленный сумкой.
– Меня возмущает, – сказала невестка, – как они нас морально порабощают.
Удалов с трудом поднял сумку. Зефир был неподвижен, из полуоткрытого ротика вырывались приглушенные стоны.
– Этого еще не хватало! – Ксения оторвалась от телевизора, потому что серия кончилась.
– Я сам, – прошептал зефир.
Его товарищи окружили пострадавшего и вынесли из комнаты уже безжизненное тело.
– Эх. Нехорошо получилось, – сказал Удалов.
– Нормально, все нормально, – ответил зефир, который держал сгинувшего собрата за ноги и потому покидал комнату последним. – Когда мы идем делать добро, мы знаем, насколько это опасный и неблагодарный труд.
– Ты не прав! – крикнула вслед ему Ксения. – Я каждый раз вам спасибо говорю.
Небольшой зефир протиснулся в форточку и закрыл ее за собой.
– Я достал сухую мяту! – радостно сообщил он Ксении.
– Иди тогда на кухню, там один из ваших обедом занимается.
– Ксения, это эксплуатация! – крикнул Удалов.
– Я только помогаю им выполнять желания.
Удалов хлопнул дверью и побежал к профессору Минцу.
Там картина изменилась. Хоть Минц все так же сидел на диване, теперь перед ним стояла шахматная доска, и по ту сторону доски сидел немолодой зефир.
– Плохи мои дела, – сказал зефир.
– А вы не поддавайтесь мне, – ответил Минц.
– Не поддаваясь, я рискую испортить вам настроение, а в вашем физическом состоянии это недопустимо.
Удалов от двери сказал:
– Слушайте, мне все это смертельно надоело!
Он отпрыгнул в сторону, потому что из коридора к нему подкрался зефир и принялся чистить ботинки.
– Все прочь! – приказал Удалов. – Вы хоть человеческий язык понимаете?
– Уходим, – ответил зефир-шахматист, и все зефиры немедленно испарились.
Удалов сбросил со стула пачку журналов, уселся и спросил:
– Ты скажи мне, скажи, что происходит?
– Оптимальный вариант вторжения из космоса, – ответил Лев Христофорович.
– Ну кто так вторгается! – воскликнул Удалов. – Почему они нас не угнетают, не уничтожают? Почему все происходит наперекосяк. Я о таком не читал!
– Мы настолько привыкли к тому, что наша история состоит из вторжений, уничтожений и угнетений, – ответил Минц, глядя в окошко, где все еще летал кругами космический корабль, – что не допускаем мысли о ином поведении и иных целях. Хотя именно об этом много лет назад талдычили советские писатели-фантасты.
– На то они и есть советские фантасты, – возразил Удалов.
– Мы вас воспитываем добрым примером! – крикнул от двери изгнанный зефир.
– Вы думаете, что нам нужны добрые примеры?
– Они всем нужны.
Удалов сжал виски ладонями. Нет, все это не укладывалось в его голове. И он не был исключением. С тех пор как над Великим Гусляром появились космические корабли зефиров, многие задавались вопросом: «Зачем нам такое счастье?»
В первые дни после высадки инопланетян горожане нарадоваться не могли на инопланетных гостей – и помощники, и добровольцы, и спасатели! Все помнили о том, как сорвался с высокого тополя и погиб зефир, который пытался снять оттуда глупого котенка.
– Пожалуй, – заговорил Минц, шмыгая носом и похрипывая, – им надо было брать за все плату. Хотя бы символическую. Мы бы легче к ним привыкли. Зря они упорствуют в том, что добрые дела – цель их существования. Добру должен быть предел.
Минц имел в виду ужасную историю, случившуюся вчера. Один пенсионер, ветеран, придушил зефира, который принес ему перед сном шлепанцы.
С утра город затаился в ужасе. Должны были последовать репрессии. Но репрессий не было.
Руководство зефиров принесло искренние извинения пенсионеру в том, что покойный зефир спровоцировал его на резкие действия, и подарило пенсионеру новый холодильник «Филипс» с доставкой на дом.
– Чувствую я, – сказал Удалов, – что надвигается роковой момент.
– Вы уверены? – спросил из коридора зефир-шахматист.
– Улетайте от нас, по-доброму прошу! – сказал Удалов. – Не можем мы отвечать добром на добро. Не умеем. Не приучены.
– Нет, – возразил шахматист. – Мы согласны на жертвы. Но мы верим в добро.
Удалов вздохнул и вышел на улицу.
Темнело.
За столом для домино сидели несколько соседей Удалова. Они держали в руках костяшки, но игру не начинали. Вокруг, на траве, в кустах, на ветках тополя, расположилось несколько зефиров, болельщиков.
– Давайте, друзья, начинайте! – крикнул один из зефиров.
– Гру-бин чем-пи-он! – закричал другой зефир из группы поддержки.
– Нет, я так больше не могу! – завопил Грубин и, вскочив, метнул костяшки в толпу своих болельщиков.
– Да гнать их в шею! – закричал Синицкий. – Они моему внуку все уроки делают и даже на контрольных подсказывают. Школа уже достигла стопроцентной успеваемости!
И тогда могучий Погосян тоже кинул в пыль костяшки, обернулся, неожиданно подхватил под мышки двух зефиров и выбежал на середину двора.
Одного за другим он швырнул их в черное небо в направлении космического корабля.
– И чтобы не возвращались! – кричал он им вслед.
Взлетев в небо, зефиры были вынуждены включать ранцевые двигатели и улетать к своему кораблю.
И тут, словно поддавшись единому порыву, все жители города от мала до велика стали хватать зефиров и закидывать их в небо.
– И чтобы не смели возвращаться! – неслось им вслед.
Через полчаса корабль зефиров полыхнул белым огнем из своих дюз и взял курс к неизвестной звезде.
…С тех пор прошло три недели.
Удалов возвращался с работы в автобусе и случайно подслушал такой разговор:
– А может зря мы их повыкидывали? – спросил один мужчина другого. – Теперь и придраться не к чему.
– Я уж вчера своей благоверной врезал. Так, для порядка, чтобы суп не пересаливала.
– При них суп никто не пересаливал, – вздохнул первый мужчина.
А третий, постарше, вмешался в разговор и сказал:
– Хрен с ним, с супом. Но есть у меня сосед, еврейской национальности, все на скрипке играет.
– И больше не к чему придраться? – спросили его из другого конца автобуса.
– В том-то и дело, – ответил мужчина.

Яблоня

– За стол вам спасибо, – сказал старик Ложкин вышедшему во двор профессору Минцу. – Со столом вы нам угодили.
– Угодили, – повторил Корнелий Удалов.
Он сжал в ладони костяшку и с размаху долбанул по крышке стола, придуманной Львом Христофоровичем. Раздался жуткий, адский, утробный грохот. Такого грохота не добились и за рубежом, несмотря на их хваленую технику. Лица игроков одеревенели от наслаждения. Но гениальность профессора Минца заключалась не только в создании материала, который производил такой грохот от соприкосновения с человеческой ладонью, а в том, что этот материал был способен испускать звуковые волны только на метр от стола. Ни миллиметром более. Стоило шагнуть в сторону, и казалось, что игроки бьют по вате. В общем, и себе приятно, и соседям не мешает. Все жалобы и сетования жильцов дома № 16 по Пушкинской, которые раньше проклинали игроков в домино не менее, чем подростка Гаврилова с его магнитофоном, как рукой сняло. Можно было подумать, что во дворе собираются шахматисты, аристократы настольных состязаний.
Минц остановился в стороне, скрестив руки на груди, и с доброй улыбкой наблюдал за соседями. Причина его благодушного настроения таилась в очередном успехе.
Недели две назад Лев Христофорович поглядел случайно на цветок кактуса на окне и огорчился – какая незадача! – столь красив цветок, а вот распускается лишь раз в год. На несколько дней. И профессор совершенно не успевает этим цветком налюбоваться.
Но что можно сделать? Разумеется, нетрудно завести двадцать пять цветков и постараться придумать что-то с их вегетативным периодом, чтобы цветки распускались по очереди. Можно придумать консервант для цветка, чтобы подольше не осыпался, но все это полумеры, не достойные Минца. Подумав так, Лев Христофорович углубился в теоретическую генетику.
Откуда, размышлял он, растения знают, когда им цвести, когда наливаться плодам и когда осыпать свои листья? Разумеется, такая информация заложена в их клетках. Это знает каждый школьник. Но каким образом выглядит эта самая информация? Что это, календарь природы, со страничками на всякий случай, руководство или сборник полунамеков, оставляющих за растением ограниченное право выбора линии поведения? Как поступает эта информация в листья и корни? И родилась гипотеза…
Глядя на игроков, которые отчаянно молотили костяшками домино по спецстолу, Минц удовлетворенно улыбался, мысленно пробегая по стадиям своего нового открытия. И в облике его было что-то такое, что минут через десять соседям играть в домино расхотелось. Сам собой прекратился стук, взоры уперлись в улыбку Льва Христофоровича, и Удалов наконец задал долгожданный вопрос:
– Что новенького изобрели, профессор?
– Отдыхаю, размышляю, – лукаво повторил профессор, который давно ждал подобного вопроса, душой стремился к нему и жаждал на него ответить.
– Поделитесь, Лев Христофорович, – сказал Саша Грубин.
Минц извлек из верхнего кармана пиджака яблочное семечко, показал его, не выпуская из руки, дал всем приглядеться и потом спросил:
– Что это такое?
– Семечко, – ответил прямодушный Удалов.
Остальные промолчали, потому что понимали: обыкновенным семечком профессор хвастать не будет.
– Правильно, – сказал Минц. – Яблочное семечко, и что удивительно, самое обыкновенное семечко, из которого при нормальном поливе вырастет яблоня. Желаете убедиться?
– Верим, – наперебой ответили соседи.
– Верите, но не до конца осознали, – улыбнулся Минц, сел на корточки, разрыхлил землю в стороне от дорожки и велел Удалову принести ведро воды. Удалов вернулся почти мгновенно и успел увидеть, как профессор положил семечко в ямку и аккуратно засыпал землей. А потом вылил на него целое ведро воды.
Сухая почва быстро впитывала воду. Зрители чувствовали себя обманутыми. Минц тихонько напевал «Сердце красавицы склонно к измене…» Потом ткнул крепким коротким указательным пальцем у своих ног и сказал:
– Прошу обратить внимание.
Было похоже на научно-популярный фильм, где замедленной съемкой вам показывают, как распускаются цветы и зреют ягоды. Зеленый тонкий росток вылез из земли и начал на глазах набирать силу, крепнуть, толстеть, подрастать, и люди поняли, что оторвать глаз от такого зрелища нельзя. Оно притягивало так, как притягивает горящий костер или ровный бег прибоя.
Из оцепенения вывел резкий голос Минца:
– Грубин, срочно ко мне в кабинет! Под столом лежит бумажный мешок. Только не рассыпь. Удалов, еще воды!
В голосе Минца была такая уверенность в своем праве приказывать, что Удалов с Грубиным со всех ног бросились выполнять приказы. К тому времени, когда Грубин приволок бумажный мешок, зеленый росток достиг десятисантиметровой высоты и выпустил несколько листочков. Земля вокруг стала сухой и пошла трещинками. Минц первым делом опрокинул на росток ведро, знаком прогнал Удалова за следующим, а сам взял у Грубина мешок и пояснил: «Удобрения». Видно, росток нуждался в помощи. Он сразу ускорил рост, и стало заметно, что внизу, возле земли, стебель стал коричневеть и покрываться тонкой корой.
– Можно передохнуть, – сказал Минц. – Удалов польет.
Он отошел к столу, сел на скамейку так, чтобы не выпускать растения из виду.
– Это из семечка? – обрел наконец голос старик Ложкин.
– Вот именно, – улыбнулся Минц – Из самого обыкновенного семечка – самая обыкновенная яблоня.
– И яблоки будут? – спросил растерянно Погосян.
– И яблоки.
– А когда?
– Часа через полтора, – сказал Минц. – Этот сорт относится к числу поздних.
Когда через час с рынка вернулась Ксения Удалова, она застала странную картину. Мужчины сидели за столом для домино и глядели, как на могучей раскидистой яблоне, выросшей посреди двора за то время, пока ее не было, наливаются зеленые плоды. Ксения окинула мужчин подозрительным взглядом, полагая, что они напились, и потому яблоня мерещится им так сильно, что этот бред оказывает влияние и на нее. Среди мужчин она сразу углядела профессора Минца, но не увидела мужа. Потому спросила:
– Где Корнелий?
– Я тут, – ответил Корнелий.
Он бежал через двор, волоча два полных ведра.
– Я тут, кисочка, – повторил он, выливая воду под яблоню. – Ты хотела что-то спросить?
– Я только хотела сказать, что гулянки не доведут тебя до добра, – сказала Ксения и пошла домой.
А Минц между тем рассказывал:
– Я подумал, если в растениях заключена информация, когда им расти, когда распускать листья и когда плодоносить, то мы, люди, этой информацией можем воспользоваться. При усло вии, что моя догадка верна.
– Какая догадка? – спросил Ложкин.
– А что, подумал я, – ответил Минц, – если в растении закодированы не приказы, не разрешения, а запреты? Представьте себе ребенка. Он видит кучу шоколадных конфет, которые выложили на стол, потому что родители ждут к чаю любимую тетю. Ребенок топает к столу и тянет свою лапку к конфете. Ну ладно, одну ему еще разрешают съесть. А как потянулся за второй, ему сразу – шлеп по ручке! Остановись. Конфеты плохо влияют на здоровье и вызывают диатез. Может, в самом деле родители в тот момент думают не о диатезе, а о том, что тетя останется без конфет. Неважно. Родители выполняют свою биологическую функцию – запрещать излишества. Подумайте, смысл воспитания на девяносто процентов в запретах. Не будь их, человечество давно бы вымерло от обжорства или простуды. У растения нет таких родителей, которые бы велели ему не плодоносить или сбросить листья, потому что их все равно погубит мороз. Некому их учить жизни, кроме собственных клеток, кроме тех внутренних воспитателей, которые заложила в них природа. Вам понятен ход моих мыслей?
Все согласились, что понимают. Поглядели на яблоню. Яблоки начали желтеть и некоторые даже покраснели по бокам.
– Итак, представил я… Слушайте внимательно. Итак, представил я, генетический код, который регулирует жизнь любого растения, играет роль неутомимого и строгого родителя. Растение хочет вырасти быстро. Но родитель говорит: и думать не смей! Откуда ты возьмешь столько воды и питательных веществ, чтобы в два часа вымахать до самого неба? Ты погибнешь от жажды и голода. Терпи, расти год за годом, не торопись, жизнь имеет свои прелести. Любуйся, упрощенно говоря, закатами и восходами. Растение хочет любви и плодоношения, а родитель ему говорит: погоди. Все вокруг ждут осени, чтобы принести плоды. Не высовывайся, не будь умнее других. Кстати, скинь листья, зима надвигается, поджимай корешки и погружайся в спячку.
Тут Минц насупился, видно пожалел растения. Насупились и его слушатели.
– Да, судьба, – сказал Удалов и почему-то посмотрел с опаской на собственные окна. Из окна выглянула сердитая Ксения, поглядела на яблоню. Яблоня ей не нравилась. Яблоне быть на дворе не положено. И не положено яблоням в мае наливаться зрелыми плодами. Ксения погрозила Удалову пальцем, и тот быстро отвернулся.
– Может, все это и хорошо для диких растений, которые живут без помощи человека и с ним, можно сказать, не общаются. Совсем иначе обстоит дело с домашними растениями. Им-то чего слушаться своего родителя? Им надо служить нам беспрекословно. И тогда я взял отросток кактуса, который растет у меня на окне. Видели?
– Видели, – сказал Ложкин. – Только я латинское название забыл.
– Неважно, – сказал Минц. – Не в названии дело.
И все строго поглядели на Ложкина, потому что и в самом деле латинское название ничего не меняло.
– Обработал я его химическим путем. Сделал срез. Нейтрализовал фактор запрета, скажем, снял с растения инстинкт самосохранения. И что же?
Все молчали. Не смели прерывать.
– Я угадал, – сказал Минц скромно. – Через час на моем новом кактусе распустился цветок. Правда, он цвел недолго… – Минц указал пальцем на яблоню, на землю вокруг нее, еще засыпанную лепестками.
– Вот и все, – сказал Минц. – Дальнейшее ясно.
Он поднялся с места и сделал шаг к яблоне. Протянул руку к ближайшему яблоку. Дернул. Яблоко послушно отвалилось от черенка и осталось на ладони ученого. Минц обернулся, чтобы отдать яблоко Удалову, но в этот момент другое яблоко, сорвавшись с вершины дерева, ударило Минца по лысине. Он резко отскочил в сторону. Но еще два или три яблока успели его задеть. Красные сочные яблоки раскатывались по земле, по двору, и это было удивительное осеннее зрелище. Минц сказал:
– Столкновение головы с яблоком порождает не только болевые ощущения, но и усиливает мыслительные процессы. Мне надо идти.
И Минц поспешил к себе в кабинет, потому что в голове его рождалось новое изобретение, о котором еще рано говорить.
Листья яблони желтели на глазах и начали осыпаться. Ложкин пошел за корзиной. Соседка Гаврилова пришла с кастрюлей. Наконец соблаговолила спуститься и Ксения. С ведрами. Она с опаской поглядывала на странную яблоню, но плоды все же собирала.
Чтобы не объясняться с женой, Корнелий Удалов сунул в карман яблоко. Ему хотелось поговорить с людьми о загадках генетики. Ему хотелось о них размышлять. Так он дошел до парка. Вечерело. В пивном баре было пусто. Корнелий взял кружку пива, соленую сушку и отошел в сторонку. Там, у высокого столика, стоял знакомый ему Иван Пузилло, которого он угостил яблоком и которому рассказал о событиях прошедшего дня. Пузилло кивал головой, слушал, но думал о своем.
– Ты ешь, – говорил ему Удалов. – Видишь, какое сочное. По всем параметрам настоящее.
Пузилло кивал.
– Перспективы понимаешь? – спросил его Удалов. – Ты их не понимаешь на своем посту директора бани. Мы же с Минцем совершим переворот в сельском хозяйстве.
– Я уже не директор бани, – сказал Пузилло. – Меня перекинули.
– Не суть важно, – сказал Удалов. – Не перебивай. За день наша яблоня дает пять-шесть урожаев. Понимаешь? Возьмем яблоневый сад. Обычных размеров. За сезон – тысяча урожаев. Может, полторы тысячи. Многотонные составы с яблоками и грушами мчатся из Великого Гусляра во все концы страны…
– Многотонные? – спросил Пузилло печально. – Может, не надо?
– Надо. Научный прогресс не затормозишь, – возразил Удалов. – Кроме того, начинаем разводить ананасы. Выбираем жаркий день, за этот день – тридцать урожаев с куста. Пять тонн с гектара. И это в наших условиях, в северной России. Теперь возьмем бананы…
– Этого я и боюсь, – сказал Пузилло.
И пошел куда-то.
– Не веришь? – крикнул вслед Удалов. – Приходи к нам во двор. Там первая растет. Завтра высаживаем на опытном участке.
Тут Удалов заметил, что совсем стемнело, и поспешил домой. Яблоня стояла посреди двора и в сумерках казалась куда более могучей, чем днем.
– Ага, – сказал Удалов, поднимаясь к себе. – Следующий шаг – разведение строевого леса. Утром посадили – вечером готово бревно. Надо будет завтра с Минцем побеседовать. И про ананасы не забыть. Давно хочется побаловаться ананасом.
На лестнице Удалов столкнулся со своей супругой Ксенией. Она несла в руках таз и громко требовала отдать ей на расправу этого самого профессора. Удалов еще не знал в чем дело, но на всякий случай начал отступать. Далеко он отступить не успел, потому что с улицы ворвалась соседка Гаврилова с большой кастрюлей.
– Издевается? – спросила она. – Издевается над одинокой женщиной.
Женщины остановились перед дверью в квартиру Минца. Удалов осторожно последовал за ними.
– Открывайте, Лев Христофорович, – сказала Ксения притворно ласковым голосом. – Поглядите, что вы натворили.
Минц приоткрыл дверь. Был он в халате и шлепанцах, готовился отойти ко сну.
– Простите, – сказал он. – Чем могу служить?
– Глядите, – сказала Ксения. – Глядите, предатель!
Она подняла таз и подставила его к самому носу Минца.
– Что это? – спросил он.
– Что? Это у вас надо спросить. Час назад это были яблоки.
Удалов протиснулся сквозь толпу сбежавшихся соседей. Заглянул в таз. Таз был полон бурой жижей.
– Только я собралась их ребенку предложить, – говорила Гаврилова, – только собралась… хорошо еще, что не успела.
– А я варенье сварить хотела.
– Ах, – сказал Минц. – Я все понял. Я во всем виноват. Старый дурак. Ну кто же мыслит только до середины? Кто, я спрашиваю?
– Что случилось? – спросил Ложкин. – Объясните, не таитесь.
– Все просто. Мы сняли ограничения с растений. Растения в считаные часы достигают половой зрелости и дают плоды. Но ведь ускоряется все! Понимаете, все! Значит, и гниют их плоды в тысячу раз быстрее. Все, что быстро растет и быстро зреет, также быстро умирает и рассыпается в прах… Простите меня, люди.
Наступила тишина. Даже буйная Ксения поняла, что профессор не хотел никому причинить зла… И тут все услышали, как во дворе раздаются короткие злые удары. Удалов первым выбежал наружу. В синеве сумерек он увидел, что перед яблоней стоит Пузилло и машет топором, вонзая его не очень умело в толстый узловатый ствол старой яблони.
– Остановись! Что ты делаешь! – крикнул Удалов. – Это же эксперимент! Это же народное добро!
Пузилло словно не услышал. Он еще раз взмахнул топором, и яблоня, обламывая безлистные ветки, тяжело рухнула на землю.
– Варвар! – закричала Ксения. – Мы тебя засудим.
– Судите меня, люди, – сказал Пузилло, роняя топор на землю. – Но у меня не было другого выхода.
– Почему же? – спросил профессор Минц.
– Потому что я пять дней назад назначен директором плодоовощной базы.
– И что?
– А то, что помещение у нас небольшое, скромное. Мне вчера уже грозили выговором за то, что я не успеваю урожай обработать. Растить яблоки – это каждый может. А вот сохранить их попробуйте…
Заведующий базой Пузилло замолчал, понурив голову. Минц подошел к нему и положил руку на плечо.
– Я вас понимаю, – сказал он. – Вы не преступник, а человек, попавший в тяжелые обстоятельства и не нашедший выхода. Но не беспокойтесь. К сожалению, выговор вам не грозит.
– Вы отказались? – воспрял Пузилло.
– Мы отказались, – вздохнул Минц. – Временно.
Он поставил ногу на толстый ствол яблони, и нога провалилась внутрь ствола. Ствол оказался трухлявым…
Со строевым лесом тоже придется подождать, подумал Корнелий Удалов. И все же ему очень хотелось побаловаться ананасом.

Поступили в продажу золотые рыбки

Зоомагазин в городе Великий Гусляр делит скромное помещение с магазином канцпринадлежностей. На двух прилавках под стеклом лежат шариковые авторучки, ученические тетради в клетку, альбом с белой чайкой на синей обложке, кисти щетинковые, охра темная в тюбиках, точилки для карандашей и контурные карты. Третий прилавок, слева от двери, деревянный. На нем пакеты с расфасованным по полкило кормом для канареек, клетка с колесом для белки и небольшие сооружения из камней и цемента с вкрапленными ракушками. Эти сооружения имеют отдаленное сходство с развалинами средневековых замков и ставятся в аквариум, чтобы рыбки чувствовали себя в своей стихии.
Магазин канцпринадлежностей всегда выполняет план. Особенно во время учебного года. Зоомагазину хуже. Зоомагазин живет надеждой на цыплят, инкубаторных цыплят, которых привозят раз в квартал, и тогда очередь за ними выстраивается до самого рынка. В остальные дни у прилавка пусто. И если приходят мальчишки поглазеть на гуппи и мечехвостов в освещенном лампочкой аквариуме в углу, то они этих мечехвостов здесь не покупают. Они покупают их у Кольки Длинного, который по субботам дежурит у входа и раскачивает на длинной веревке литровую банку с мальками. В другой руке у него кулек с мотылем.
– Опять он здесь, – говорит Зиночка Вере Яковлевне, продавщице в канцелярском магазине, и пишет требование в область, чтобы прислали мотыля и породистых голубей.
Нельзя сказать, что у Зиночки совсем нет покупателей. Есть несколько человек. Провизор Савич держит канарейку и приходит раз в неделю в конце дня, по пути домой из аптеки. Покупает полкило корма. Забегает иногда Грубин, изобретатель и неудавшийся человек. Он интересуется всякой живностью и лелеет надежду, что рано или поздно в магазин поступит амазонский попугай ара, которого нетрудно научить человеческой речи.
Есть еще один человек, не покупатель, совсем особый случай. Бывший пожарник, инвалид Эрик. Он приходит тихо, встает в углу за аквариумом, пустой рукав заткнут за пояс, обожженная сторона лица отвернута к стенке. Эрика все в городе знают. В позапрошлом году одна бабушка утюг забыла выключить, спать легла. Эрик первым в дом успел, тащил бабушку на свежий воздух, но опоздал – балка сверху рухнула. Вот и стал инвалидом. В двадцать три года. Много было сочувствия со стороны граждан, пенсию Эрику дали по инвалидности, но старую работу пришлось бросить. Он, правда, остался в пожарной команде, сторожем при гараже. Учится левой рукой писать, но слабость у него большая и стеснительность. Даже на улицу выходить не любит.
Эрик приходит в магазин после работы, чаще, если плохая погода, прихрамывает (нога у него тоже повреждена), забивается в уголок за аквариум и глядит на Зиночку, в которую он влюблен без взаимности. Да и какая может быть взаимность, если Зиночка хороша собой, пользуется вниманием многих ребят в речном техникуме и сама вздыхает по учителю биологии в первой средней школе. Но Зиночка никогда Эрику плохого слова не скажет.
Третий квартал кончался. Осень на дворе. Зиночка очень надеялась получить хороший товар, потому что в области тоже должны понимать – план сорвется, по головке не погладят.
Зина угадала. 26 сентября день выдался ровный, безветренный. От магазина виден спуск к реке, даже лес на том берегу. По реке, лазурной, в цвет неба, но гуще, тянутся баржи, плоты, катера. Облака медленно плывут по небу, чтобы каждым в отдельности можно полюбоваться. Зиночка товар с ночи получила, самолетом прислали, АН-2, пришла на работу пораньше, полюбовалась облаками и вывесила объявление у двери:
«Поступили в продажу золотые рыбки».
Вернулась в магазин. Рыбки за ночь в большом аквариуме ожили, плавали важно, чуть шевелили хвостами. Было их много, десятка два, и они собой являли исключительное зрелище. Ростом невелики, сантиметров десять – пятнадцать, спинки ярко-золотые, а к брюшку розовеют, словно начищенные самоварчики. Глаза крупные, черного цвета, плавники ярко-красные.
И еще прислали из области бидон с мотылем. Зиночка выложила его в ванночку для фотопечати. Мотыль кишел темно-красной массой и все норовил выползти наверх по скользкой белой эмали.
– Ах, – сказала Вера Яковлевна, придя на работу и увидев рыбок. – Такое чудо, даже жалко продавать. Я бы оставила их как инвентарь.
– Все двадцать?
– Ну не все, а половину. Сегодня у тебя большой день намечается.
И тут хлопнула дверь и вошел старик Ложкин, любящий всех поучать. Он прошел прямо к прилавку, постоял, пошевелил губами, взял двумя пальцами щепоть мотыля и сказал:
– Мотыль столичный. Достойный мотыль.
– А как рыбки? – спросила Зиночка.
– Обыкновенный товар, – ответил Ложкин, сохраняя гордую позу. – Китайского происхождения. В Китае эти рыбки в любом бассейне содержатся из декоративных соображений. Миллионами.
– Ну уж не говорите, – обиделась Вера Яковлевна. – Миллионами!
– Литературу специальную надо читать, – сказал старик Ложкин. – Погляди в накладную. Там все сказано.
Зиночка достала накладную.
– Смотрите сами, – сказала она. – Я уж проверяла. Не сказано там ничего про китайское их происхождение. Наши рыбки. Два сорок штука.
– Дороговато, – определил Ложкин, надевая старинное пенсне. – Дай самому убедиться.
Вошел Грубин. Был он высок ростом, растрепан, стремителен и быстр в суждениях.
– Доброе утро, Зиночка, – сказал он. – Доброе утро, Вера Яковлевна. У вас новости?
– Да, – сказала Зиночка.
– А как насчет попугая? Не выполнили моего заказа?
– Нет еще – ищут, наверное.
По правде говоря, Зиночка бразильского попугая ара и не заказывала. Подозревала, что засмеют ее в области с таким заказом.
– Любопытные рыбки, – сказал Грубин. – Характерный золотистый оттенок.
– Для чего характерный? – строго спросил старик Ложкин.
– Для этих, – ответил Грубин. – Ну, я пошел.
– Пустяковый человек, – сказал ему вслед Ложкин. – Нет в накладной их латинского названия.
В магазин заглянул Колька-длинный. Длинным его прозвали, наверно, в насмешку. Был он маленького роста, волосы на лице, несмотря на сорокалетний возраст, у него не росли, и был он похож на большого грудного младенца. В обычные дни Зиночка его в магазин не допускала, выгоняла криком и угрозами. Но сегодня, как увидела в дверях, восторжествовала и громко произнесла:
– Заходи, частный сектор.
Коля подходил к прилавку осторожно, чувствуя подвох. Пакет с мотылем он зажал под мышкой, а банку с мальками спрятал за спину.
– Я на золотых рыбок только посмотреть, – проговорил он тихо.
– Смотри, жалко, что ли?
Но Коля смотрел не на рыбок. Он смотрел на ванночку с мотылем. Ложкин этот взгляд заметил и сказал:
– Вчетверо меньше государственная цена, чем у кровососов. И мотыль качественнее.
– Ну насчет качественнее – это мы посмотрим, – ответил Коля. И стал пятиться к двери, где налетел спиной на депутацию школьников, сбежавших с урока, лишь слух о золотых рыбках разнесся по городу.
Старик Ложкин покинул магазин через пять минут, сходил домой за банкой и тремя рублями, купил золотую рыбку, а на остальные деньги мотыля. К этому времени приковылял и Эрик. Принес букетик астр и подложил под аквариум – боялся, что Зиночка заметит дар и засмеет. Школьники глазели на рыбок, переговаривались и планировали купить одну рыбку на всех – для живого уголка. Зиночка закинула в аквариум сачок, и Ложкин, пригнувшись, прижав пенсне к стеклу, управлял ее действиями, выбирая лучшую из рыбок.
– Не ту, – говорил он. – Мне такой товар не подсовывайте. Я о рыбах крайне начитан. Левее заноси, левее… Дай-ка я сам.
– Нет уж, – сказала Зиночка. Сегодня она была полной хозяйкой положения. – Вы мне говорите, а я найду, выловлю.
– Нет уж, я сам, – отвечал на это старик Ложкин и тянул к себе сачок за проволочную ручку.
– Перестаньте, гражданин, – вмешался Эрик. – Для вас же стараются.
– Молчать! – обиделся Ложкин. – От больно умного слышу. Кому бы учить, да не тебе.
Старик был несправедлив и говорил обидно. Эрик хотел было возразить, но раздумал и отвернулся к стене.
– Такому человеку я бы вообще рыбок не давала, – возмутилась с другого конца помещения Вера Яковлевна.
Вера Яковлевна держала в руке рейсшину, занеся ее словно для удара наотмашь.
Старик сник, больше не спорил, подставил банку, рыбка осторожно соскользнула в нее с сачка и уткнулась золотым рылом в стекло.
Зиночка отвешивала Ложкину мотыля в молчании, в молчании же приняла деньги и выдала две копейки сдачи, которые старик попытался было оставить на прилавке, но был возвращен от двери громким голосом, подобрал сдачу и еще более сник.
Когда Ложкин вышел на улицу и солнечный луч попал в банку с рыбкой, из банки вылетел встречный луч, еще более яркий, заиграл зайчиками по стеклам домов, и окна стали открываться, и люди стали выглядывать наружу, спрашивая, что случилось. Рыбка плеснула хвостом, водяные брызги полетели на тротуар, и каждая капля тоже сверкала.
Резко затормозил рядом автобус, водитель высунулся наружу и крикнул:
– Что дают, дед?
Ложкин погладил пакетиком мотыля выбритый морщинистый подбородок и ответил с достоинством:
– Только для любителей, для тех, кто понимает.
Ложкин шел домой, смущала его некоторая неловкость от грубости, учиненной им в магазине, но неловкость понемногу исчезала, потому что за Ложкиным шли, сами того не замечая, взволнованные люди, перебрасывались удивленными словами и восхищались золотой красавицей в банке.
– Принес чего? – спросила супруга Ложкина из кухни, не замечая, как светло стало в комнате у нее за спиной. – Небось пол-литра принес?
– Пол-литра чистой воды, – согласился старик, – Поллитра в банке, и вам того же желаю.
– Нет, – сказала старуха, не оборачиваясь. – Там, на улице, и принял.
– Почему это?
– Чушь несешь.
Старик спорить не стал, раздвинул кактусы на подоконнике, подмигнул канарейкам, которые защебетали ошеломленно, увидев банку, достал запасной аквариум и понес его к крану, на кухню.
– Подвинься, – сказал он супруге. – Дай воды набрать.
Тут супруга поняла, что муж ее не пьяный, и, вытерев руки передником, заглянула в комнату.
– Батюшки, – воскликнула она. – Нам еще золотой рыбки не хватало!
Супруга нагнулась над банкой, и рыбка высунула ей навстречу острое рыльце, приоткрыла рот, будто задыхалась, и сказала негромко:
– Отпустили бы вы меня, товарищи, в речку.
– Чего? – спросила супруга.
– Воздействуйте на мужа, – объяснила рыбка почти шепотом. – Он меня без вашего влияния никогда не отпустит.
– Чего-чего? – спросила супруга.
– Ты с кем это? – удивился старик, возвращаясь в комнату с полным аквариумом.
– И не знаю, – сказала жена. – Не знаю.
– Красивая? – спросил Ложкин.
– Даже и не знаю, – повторила жена. Подумала чуть-чуть и добавила: – Отпустил бы ты ее в речку. Беды не оберешься.
– Ты чего, с ума сошла? Ей же цена два рубля сорок копеек в государственном магазине.
– В государственном? – спросила жена. – Уже дают?
– Дают, да никто не берет. Не понимают. Цена велика. Да разве два сорок для такого сказочного чуда большая цена?
– Коля, – сказала супруга, – я тебе три рубля дам. Четыре и закуски куплю. Ты только отпусти ее. Боюсь я.
– Сумасшедшая баба, – уверился старик. – Сейчас мы ее в аквариум пересадим.
– Отпусти.
– И не подумаю. Я, может быть, ее всю жизнь жду. С Москвой переписывался. Два сорок уплатил.
– Ну как хочешь. – Старуха заплакала. И пошла на кухню.
В этот момент нервы у рыбки не выдержали.
– Не уходи! – крикнула она пронзительно. – Еще не все аргументы исчерпаны. Если отпустите, три желания выполню.
Старик был человек крепкий, сухой, но аквариум при этих словах уронил, разбил и стоял по щиколотку в воде.
– Не надо нам ничего! – ответила старуха из кухни. – Ничего не надо. Убирайся в свою реку! От тебя одни неприятности.
– Неет, – сказал старик медленно. – Нееет. Это что же получается, разговоры?
– Это я говорю, – ответила рыбка. – И мое слово твердое.
– А как же это может быть? – спросил старик, поджимая промокшую ногу. – Рыбы не говорят.
– Я гибридная, – сообщила рыбка. – Долго рассказывать.
– Изотопы?
– И изотопы тоже.
– Выкинь ее, – настаивала старуха.
– Погоди. Мы сейчас испытаем. Ну-ка, восстанови аквариум в прежнем виде, и чтобы на окне стоял, а в комнате сухо.
– А отпустишь, не обманешь?
– Честное слово, отпущу. Тебя на три желания хватает?
– На три.
– Тогда ты мне аквариум восстанови; если получится, сбегаю в магазин, еще десяток таких куплю. Или, может, ты одна говорящая?
– Нет, все, – призналась рыбка.
– Тогда ставь аквариум.
В комнате произошло мгновенное помутнение воздуха, шум, будто от пролетевшей мимо большой птицы, и тут же на окне возник целый, небитый, полный воды аквариум.
– Идет, – сказал старик. – Нормально.
– Два желания осталось, – напомнила рыбка.
– Тогда мне этот аквариум мал. Приказать, что ли, новый изобразить? Столитровый, с водорослями, а?
Старуха подошла между тем к старику, все еще находясь в состоянии смятения. Теперь же к смятению прибавился новый страх – старик легкомысленный, истратит все желания рыбки, а что если врет она? Если она такая единственная?
– Стой! – сказала она старику. – Ты сначала других испытай. Других рыбок. Они и в малом аквариуме проживут. Ей же аквариумы строить плевое дело. Нам новый дом с палисадником куда нужнее.
– Ага, – согласился старик. – Это дело, доставай деньги из шкафа, ведро неси. Пока я буду в отлучке, глаз с нее не спускай.
– Так большой аквариум делать или как? – спросила рыбка без особой надежды.
– И не мечтай! – озлился старик. – Хитра больно. В коллективе работать будешь. У меня желаний много – не смотри, что пожилой человек.
Ксения Удалова, соседка сверху, зашла за пять минут до этих слов к Ложкиным за солью. Соль вышла вся. Дверь открыта, соседи – свои люди, чего ж не зайти. И незамеченная весь тот разговор услышала. Старики к ней спиной стояли, а рыбка если ее и заметила, то виду не подала. Ксения Удалова, мать двоих детей, жена начальника стройконторы, отличалась живым умом и ничему не удивлялась. Как тихо вошла, так тихо и ушла, подсчитала, что Ложкиным время понадобится, чтобы ведро с водой взять, деньги достать, выбежала на двор, где Корнелий Удалов, ее муж, по случаю субботы в домино играл под опадающей липой, и крикнула ему командирским голосом:
– Корнелий, ко мне!
– Прости, – сказал Корнелий напарнику. – Отзывают.
– Это конечно, – ответил напарник. – Ты побыстрей только.
– Я сейчас!
Ксения Удалова протянула мужу плохо отмытую банку с наклейкой «Баклажаны», пятерку денег и сказала громким шепотом:
– Беги со всех ног в зоомагазин, покупай двух золотых рыбок!
– Кого покупать? – переспросил Корнелий, послушно беря банку.
– Золотых рыбок. И бери покрупнее.
– Зачем?
– Не спрашивать! Бегом – одна нога здесь, другая там, никому ни слова. Воду не расплескай. Ну! А я их задержу.
– Кого?
– Ложкиных.
– Ксаночка, я ровным счетом ничего не понимаю, – сказал Корнелий, и его носик-пуговка сразу вспотел.
– Потом поймешь!
Ксения услышала шаги внутри дома и метнулась туда.
– Куда это тебя? – спросил Саша Грубин, сосед. – Проводить, дружище?
– Проводи, – ответил Удалов все еще в смятении. – Проводи до зоомагазина. Золотых рыбок пойду покупать.
– Быть того не может, – сказал Погосян, партнер по домино. – Твоя Ксения в жизни ничего подобного не совершала. Если только пожарить.
– А ведь и вправду, может, пожарить, – несколько успокоился Удалов. – Пошли.
Они покинули с Грубиным двор, а игроки весело рассмеялись, потому что хорошо знали и Ксению, и мужа ее Корнелия.
Не успели шаги друзей затихнуть в переулке, как в дверях дома вновь показалась Ксения Удалова. Выходила она из них спиной вперед, объемистая спина колыхалась, выдерживала большой напор. И уже видно было, что напор этот производят супруги Ложкины. Ложкин тащил ведро с водой, а старуха помогала ему толкать Ксению.
– И куда это вы так спешите, соседи дорогие? – распевала, ворковала Ксения.
– Пусти, – настаивал старик. – По воду иду.
– По какую же по воду, когда дома водопровод провели?
– Пусти, – кричал старик. – За квасом иду.
– С полным-то ведром? А я хотела у вас соли одолжить.
– И одалживай, меня только пропусти.
– А уж не в зоомагазин ли спешите? – спросила ехидно Ксения.
– Хоть и в зоомагазин, – ответила старуха. – Только нет у тебя права нас задерживать.
– Откуда знаешь? – возмутился старик. – Откуда знаешь? Подслушивала?
– А что подслушивала? Чего подслушивать?
Старик извернулся, чуть не сшиб Ксению и бросился к воротам. Старуха повисла на Удаловой, чтобы остановить ее, метнувшуюся было вслед.
– Ой-ой, – произнес Погосян. – Он тоже за золотой рыбкой побежал. Зачем побежал?
– Жили без золотых рыбок, – ответил ему Кац, – и проживем, мешай кости.
– Ой-ой, – сказал Погосян. – Ксения Удалова настолько хитрая баба, что ужас иногда берет. Смотри-ка, тоже побежала. И старуха Ложкина за ней. Играйте без меня. Я, пожалуй, понимаешь, пойду по городу погуляю.
– Валентин, – крикнула Кацу жена со второго этажа. Она услышала шум на дворе и внимательно к нему прислушивалась. – Валентин, у тебя есть деньги? Дойди до зоомагазина и посмотри, что дают. Может, нам уже не достанется.
Через полторы минуты весь дом, в составе тридцати – сорока человек бежал по Пушкинской улице к зоомагазину, кто с банками, кто с бутылками, кто с пластиковыми пакетами, кто просто так, полюбопытствовать.
Когда первые из них подбежали к зоомагазину, перед дверью с надписью «Поступили в продажу золотые рыбки» стояла толпа.
Город Великий Гусляр невелик, и жизнь в нем движется по привычным и установившимся путям. Люди ходят в кино, на работу, в техникум, в библиотеку, и в том нет ничего удивительного. Но стоит случиться чему-то необычайному, как по городу прокатывается волна тревоги и возбуждения. Совсем как в муравейнике, где вести проносятся по всем ходам за долю секунды, потому что у муравьев есть на этот счет шестое чувство. Так вот, Великий Гусляр тоже пронизан шестым чувством. Шестое чувство привело многочисленных любопытных поглядеть на золотых рыбок. Шестое же чувство разрешило их сомнения – покупать или не покупать. Покупать – поняли граждане Гусляра в тот момент, когда в магазин влетели, не совсем еще понимая, зачем они это делают, Удалов с Грубиным, и Удалов, запыхавшись, сунул Зиночке пять рублей и сказал:
– Две рыбки, золотые, заверните, пожалуйста.
– Это вы, Корнелий Иванович? – удивилась Зиночка, которая жила на той же улице, что и Удалов. – Вам Ложкин посоветовал? Вам самца с самочкой?
– Зиночка, не продавай им рыбок, – сказал из-за аквариума инвалид Эрик, который все никак не мог собраться с силами, чтобы покинуть магазин.
– Молодой человек, – прервал его Грубин. – Только из уважения к вашему героическому прошлому я воздерживаюсь от ответа. Зиночка, вот банка, кладите товар.
У Зиночки на глазах были слезы. Она взяла сачок и сунула его в аквариум. Рыбки бросились от него врассыпную.
– Тоже понимают, – проговорил кто-то.
В дверях возникло шевеление – старик Ложкин пытался с ведром пробиться поближе к прилавку.
– Вы не церемоньтесь с ними, – сказал Удалов. – Все равно поджарим.
– Мне дайте, мне, – кричал от двери Ложкин. – Я любитель. Я их жарить не буду!
В общем шуме потонули отдельные возгласы. К Зиночке тянулись руки с зажатыми рублями, и, желая оградить ее от мятежа, Эрик приподнял костыль, стукнул им об пол и крикнул:
– Тишина! Соблюдайте порядок!
И наступила тишина.
И в этой тишине все услышали, что рыбка, высунувшая голову из аквариума, сказала:
– Это совершенное безумие – нас жарить. Все равно что уничтожать куриц, несущих золотые яйца. Мы будем жаловаться.
Тишина завладела магазином.
Вторая рыбка подплыла к первой и произнесла:
– Мы должны получить гарантии.
– Какие? – спросил Грубин тонким голосом.
– Три желания на каждую. И ни слова больше. Потом – на свободу.
Наступила пауза.
Потом медленное движение к прилавку, ибо любопытство – сильное чувство, и желание посмотреть на настоящих говорящих рыбок влекло людей, как магнит.
Через пять минут все было окончено. В пустом магазине на пустом прилавке стоял пустой аквариум. Вода в нем еще покачивалась. Зиночка тихо плакала, пересчитывая выручку, Эрик все так же стоял в углу и потирал здоровой рукой помятый бок. Потом нагнулся, поднял с пола почти не пострадавший букетик цветов и вновь положил на прилавок.
– Не расстраивайтесь, Зиночка. Может, в следующем квартале снова пришлют. Я только жалею, что мне не досталось. Я бы вам свою отдал.
– Я не об этом, – всхлипнула Зиночка. – Какая-то жадность в людях проснулась. Даже стыдно. И старик Ложкин кричит – мне десять штук, и вообще.
– Я очень жалею, что не смог для вас взять, – повторил Эрик. – До свиданья.
Он ушел. Вера Яковлевна, дожидавшаяся, пока никого в магазине не останется, подошла к Зиночке, держа в руке палехскую шкатулку. В шкатулке еле умещались две рыбки.
– Я все-таки купила, – сообщила она. – Ты ведь и не заметила. Я поняла, что если стоять и ждать, пока это столпотворение продолжается, ничего не достанется. Ведь ты не догадалась хотя бы две-три штуки отложить.
– Куда там, – сказала Зиночка. – Я очень рада, что вы успели. А я и не заметила. Такая свалка – я только деньги принимала и рыбок вылавливала.
– Одна твоя. Деньги мне с получки отдашь.
– Не надо мне, – отказалась Зиночка. – Я и права не имею их взять.
– Тогда я тебе дарю. На день рождения. И не сходи с ума. Кто от счастья отказывается? У тебя даже шубки нет, а зима на носу.
– Нет, нет, ни за что! – И Зиночка заплакала еще горше.
– Чего уж там, – сказала из шкатулки рыбка. – Все равно одному человеку больше трех желаний нельзя загадать. Хоть бы у него сто рыбок было. А шубу тебе надо – я сделаю. Ты какую хочешь, норковую или каракуль?
– Вот и отлично, – проговорила Вера Яковлевна. – Где сачок? Мы ее тебе пересадим. Я очень рада.
– Ну как же можно, – сопротивлялась Зиночка.
В дверь заглянула незнакомая женщина и спросила:
– Рыбки еще остались?
– Кончились, – ответила Вера Яковлевна, прикрывая крышку палехской шкатулки. – Теперь они будут приходить. Закроем магазин? Все равно – какая сегодня торговля?
– Я должна в область, в управление торговли, отчет написать, – сказала Зиночка. – Я очень боюсь, что нам товар по ошибке отгрузили.
– Вот и напишешь дома. Пошли.
Зиночка послушалась. Сняла объявление с двери, заперла ее, спрятала выручку. Вера Яковлевна достала еще одну шкатулку и отсадила в нее рыбку для Зиночки. Продавщицы вышли из магазина через заднюю дверь.
– А ты хоть помнишь кого-нибудь, кто рыбок покупал? – спросила Вера Яковлевна.
– Мало кого помню. Ну, сначала, еще до всей этой истории, Ложкин был. И кружок юннатов из средней школы. Потом снова Ложкин. И Савич. И этот длинный из горздрава, и Удалов с Грубиным по штуке. А остальных разве припомнишь?
– Боюсь, – сказала на это Вера Яковлевна. – Боюсь, что поздно гадать – результаты скоро будут налицо.
– То есть как так?
– Ты думаешь, что за желания будут?
– Не знаю. Разные. Ну, может, денег попросят…
– Денег нельзя. Только ограниченные суммы, – вмешалась из коробочки рыбка. Голос ее был глух и с трудом проникал сквозь лаковую крышку.
– Ой! – вскрикнула Зиночка.
Они вышли в переулок, утром еще пыльный и неровный. Переулок был покрыт сверкающим ровным бетоном. Бетон расстилался во всю его ширину, лишь по обочинам вместо утренних канав тянулись аккуратные полосы тротуара. Заборы вдоль переулка были выкрашены в приятный глазу зеленый цвет, а в палисадниках благоухали герани.
– Ничего особенного, – сказала Вера Яковлевна, морально готовая к чудесам. – Наверно, кто-то из горсовета рыбку купил. Вот и выполнил годовой план по благоустройству.
– Что же будет?.. – сказала Зиночка, осторожно ступая на тротуар.
– Я так полагаю, – ответила Вера Яковлевна, по-солдатски печатая шаг по асфальту. – Я так полагаю, что надо получить отдельную квартиру. Впрочем, ты, рыбка, не спеши, я еще подумаю…
Дома Зиночка достала большую банку. Выплеснула туда рыбку из шкатулки и понесла на кухню, чтобы долить водой.
– Сейчас будет тебе чистая вода, – сказала она. – Потерпи минутку.
Зиночка открыла кран, и прозрачная жидкость хлынула в банку.
– Стой! – крикнула рыбка. – Стой, ты с ума сошла! Ты меня погубить хочешь? Закрой кран! Вынь меня сейчас же! Ой-ой-ой!
Зиночка испугалась, выхватила рыбку, сжала в кулаке…
По кухне распространялся волнами едкий запах водки.
– Что такое? – удивилась Зиночка. – Что случилось?
– Воды! – прошептала рыбка. – Воды… умираю…
Зиночка метнулась по кухне, нашла чайник. На счастье в нем была вода. Рыбка ожила. Струйка водки все текла из крана, дурманом заполняя кухню.
– Откуда же водка? – поразилась Зиночка.
– Понимать надо, – сказала рыбка. – Какой-то идиот проверить захотел – приказал, чтобы вместо воды в водопроводе водка текла. Видно, на молодую рыбку попал, на неопытную. Я бы на ее месте отказалась. Категорически. Это не желание, а вредительство и головотяпство.
– А где же вода теперь?
– Я так полагаю, что водка скоро кончится. Кто-нибудь другой обратное желание загадает.
– А если нет?
– Если нет – терпи. А вообще-то это безобразие! Водка попадает в трубы канализации. Оттуда, возможно, в водоемы – так всю живность перевести можно. Вот что, Зиночка, у меня к тебе личная просьба. Преврати водку в воду. Используй желание. Мы тебе за это уникальную шубу придумаем.
– Мне уникальной не нужно, – сказала Зиночка. – На что мне уникальная. Я бы очень хотела дубленку. Болгарскую. У моей тетки в Вологде такая есть.
– Значит, тратим сразу два желания, да?
– Тратим, – согласилась Зиночка и немного пожалела, что останется лишь одно.
Шуба материализовалась на спинке стула. Шуба была светло-коричневого, нежного теплого цвета. Ее украшал меховой белый воротник.
– Прости, но я ее подбила норкой, – призналась рыбка. – Приятно услужить хорошему человеку. Третье желание будем сейчас делать или подождем?
– Можно подождать немного? – попросила Зиночка. – Я подумаю.
– Думай, думай. Пообедай пока. И мне крошек насыпь. Ведь я как-никак живое существо.
– Простите, ради Бога. Я совсем забыла.
Удалов с Ложкиным вместе вошли в дом. Грубин во дворе задержался, чтобы поделиться впечатлениями с соседями. Удалов с Ложкиным по лестнице поднимались вместе, были недовольны друг другом. Удалов укорял Ложкина:
– Хотели по секрету все сделать? Все себе?
Ложкин не отвечал.
– Чтобы, значит, весь город как раньше, один вы будете жить, как миллионер Рокфеллер? Стыдно просто ужасно.
– А твоя жена шпионила, – сказал Ложкин резко и юркнул в дверь, за которой уже стояла, приложив к ней ухо, его супруга.
Удалов хотел было ответить нечто обидное, но и его супруга выбежала из комнаты, выхватила из рук банку и огорчилась:
– Почему только одна? Я же на две деньги давала.
– Вторую Грубин взял, – ответил Удалов. – Мы с ним вместе ходили.
– Сам бы покупал себе, – обиделась Ксения. – У тебя же дети. А он холостой.
– Ну ладно уж. Тебе что, трех желаний не хватит?
– Было бы шесть. У Ложкиных-то шесть.
– Не огорчайтесь, гражданка, – успокоила золотая рыбка. – Больше трех все равно нельзя, сколько бы рыбок ни было.
– На человека?
– На человека, или на семью, или на коллектив – все равно.
– Так, значит, Ложкин зря за второй рыбкой бегал? Зря хотел десяток купить?
– Зря. Вы не могли бы поспешить с желаниями? И отпустили бы меня подобру-поздорову.
– Потерпишь, – решительно произнесла Ксения. – А ты, Корнелий, иди руки мой и обедать садись. Все остыло.
Корнелий подчинился, хотя и опасался, что жена в его отсутствие загадает всякую чепуху.
У умывальника Удалова ждал приятный сюрприз. Кто-то догадался заменить воду в водопроводе водкой. Удалов не стал поднимать шума. Умылся водкой, хоть и щипало глаза, потом напился из ладошек, без закуски и еще налил полную кастрюлю.
– Ты куда пропал? – нетерпеливо крикнула жена из комнаты.
– Сейчас, – ответил Удалов, язык которого уже чуть заплетался.
На кухню, полотенце через плечо, пришел Ложкин. Смотрел волком. Потянул носом и зыркнул глазом на кастрюлю с водкой. Удалов прижал кастрюлю к животу и быстро ушел в комнату.
– Вот, – сказал он жене. – Готовь закуску. Не мое желание, чужое.
Ксения сразу поняла, разлила по пустым бутылкам и закупорила.
– Какой человек! Какая государственная голова! – хвалил неизвестного доброжелателя Удалов. – Нет чтобы себе только заказать. Всему городу радость. То-то Ложкин удивится, на меня подумает!
– А вдруг он сам!
– Никогда. Он эгоист.
– А если он на тебя подумает и сообщит куда следует, что отравляешь воду в городе, – по головке не погладят.
– Пусть докажут. То ведь не я, а золотая рыбка.
Со двора грянула песня.
– Вот, – сказал Удалов. – Слышишь? Народ уже использует.
А Ложкин тем временем принялся умываться водкой, удивился, отплевался, потом сообразил, в чем дело, побежал с женой советоваться, а когда та пришла с посудой, вместо водки текла уже вода – результат Зиночкиного пожелания. Старуха изругала Ложкина за неповоротливость, и они стали думать, как им использовать пять желаний – два от первой рыбки да три от второй.
Грубин основное желание выполнил тут же, во дворе.
– Мне, – сказал он в присутствии многочисленных свидетелей, – желательно от тебя, золотая рыбка, получить бразильского попугая ара, который может научиться человеческой речи.
– Это несложно, – оценила рыбка. – Я сама обладаю человеческой речью.
– Согласен. – Грубин поставил банку с рыбкой на скамейку, вынул гребешок и пригладил в ожидании торжественного момента густые, непослушные вихры. – Чего же ты мешкаешь?
– Одну минутку. Из Бразилии путь долог… Три, четыре, пять.
Роскошный, громадный, многоцветный, гордый попугай ара сидел на ветке дерева над головой Грубина и, чуть склонив набок голову, смотрел на собравшихся внизу обитателей двора.
Грубин задрал голову и позвал:
– Цып-цып, иди сюда, дорогая птица.
Попугай раздумывал, спуститься или нет к протянутой руке Грубина, и в этот момент во двор вышли, обнявшись и распевая громкую песню, Погосян с Кацем, также обладатели золотых рыбок. Как потом выяснилось, именно они независимо друг от друга превратили всю питьевую воду в городе в водку и, довольные результатами опыта и сходством желаний, шли теперь к людям возвестить о начале новой эры.
– Каррамба! – проговорил попугай, тяжело снялся с ветки дерева и взлетел выше крыш. Там он сделал круг, распугивая ворон, и крылья его переливались радугой.
– Каррамба! – крикнул он снова и взял курс на запад, в родную Бразилию.
– Верни его! – крикнул Грубин. – Верни его немедленно!
– Это второе желание? – спросила ехидно рыбка.
– Первое! Ты же его не выполнила!
– Ты заказывал попугая, товарищ Грубин?
– Заказывал. Так где же он, золотая рыбка?
– Улетел.
– Вот я и говорю.
– Но он был.
– И улетел. Почему не в клетке?
– Потому что ты, товарищ Грубин, клетку не заказывал.
Грубин задумался. Он был человеком в принципе справедливым. Рыбка была права. Клетки он не заказывал.
– Хорошо, – согласился он. Попугая ему очень хотелось. – Пусть будет попугай ара в клетке.
Так Грубин истратил второе желание и потому, взяв клетку в одну руку, банку с рыбкой в другую, пошел к дому. И тут-то во двор вошел инвалид Эрик.
Эрик обошел уже полгорода. Он искал рыбку для Зиночки, не подозревая, что та получила ее в подарок от Веры Яковлевны.
– Здравствуйте, – сказал он. – Нет ли у кого-нибудь лишней золотой рыбки?
Грубин сгорбился и тихо пошел к двери со своей ношей. У него оставалось всего одно желание и множество потребностей. Погосян помог Кацу повернуть обратно к двери. У них рыбки были также частично использованы. Окна в комнатах Удалова и Ложкина захлопнулись.
– Я не для себя! – крикнул в пустоту Эрик.
Никто не ответил.
Эрик поправил пустой рукав и поплелся, хромая, со двора.
– Нам необходимо тщательно продумать, что будем просить, – говорила в это время Ксения Удалова мужу.
– Мне велосипед надо, – сказал их сын Максимка.
– Молчать! – повторила Ксения. – Иди погуляй. Без тебя найдем, чего пожелать.
– Вы бы там поскорее, – поторопила золотая рыбка. – К вечеру нам бы хотелось в реке уже быть. До холодов нужно попасть в Саргассово море.
– Смотри-ка, – удивился Удалов. – Тоже ведь на родину тянутся.
– Икру метать, – объяснила рыбка.
– Хочу велосипед, – крикнул со двора Максимка.
– Ну, угодили бы парнишке, в самом деле хочет велосипед, – сказала рыбка.
– А может, и в самом деле? – спросил Удалов.
– Я больше не могу, – возмутилась Ксения. – Все подсказывают, все мешают, все чего-то требуют…
Грубин поставил клетку с попугаем на стол и залюбовался птицей.
– Ты чудо, – сказал он ей.
Попугай не ответил.
– Так он что, не умеет, что ли? – спросил Грубин.
– Не умеет, – ответила рыбка.
– Так чего же? Ведь вроде только что «каррамба» говорил.
– Это другой был, ручной, из бразильской состоятельной семьи. А второго пришлось дикого брать.
И чего же делать?
– Хочешь – третье желание загадай. Я его мигом обучу.
– Да? – Грубин подумал немного. – Нет уж. Сам обучу.
– Может, ты и прав, – согласилась рыбка. – И что же дальше делать будем? Хочешь электронный микроскоп?
Первым своим желанием члены биологического кружка первой средней школы – коллективный владелец одной из рыбок – создали на заднем дворе школы зоопарк с тигрятами, моржом и множеством кроликов.
Вторым желанием сделали так, чтобы им целую неделю не задавали ничего на дом.
С третьим желанием вышла заминка, споры, сильный шум. Споры затянулись почти до вечера.
Провизор Савич дошел до самого своего дома, перебирая в мыслях множество вариантов. У самых ворот его догнал незнакомый человек в очень большой плоской кепке.
– Послушай, – сказал ему человек. – Ты десять тысяч хочешь?
– Почему? – спросил Савич.
– Десять тысяч даю – рыбка моя, деньги твои. Мне, понимаешь, не досталось. На базаре стоял, фруктами торговал, опоздал, понимаешь.
– А зачем вам рыбка? – спросил провизор.
– Не твое дело. Хочешь деньги? Сегодня же телеграфом.
– Так вы объясните, в конце концов, – повторил Савич, – зачем вам рыбка? Ведь я тоже, наверно, могу с ее помощью получить много денег.
– Нет, – объяснил человек в кепке. – Рыбка много денег не может.
– Он прав, – подтвердила рыбка. – Много денег я не могу сделать.
– Пятнадцать тысяч, – сказал человек в кепке и протянул руку к банке с рыбкой. – Больше никто не даст.
– Нет, – произнес Савич твердо.
Человек шел за ним, тянул руку и набавлял по тысяче. Когда он добрался до двадцати, Савич совсем озлился.
– Это безобразие! – воскликнул он. – Я иду домой, никому не мешаю. Ко мне пристают, предлагают какую-то сомнительную сделку. Рыбка-то стоит два рубля сорок копеек.
– Я тебе и два рубля тоже дам, – обрадовался человек в кепке. – И еще двадцать тысяч дам. Двадцать одну!
– Так скажите, зачем вам?
Человек в кепке приблизил губы к уху Савича.
– Машину «Волга» покупать буду.
– Так покупайте, если у вас столько денег.
– Нетрудовые доходы, – признался человек в кепке. – А так фининспектор придет, я ему рыбку покажу – вот, пожалуйста. Вы только мне квитанцию дайте, расписку, что два сорок уплатил.
– Уходите немедленно! – возмутился Савич. – Вы жулик!
– Зачем так грубо? Двадцать три тысячи даю. Хорошие деньги. Голый по миру пойду.
– Гони его, – сказала рыбка. – Он мне тоже неприятен.
– Вот видите, – сказал Савич.
– Двадцать четыре тысячи!
– Вот что, – решил Савич. – Чтобы этот человек немедленно улетел отсюда к себе домой. Чтобы и следа его не было. Я больше не могу.
– Исполнять? – спросила рыбка.
– Немедленно!
И человек закрутился в смерчике и пропал. Лишь кепка осталась на мостовой.
– Спасибо, – сказал Савич рыбке. – Вы не представляете, как он мне надоел. Теперь пойдемте ко мне домой, и мы с честью используем оставшиеся желания.
В тот день в городе произошло еще много чудес. Некоторые остались достоянием частных лиц и их семей, некоторые стали известны всему Великому Гусляру. Тут и детский зоопарк, который поныне одна из достопримечательностей города, и история с водкой в водопроводе, и замощенный переулок, и появление в универмаге большого количества французских духов, загадочное и необъясненное, и грузовик, полный белых грибов, виденный многими у дома Сенькиных, и даже типун на языке одной скандальной особы, три свадьбы, неожиданные для окружающих, и еще, и еще, и еще…
К вечеру, к сроку, когда рыбок надо было нести к реке, большинство желаний было исчерпано.
По Пушкинской, по направлению к набережной, двигался народ. Это были и владельцы рыбок, и просто любопытные.
Шли Удаловы всем семейством. Впереди Максим на велосипеде. За ним остальная семья. Ксения сжимала в руке тряпочку, которой незадолго перед тем стирала пыль с нового рояля фирмы «Беккер».
Шел Грубин. Нес не только банку с рыбкой, но и клетку с попугаем. Хотел, чтобы все видели – мечта его сбылась.
Шли Ложкины. Был старик в новом костюме из шевиота, и еще восемь неплохих костюмов осталось в шкафу.
Шли, обнявшись, Погосян с Кацем. Несли вдвоем бутыль. Чтобы не оставлять на завтра.
Шла Зиночка.
Шел Савич.
Шли все другие.
Остановились на берегу.
– Минутку, – сказала одна из золотых рыбок. – Мы благодарны вам, обитатели этого чудесного города. Желания ваши, хоть и были зачастую скороспелы, порадовали нас разнообразием.
– Не все, – возразили ей рыбки из банки Погосяна – Каца.
– Не все, – согласилась рыбка. – Завтра многие из вас начнут мучиться. Корить себя за то, что не потребовали золотых чертогов. Не надо. Мы говорим вам: завтра никто не почувствует разочарования. Так мы хотим, и это наше коллективное рыбье желание. Понятно?
– Понятно, – ответили жители города.
– Дурраки, – сказал попугай ара, который оказался способным к обучению и уже знал несколько слов.
– Теперь нас можно опускать в воду, – произнесла рыбка.
– Стойте! – раздался крик сверху.
Все обернулись в сторону города и оцепенели от ужаса. Ибо зрелище, представшее глазам, было необычайно и трагично.
К берегу бежал человек о десяти ногах, о множестве рук, и он махал этими руками одновременно.
И когда человек подбежал ближе, его узнали.
– Эрик! – сказал кто-то.
– Эрик, – повторяли люди, расступаясь.
– Что со мной случилось? – кричал Эрик. – Что со мной случилось? Кто виноват? Зачем это?
Лицо его было чистым, без следов ожога, волосы встрепаны.
– Я по городу бегал, рыбку просил, – продолжал страшный Эрик, жестикулируя двадцатью руками, из которых одна была слева, а остальные справа. – Я отдохнуть прилег, а проснулся – и вот что со мной случилось!
– Ой, – сказала Зиночка. – Я во всем виновата. Что я наделала. Но я хотела как лучше, я загадала, чтобы у Эрика новая рука была, чтобы новая нога стала и лицо вылечилось. Я думала, как лучше, – ведь у меня желание оставалось.
– Я виноват, – добавил Ложкин. – Я подумал – зря человека обижаем. Я ему тоже руку пожелал.
– И я, – произнес Грубин.
– И я, – сказал Савич.
И всего в этом созналось восемнадцать человек.
Кто-то нервно хихикнул в наступившей тишине.
И Савич спросил свою рыбку:
– Вы нам помочь не можете?
– Нет, к сожалению, – ответила рыбка. – Все желания исчерпаны. Придется его в Москву везти, отрезать лишние конечности.
– Да, история, – сказал Грубин. – В общем, если нужно, то берите обратно моего чертова попугая.
– Дуррак, – сказал попугай.
– Не поможет, – ответила рыбка. – Обратной силы желания не имеют.
И тут на сцене появились юннаты из первой средней школы.
– Кому нужно лишнее желание? – спросил один из них. – Мы два использовали, а на одном не сговорились.
Тут дети увидели Эрика и испугались.
– Не бойтесь, дети, – успокоила их золотая рыбка. – Если вы не возражаете, мы приведем в человеческий вид пожарника Эрика.
– Мы не возражаем, – сказали юннаты.
– А вы, жители города?
– Нет, – ответили люди рыбкам.
В тот же момент произошло помутнение воздуха, и Эрик вернулся в свое естественное, здоровое состояние. И оказался, кстати, вполне красивым и привлекательным парнем.
– Опля! – воскликнули рыбки хором, выпрыгнули из банок, аквариумов и прочей посуды и золотыми молниями исчезли в реке.
Они очень спешили в Саргассово море метать икру.

Ляльки

Когда первая лялька появилась в Великом Гусляре, сказать трудно. Но, видно, привез ее из поездки в Японию сын Савича, Аркадий, коммерсант. Ляльки, как известно, неприхотливые, он привез ее в сумке, лялька молчала, не шевелилась, словно понимала, что таможенный контроль пройти непросто.
Потом лялька пропутешествовала через пол-России и оказалась в нашем тихом городке.
Аркаша Савич вошел домой и с порога сказал:
– Индивидуальных подарков прошу не требовать. Есть один подарок на всех – надеюсь, будете довольны.
Он раскрыл «молнию» сумки, и оттуда высунулась очаровательная звериная мордочка. Впрочем, никто не скажет, что у лялек звериные мордочки. Это просто милые мордочки. Мордашки.
Все смотрели на животное, затаив дыхание. Лялька тоже рассматривала новых хозяев, потом высунула мордочку побольше, чтобы оглядеться.
– Вылезай, тут все свои, – сказал Аркаша.
И послушно, как домашний котенок, из дорожной сумки вылезла лялька.
Ляльки ростом побольше кошки, ну, скажем, с бобра, если вам приходилось видеть бобра. А скорее ее можно сравнить с лисичкой. Цвет у ляльки золотистый, отлив шерсти атласный, глазенки голубые, как пуговицы, но живые и сообразительные. Личико, вернее мордашка, подвижная, передние лапки оканчиваются пальчиками – ручки, как у людей, но задние лапки посильнее и снабжены коготками. Рот у ляльки узкогубый, чуть загнутый в углах, так что она все время улыбается.
Обычно ляльки бегают на четырех лапках, чуть приподняв зад и поводя, как знаменем, пушистым беличьим хвостом. Но порой могут встать на задние лапки и даже ходить на них – зрелище, скажу я вам, уморительное.
Главное их качество – очарование.
Второе главное качество – неприхотливость.
Третье – привязчивость к хозяевам.
Через пять минут после прихода Аркаши с лялькой все Савичи сгрудились вокруг нее – всем хотелось ее погладить, взять на руки, потискать, почесать ей за ушком, и лялька совершенно не возражала.
– А что она ест? – спросила Ванда Казимировна.
– Что и мы, – сказал Аркаша. – В этом был великий смысл эксперимента. Неужели не читали?
Но его родители не читали. Потому что великое открытие, приведшее к появлению на свет лялек, совершилось сравнительно недавно – три года назад. И лялек тогда на свете было еще маловато. О них писали, конечно, о них говорили по телевизору. Но вы ведь знаете, сколько в мире новых игрушек и развлечений!
Хотя, конечно же, ляльки – не игрушки.
Это – живые существа, но выведенные генными инженерами в Японии.
Задача была поставлена простая: хватит нам искусственных игрушек! Создадим по-настоящему живую игрушку для детей всей планеты! Идеальное домашнее животное, которое не гадит, не капризничает, не царапает хозяйского ребенка, красивое, ласковое и общедоступное.
Конечно, опыт удался не с первого раза. Но какое великое изобретение получается сразу? Это только наивные люди думают, что увидел Ньютон, как яблоко с яблони упало, и тут же придумал закон тяготения. Ничего подобного. Ньютон просидел в том саду два года, под дождем, солнцем и даже снегом, ожидая, когда нужное яблоко упадет в нужном месте.
– Как его зовут? – спросил старший Савич. – И вообще, это он или она?
– Это – лялька, – сказал Аркаша. И не потому, что ему подсказали так назвать животное, а так, изнутри поднялась волна нежности к этому созданию.
– А где она будет спать? – спросила Ванда Казимировна.
Лялька, которая, конечно же, не понимала русского языка, но была, по выражению профессора, эмфатом, почувствовала, чего от нее хотят, и резво побежала на кухню, оттуда в переднюю – там она отыскала себе место в самом укромном, непрестижном уголке, где никому не могла помешать. И хотя новые хозяева предпочли бы более удобное место, лялька настояла на своем: легла в уголке напротив вешалки, свернулась колечком – будто всю жизнь там провела. Да и прочие свои житейские проблемы лялька решила так же просто – ни одной кошке не догадаться. Пошла на кухню, остановилась, подняв мордашку, выразительно поглядела на Ванду, и той захотелось поставить там мисочку для животного. Что она и сделала. И налила туда молочка. Лялька вежливо похлебала и тут же пошла в туалет, где на глазах у всех прыгнула на унитаз, показав, что и этот человеческий обычай ей не чужд.
Так началась жизнь ляльки в доме Савичей.
Лялька поднималась первой, но хозяев не будила, а усаживалась в головах постели супругов Савичей, которых признала за главных хозяев, и ждала, пока они проявят признаки пробуждения. Тогда лялька поднимала лапку и осторожно гладила мягкими подушечками лапки руку Никиты или Ванды – кто раньше проснется.
Охваченный чувством вины Савич вскакивал с постели и торопился налить молочка в лялькину миску, а потом, уже за завтраком, делился с ней кусочком омлета, яичком или кексом. Лялька и на самом деле была неприхотлива: что ни давали, с благодарностью принимала.
Поев и справив нужду, лялька шла гулять. Благо дом Савичей – индивидуальный, за забором, по двору и палисаднику можно было гулять, не опасаясь проезжего транспорта или злых прохожих.
Лялька так забавно гонялась за насекомыми, что люди смеялись. Однажды она принесла домой мышь-полевку, и Аркаша, который упустил бразды правления в семье, сказал ляльке:
– Это не в образе, старуха.
Старуха склонила головку набок. Она старалась понять, чего же неправильного она сделала, чем вызвала упрек хозяина. Но не поняла. Оставила мышку лежать на полу и, опустив хвост, ушла. Она была сыта. А если лялька ловила птичек, то никогда не приносила их хозяевам, и, только увидев в очередной раз перышки на дворе или на подоконнике, Савичи догадывались, что у ляльки снова была удачная охота.
Избрав Ванду Казимировну любимой и главной хозяйкой, она дожидалась ее у дверей, когда та уходила в магазин, и тихо скулила, если хозяйка задерживалась. При виде Ванды лялька принималась забавно кататься по полу – четыре лапки кверху, и мурлыкала как котенок.
В поведении лялька многое переняла у кошек, но, конечно же, она не была кошкой: по развитию своему она где-то между кошкой и обезьянкой, но преданность хозяевам и умение очаровать даже самого ярого ненавистника животных были удивительны и вызывали умиление.
Многие приходили посмотреть на зверька, благо он был в диковинку, даже профессор Минц, большой ученый, посетил Савичей. Лялька терлась о его ноги, но на колени взбираться не стала, словно почувствовала, насколько Минц предубежден против любых близких контактов как с животными, так и с людьми.
Лялька покрутилась возле гостя – видно, надеялась на какой-нибудь вкусный гостинец, но не дождалась. Минц присаживался перед ней на корточки, заглядывал в глаза, вздыхал, но был скучен для ляльки, и она даже не пошла провожать его до двери, как обычно провожала гостей. С лялькиной удивительной памятью она знала в лицо и по запаху всех родных и знакомых своего дома, и для каждого у нее были свои ужимки или прыжки, свое мурлыканье или иной приятный звук, так что визитеров в доме Савичей прибавилось.
Так прошло месяца два, и лялька заскучала. Она стала плохо есть, забывала о своей роли украшения дома, как-то раз даже убежала на улицу, и ее отправились ловить, – правда, она сама нашла дорогу домой раньше, чем ее выловили. Когда Минц об этом узнал, он сказал: «Хорошо, что она не начала размножаться. Добро должно быть дозированным».
Как видите, даже такой крупный ученый не смог предугадать будущего.
Однажды вечером, глядя, как томится, бродит из комнаты в комнату, потягивается, нервно зевает и вздыхает лялька, Никита Савич сказал:
– Я понял.
– Что? – спросила Ванда.
– Ей нужен дружок, – сказал Никита.
При звуке этих слов лялька, которая давно уже научилась понимать человеческую речь, подняла остренькое ушко, удовлетворенно пискнула, а потом бросилась к камину, над которым на полке стояла свадебная фотография Савичей, встала на задние лапки и вытянулась что есть силы, чтобы достать концом мордашки до края фотографии.
Савичи, конечно же, посмеялись догадливости зверька и начали обсуждать проблему, как быть. Аркаша вроде бы в Японию не собирался, по почте такое ценное животное не выпишешь, в газетах объявлений не видать… И тут на счастье пришло письмо из Японии из фирмы «Мицубиси энималз». Письмо было вежливое, даже дружеское, и в нем говорилось, в частности, следующее: «… Дорогой незнакомый русский друг! Вы приобрели чудесного друга – зверька хонки, выведенного нашей фирмой. Мы не сомневаемся, что зверек вам понравился, стал членом вашего семейства и вы испытываете к нашей фирме законную благодарность. Однако наступает день, когда все живое стремится к любви. Случилось это и с вашим любимцем. Он расстраивает вас, он не столь любезен вашему сердцу, как прежде. Поймите, это не его вина, а его беда. Зная об этой вашей проблеме, мы готовы выслать вам в особой упаковке средство для искусственного осеменения вашей хонки. Это надежное средство нашей фирмы с гарантией положительных результатов. Вы сможете сделать добрый подарок вашим близким или совершить выгодный бизнес. По получении бандероли вы должны будете заплатить небольшую сумму в 98 долларов США, а также подписать петицию о возвращении Японии островов Шикотан и Кунашир».
Письмо вызвало радость в семействе Савичей, однако проблема южнокурильских островов решилась не так быстро. В конце концов, подписала это письмо только Ванда Казимировна – во-первых, потому, что более всех любила зверька, а во-вторых, она не знала, где эти острова находятся.
Посылка была получена, зверек с жадностью проглотил таблетки и через два месяца произвел на свет четверых чудесных детенышей.
И у дома Савичей выстроилась невиданная очередь на получение ляльки. Некоторые радели о своих детях, другие хотели скрасить одиночество старости, а дальний родственник Пупыкин хотел даже создать небольшой питомник и торговать ляльками…
В тот день, когда Савичи вне себя носились по дому – одни помогая ляльке кормить малышей, другие доставая ей витамины, третьи отбиваясь от родственников, – профессор Минц призвал к себе соседа Удалова и показал ему газету «Сенсации недели», выходившую в Вологде. Его внимание привлекло сообщение из американского штата Калифорния, власти которого запретили ввоз из Японии животных хонки, известных в Штатах под именем «долли», так как они вытесняют из сердца людей всех иных живых тварей, заставляют пренебрегать заботой о собственных детях и, не исключено, нарушают экологический баланс в штате.
– Ну, нам это не грозит, – сказал Удалов. – Это как СПИД: пугают им, пугают, а эпидемии у нас не получается.
– Ох, не скажи! – вздохнул Минц.
У Родионовых, которые выпросили ляльку у Савичей, был обожаемый кот Васька. Он не полюбил ляльку, ревновал, шипел и делал вид, что хочет растерзать японского зверька, но так как уступал ему размером и резвостью, то ограничивался угрозами и попытками сожрать все из лялькиной мисочки, прежде чем она успеет к обеду.
Это было поводом для смеха и шуток в семействе, пока Васька не пропал. Вроде из дома не выходил, был осторожный, кастрированный и умудренный. А вот пропал.
Все расстроились, и тетя Шура вдруг сказала, что ей не нравится улыбка этой ляльки. Остальные, конечно, накинулись на тетю Шуру с упреками, а лялька – милая и робкая – от обиды ушла под диван и не выходила до ужина.
Обглоданные кости кота нашли под лестницей. Видно, пошел гулять да встретился с какой-то собакой…
Профессор Минц вырезал заметки о ляльках. Эти заметки все чаще мелькали в газетах, хотя лялек в нашей стране было меньше, чем в капиталистически развитой Америке или в Швейцарии. И именно профессор Минц вычитал статью в «Нейчур», где с цифрами в руках доказывалось, что, будучи идеальным домашним животным, хонки (они же долли, они же ляльки) не выносят никакой конкуренции со стороны иных животных. И потому генетически запрограммированы на их уничтожение. Фирма «Мицубиси энималз» подала на «Нейчур» в суд, но пока суд тянулся, в Великом Гусляре пропал карликовый пудель Бим, живший в одной квартире с новой лялькой. А надо сказать, что к тому времени в городе развелось десятка три лялек – третье и четвертое поколения образовались без помощи японских пилюль, то есть естественным путем.
Ну пропал пудель и пропал – однако хозяйка увидела, вставши на рассвете, что ее любимая лялька что-то копает в палисаднике, на клумбе с флоксами. Она заинтересовалась и очень удивилась, что лялька при виде ее умчалась.
В ямке, полузасыпанный, лежал обглоданный собачий скелетик. Так окончил жизнь пудель Бим…
– Этого следовало ожидать, – сказал профессор Минц и написал статью в газету «Гуслярское знамя», где объяснил, что японские ученые достигли даже лучших результатов, чем те, к которым стремились. Судя по всему, они достигли идеального «эффекта кукушки» – ради сохранения своего места в семействе, в стае, зверек лялька способен на любое преступление, ибо он не воспринимает его как преступление. Ведь кошка, нападая на гнездо малиновки, не думает, что она убийца.
Статью напечатали под странным заголовком «Берегите собак», и никто не принял ее всерьез.
Да и как примешь такую статью всерьез, если ты сидишь в кресле, перед тобой журчит телевизор, а на коленях у тебя пригрелось любимое очаровательное существо, чудо, которое позволяет тебе отдохнуть после отвратительного трудового дня и свары в автобусе?

…Это случилось в английском городке Бромли под Лондоном.
Миссис Мэри Вайкаунт беспокоилась о здоровье своего малыша, который перенес жестокую простуду. Она проводила у его постельки дни и ночи, отрываясь лишь по крайней необходимости. Жила Мэри одна, муж ее служил на Фолклендских островах.
Домашняя долли в это время линяла и на два или три дня могла стать источником аллергии. Понятно, что миссис Вайкаунт не пускала животное в детскую спаленку.
Утром в пятницу Мэри обратила внимание, что долли сердится, отказывается принимать пищу и даже скалится, чего раньше с ней никогда не случалось. А когда, проходя мимо, Мэри рассеянно хотела приласкать зверька, долли отпрыгнула в сторону, чем вызвала лишь улыбку хозяйки, не придавшей этому событию значения.
Покормив малыша, Мэри отправилась на кухню и взяла там мешок с мусором, чтобы отнести его в палисадник к урне. Отсутствовала она не более двух минут, а когда возвратилась в дом, ее насторожил неясный шум наверху. Движимая материнским инстинктом, Мэри кинулась наверх – и вовремя. Она застала свою любимицу долли, когда та, вспрыгнув на кровать, впилась острыми зубками в горло малышу.
Мэри принялась отрывать долли от жертвы, та сопротивлялась, распорола до локтей руки Мэри острыми когтями задних лап, но, когда, оторвав ее от малыша, Мэри с отвращением отбросила долли в угол, та вдруг утратила агрессивность и совсем по-человечески, виновато прикрыла лапкой мордашку и залилась неудержимым плачем.
Когда приехал домой вызванный Мэри муж, он пришел в бешенство. Он хотел немедленно отдать долли в клинику, где бы ее усыпили, но та как будто поняла, что ей грозит, легла на спину, подняв кверху лапки, и стонала от горя. Она лизала пол, пыталась целовать ноги хозяевам, а пришедший ветеринар объяснил поведение зверька ревностью, которая, оказывается, свойственна всем животным, а наиболее ласковым и привязчивым – в наибольшей степени.
Ветеринар согласился увезти с собой несчастную долли, и Мэри, хоть и была согласна с мужем, что нельзя подвергать опасности жизнь ребенка, переживала, наверное, не меньше зверька.
Ветеринар, как стало известно впоследствии из газет, не отдал животное в клинику, а, охваченный симпатией к зверьку, решил отвезти долли домой, чтобы усыпить ее там. Но чем ближе он подъезжал к дому, тем более проникался сочувствием к несчастному зверьку. Ведь долли действовала инстинктивно, она старалась сохранить любовь к себе. В конце концов, люди поступают и хуже.
Привезя долли домой, холостой ветеринар накормил ее и, вместо того чтобы усыпить, разрешил ей улечься у него в ногах, пока смотрел телевизор. Потом они с долли поужинали – долли ластилась, она была благодарна ветеринару, и тот решил оставить зверька себе.
Ночью долли устроилась в ногах ветеринара, и тому было как никогда уютно и спокойно.
Он не мог сказать, покидало ли животное свое ложе, но, когда его разбудил звонок полицейского, долли мирно посапывала в ногах.
Той ночью кто-то загрыз малыша – ребенка миссис Вайкаунт.
По следам зубов и когтей сомнений не оставалось: это могла сделать только долли. А когда ветеринар сознался в том, что не выполнил обещания и пожалел животное, все всем стало ясно.
Эта история, разумеется, попала в газеты и вызвала грандиозный шум, ибо она относится к разряду сенсаций, наиболее близких сердцу альбионца.
Разумеется, всплыли и другие случаи, – правда, они были не столь очевидны и доказуемы, как первый. Но отношение к долли изменилось, и некоторых зверьков изгнали из дома. Они были вынуждены скрываться на пустошах и в перелесках и перешли к полудикому существованию.
Кстати, фирма «Мицубиси энималз» категорически отказалась верить в агрессивность долли, или хонки, ибо таковое качество генетически в них не закладывалось. Фирма была готова компенсировать любой случай документированного нападения хонки на человека или другое животное, но документированно доказать это оказалось нелегко.
История семьи миссис Вайкаунт докатилась до Великого Гусляра, где к тому времени проживало несколько десятков очаровательных лялек. Но надо сказать, что почти все эти животные достались владельцам недешево, а любовь к ним была беспредельна. Так что лишь пара лялек, изгнанных хозяевами, попала в лес, а остальные жили как и прежде, – зачем верить этим англичанам, которые спят и видят, как бы нагадить русскому человеку?

Однажды Минц и Удалов отправились вечером погулять на набережную, а потом Минц повел Удалова в слободу, за Гуслярку. Дело было весной, ближе к лету, вечер выдался теплым. Они гуляли, обсуждали разные проблемы, потом Минц спросил:
– Тебе ничего не кажется странным?
– Ничего.
– И тишина тебя не смущает?
– Какая тишина?
– Подумай. Сейчас самое время заливаться соловьям. Соловьи – гордость гуслярского заречья. Положено котам кричать – у них еще не кончились брачные игры. Положено собакам брехать…
Удалов был умен, он сразу сообразил, куда клонит друг.
– Ты видишь связь между этими явлениями, – спросил он, – и изобилием наших любимиц – лялек? Неужели и собаки от них могут пострадать?
– Собаки… не знаю. Пока, наверное, нет. Но собаки чуют неладное, прячутся в будках – зубы наружу. Не веришь, загляни через забор – ни одна собака не носится вдоль забора, пугая прохожих.
– А коты?
– Боюсь, что котов в городе почти не осталось.
– Как же так? Неужели люди этого не заметили?
– Когда ты получаешь молодую прекрасную женщину, то, может быть, отнесешься к исчезновению жены с определенным облегчением, – произнес Минц. – По крайней мере меньше будет уходить на питание.
– Но почему? Ведь японцы клянутся, что ляльки безобидны.
– Они безобидны, – ответил Минц, останавливаясь перед большой лужей, которая лежала посреди переулка Текстильщиков и за последние пятьдесят лет обросла по краям камышом, где таились лягушки. – Ляльки безобидны, но их функция… их и вывели для того, чтобы любить хозяина и пользоваться ответной любовью. Это – животные для любви и ради любви. Но ведь любовь – самое эгоистичное из чувств.
– Лев Христофорович! – отмахнулся Удалов. – Ну при чем тут эти лисички? Это же не люди!
– Любовь – чувство вселенское, – торжественно ответил Минц. – Если крошки ляльки любят своих хозяев, они не могут делить эту любовь с другими. И чем дальше, тем больше. Я даже допускаю, что их японские творцы не подозревали, что чувства в ляльках будут усиливаться от поколения к поколению. Полгода назад, когда в Гусляре появилась первая лялька, она была робким, нежным созданием. А сейчас в каждом третьем доме лялька правит бал, а на улицах и в садах оказались никому не нужные ляльки, которые тем не менее тянутся к человеческой любви и инстинктивно понимают, что не получают ее из-за конкурентов. Знаешь что, Корнелий? Я боюсь, что стремление генетиков создать идеальную машинку любви приведет к созданию идеальной машинки смерти.
Удалов не удержался и засмеялся.
Отозвалась, заквакав, лягушка, которая сидела на краю лужи, среди камышей. И тут же что-то блеснуло в свете фонаря, плеснула вода – лягушка не успела прыгнуть в воду, как исчезла в ротике ляльки, сразу же растворившейся в камышах.
– Что? – удивился Удалов. – Что случилось?
– Ничего особенного, очередная сцена ревности. Лялька полюбила тебя, а ты стал смотреть на лягушку.
Удалов отмахнулся, не поверив старому другу. И они пошли домой – в тишине весеннего вечера, когда даже коты молчат, а попискивают лишь противоугонные сигналы на «мерседесах» – но тут уж ляльки ни при чем.
Со всех концов света поступали тревожные сигналы.
Человечество разделилось на две части. Первая часть – владельцы лялек, бескорыстно и нежно привязанные к своим зверькам и готовые ради их сохранения на любые жертвы (их ляльки, кстати, тоже были готовы на все, чтобы сохранить привязанность любимых хозяев). Другая же часть – те, кто полагал, что от этой эпидемии любви исходит опасность для всего человечества.
Разумеется, среди населения оказались и особые группы. Например, число российских граждан, подписавших петиции за возвращение Японии южнокурильских островов, приближалось к 20 % численности населения нашей державы.
Следующее тревожное сообщение пришло из Колумбии.
Наркобарон Эскобар Хуанито развел у себя на вилле шестьдесят хуаниточек, как именовали лялек в тех краях. Они ходили за ним стайкой, глядели ему в глаза и любили его куда больше, чем подчиненные. И вот однажды на виллу к Эскобару пожаловал прокурор Боготы, чтобы в спокойной обстановке вручить тому ордер на арест.
Произошел резкий обмен репликами между прокурором и Эскобаром. После чего прокурор отправился к своей машине.
Но дойти до нее не успел. Шестьдесят хуаниточек набросились на него, как стая ос, и в минуту обгрызли прокурора до белых косточек. К несчастью для хозяина виллы, полностью одобрившего действия своих крошек, сцену наблюдали шофер и охранник прокурора, которые заперлись в бронированной машине и смогли вырваться с территории виллы, только преодолев пулеметный огонь охраны.
Вечером виллу штурмовали вертолеты, всех хуаниточек захватили как вещественные доказательства, а сам наркобарон скрылся.
К утру, движимый благодарностью к любимицам, он совершил налет на прокуратуру и скрылся в лесах вместе с хуаниточками.
Банда Эскобара, к которой постепенно примыкали все новые отряды головорезов и приблудных лялек, вскоре превратилась в армию, которая претендовала на власть над Колумбией.
В Гусляре некоторые верили в эту историю, например Минц. А некоторые, как семейство Савичей, считали все это происками ляльконенавистников. Так что когда в прессе начали раздаваться голоса о том, что лялек надо ликвидировать, возмущению мирных владельцев этих крошек не было предела. Они, как говорится, готовы были лечь на рельсы.
Потребовались новые драматические события, чтобы общественное мнение мира начало склоняться к враждебной лялькам позиции.
А события были следующими (хотя их описанию Савичи тоже не верили).
В Болгарии стайка лялек, объединенная нежной любовью к воспитательнице детского сада в Пловдиве, уничтожила младшую группу детей, потому что малыши шумели и не слушались своей воспитательницы.
В Южной Корее три ляльки, принадлежащие командиру полка, сожрали экипаж танка во время учений, ибо члены экипажа нелестно отозвались о душевных качествах полковника Ким Сен Ира.
Пробравшись на американский космический корабль «Атлантис», парочка долли – любимцы астронавтов – убили штурмана Блеки Брауна, который по рассеянности занял спальное место хозяина долли первого лейтенанта Конолли.
Можно не приводить новых примеров – их были тысячи, и с каждым днем они множились. Любовь милых созданий была убийственна, как любая идеальная любовь…
И вот в начале сентября, когда уже не только подмосковные леса, но и джунгли Вьетнама кишели ляльками, не оставившими в лесах ни единого живого существа, ООН большинством голосов при шести воздержавшихся приняла решение о прекращении производства лялек (долли, хонки), а также об истреблении тех, что покуда живы.
О, какие драматические сцены разыгрывались, когда специальные международные команды проходили по домам, извлекая и увозя любимых зверьков! Не обошлось и без вооруженных схваток. Австралиец Бен Костелло держался против полиции шесть суток, и его пришлось разбомбить с вертолета.
Наконец безумно дорогая операция закончилась.
Удалов заглянул к Минцу и сказал с порога:
– Ну что, пошли в лес, будем слушать птиц?
– Ангел мой, – ответил Минц. – Откуда ты возьмешь птиц? Они вымерли, как динозавры.
– Разведем, – ответил Удалов.
Они пошли гулять. Всюду было тихо. Люди ходили потерянные, мрачные, обездоленные.
Гуляя, дошли до огородных участков, что тянутся вдоль леса.
Там увидели Савича. Он как раз подходил к своему участку. В одной руке он нес лопату, а в другой дорожную сумку.
– Привет, Никита, – сказал Удалов. – Тоскуешь по своей ляльке?
– Ох, тоскую! – ответил Савич и прибавил шагу.
И вдруг Удалов увидел, как сумка в его руке шевельнулась.
– Никита! – закричал Удалов вслед Савичу. – Ну что ты делаешь! Неужели ты не понимаешь, что нельзя оставлять в живых ни одной ляльки?
Никита злобно поднял лопату.
– Если донесете, – сказал этот мирный и робкий провизор, – убью на месте. Мне нужна любовь. Я получаю и дарю ее!
Минц с Удаловым не стали сражаться с Савичем. Именно тогда Минц предположил, что по крайней мере половина лялек осталась у своих хозяев, которые их умело спрятали. А это значит… ну, вы понимаете: или цивилизация, или любовь!
И Минц уселся за изготовление средства против лялек.
Каким-то образом сильно поумневшие и живущие теперь все больше по лесам ляльки прознали про грозящую им опасность, и дом № 16 трижды подвергался штурму, но, к счастью, устоял. Убили только последнего в городе, упорного, могучего, мрачного кота Василия, который на своем боевом счету имел штук двадцать лялек.
Наконец Минцу удалось создать средство от лялек.
Как всегда, ход мыслей ученого был необычным.
Он понимал, что травить лялек или истреблять их иным способом не только антигуманно, но и опасно. Исторических примеров тому в России достаточно. Вы только попробуйте раскритиковать политика, уличить его в мздоимстве и воровстве, а еще пуще – посадите его в тюрьму за то, что он ограбил приют и убил нескольких бабушек. И тут же в сердцах людей поднимется сочувствие, жалость к этому мерзавцу и острое желание избрать его губернатором.
Как только вы напустите на лялек мор, любовь к ним утроится. А к чему это приведет – неизвестно. И не исключено, что через год-два какая-нибудь лялька станет у нас президентом.
Так что Минц придумал способ безболезненный, хоть и очень обидный для ляльковладельцев.
Ему удалось создать безопасный аэрозоль, заполнивший околоземное пространство. Люди ничего не почувствовали, а ляльки почувствовали.
Отвращение к людям.
Включая любимых хозяев.
Лялька просыпалась утром, смотрела, как встает, потягиваясь, хозяин, как он спешит на кухню, чтобы подогреть молоко для возлюбленной ляльки. И вот пока он суетится, лялька вдруг испытывает приступ нелюбви к хозяину и к его домочадцам, к людям вообще. Такой сильный приступ, что кидается в форточку и несется в густой лес, в пустыню, в горы – только чтобы не видеть опостылевшие людские морды.
Это была дудочка крысолова, но как бы наоборот. Ляльки шли не за крысоловом, а бежали от него и его друзей.
Массовое бегство лялек сопровождалось трагедиями, потому что хозяева убегали в леса за своими любимцами, метались по чащобам, взбирались на лавины и кричали:
– Лялька, иди сюда! Лялечка, я тебе морковку принесла! Лялечка, Дашенька и Машенька тоскуют по тебе!
Но никакого ответа. Лишь шуршит сухая листва: это ляльки убегают все глубже в чащу – только бы их глаза на людей не смотрели!
Так завершился акт драмы, чуть не погубившей человечество.
Но за ним, как оказалось, последовал второй акт, так как фирма «Мицубиси энималз», закрытая постановлением японского правительства, сменила вывеску и выдумала новую каверзу.
И свидетельством тому – совсем новая история в нашем Великом Гусляре.
Эдик Гаврилов, недавно разошедшийся с Римкой, сидел у себя дома и думал – то ли спать пойти, то ли про Меченого Бешеного почитать. И вдруг в дверь позвонили.
Эдик доплелся до двери и увидел, что за дверью стоит девушка в темных очках, туго закутанная в платок.
– Эдуард Гаврилов здесь проживает? – спросила она.
– Это буду я, – признался Гаврилов, которому понравился низкий, с хрипотцой голос девушки.
– Холост? – спросила девушка.
– Разведен.
– Тянетесь к настоящей любви? – спросила девушка.
– А то! – сказал Гаврилов.
– Тогда вам письмо от фирмы «Мицубиси лаверс».
Письмо было написано на пишущей машинке крупным русским шрифтом.
«Дорогой друг! – сообщалось в нем. – Мы узнали о вашей проблеме и решили помочь. Мы посылаем вам на пробу генетически выведенную идеальную любовницу и жену, добрейшее существо, вашу сексуальную мечту Галину Г. Познакомьтесь с ней, поговорите. Если понравится, оставляйте себе. А нам пришлите подписанную вами бумагу о возвращении Японии южнокурильских островов. Получение письма будем считать началом нашего доброго сотрудничества».
Пока Гаврилов, шевеля губами, читал письмо, гостья сняла черные очки, сбросила платок и скромно села на стул в углу комнаты, прикрыв ладонями коленки.
Гаврилов кинул на нее взгляд, потом посмотрел внимательно, опустился перед ней на колени и предложил руку и сердце.
– Я готова быть тебе идеальной любовницей и женой, – сказала Галина на пристойном русском языке. – Но сначала подпиши письмо.
Говорят, что в Гусляре уже появилось около сорока идеальных женщин из Японии.
Они всем хороши, но ходят слухи, что ревнивы.

Подземелье ведьм

Поздно вечером с корабля «Гранат», который находился на орбите, заметили большой пожар. Пожар бушевал в степи, где располагалась исследовательская станция. В тот момент на станции было семь сотрудников и один гость – Андрей Брюс. Брюс отправился на планету на корабельном катере, чтобы отвезти почту и оборудование для станции, забрать образцы и заболевшего сотрудника. Было договорено, что Андрей Брюс останется на станции до утра.
На «Гранате» не нашлось никого, кто бывал на планете, и представление о ней оказалось самое общее. Известно лишь, что обитатели степи – дикие кочевники – постоянно воюют между собой.
Пожар, замеченный с «Граната», был не первым. За этот вечер на пункте связи зарегистрировали, по крайней мере, четыре пожара. Один большой – горела степь, три малых – результаты набегов и стычек.
Станция была надежно защищена от нападения дикарей, и поначалу пожар никого не встревожил. На всякий случай дежурный радист вызвал станцию, чтобы спросить, не требуется ли помощь.
Станция не отвечала. Радист доложил об этом вахтенному. Вахтенный приказал выпустить «глаз» – спутник наблюдения и остался в узле связи, тогда как радист продолжал вызывать станцию.
«Глаз» спустился к поверхности планеты и передал видеоинформацию. Станция горела.
Пылали конусообразные, схожие с шатрами кочевников здания. Огонь охватил даже планетарный катер, который стоял метрах в пятидесяти от шатров. Можно было угадать какие-то фигурки, что метались среди факелов. Дым, черный, густой и жирный, скрывая пожарище, тянулся на несколько километров.
Вахтенный разбудил капитана и распорядился готовить к вылету второй планетарный катер. На лайнере по штатному расписанию положено иметь два катера, один из которых в оперативной готовности. Но он-то и горел сейчас внизу, поэтому несколько лишних минут ушло на подготовку второго.
Капитан подтвердил распоряжения вахтенного. На катере отправились врач, второй штурман Гришин и два инженера.
Пока готовили катер, выдавали оружие и грузили медикаменты, на мостике шла оживленная дискуссия: что же могло случиться? Даже если случайно в каком-то из шатров возник пожар, его должны быстро загасить пожарные автоматы. Да и вряд ли можно ожидать настолько внезапного пожара, чтобы он помешал станции выйти на связь с «Гранатом». Возможно, на станцию кто-то напал и это нападение застало врасплох даже опытного начальника станции Конрада Жмуду и капитана Космофлота Андрея Брюса, который после нескольких лет службы агентом Космофлота на планете Пэ-У летел в Центр, чтобы получить корабль.
Андрей был человеком энергичным, вынужденное безделье на борту «Граната», который неспешно передвигался от планеты к планете, снабжая их экспедиции и сменяя ученых, его томило. Когда он предложил отправиться на планету, подменив штурмана, капитан «Граната» был рад оказать Андрею такую услугу. Теперь же получалось, что эта услуга могла обернуться для Андрея бедой.
Планетарный катер спустился рядом со станцией примерно через полтора часа после того, как на «Гранате» впервые заметили пожар.
Пожар уже кончался – пламя сожрало все, что было ему подвластно. От шатров станции остались лишь черные остовы, катер выгорел даже изнутри.
Среди углей и пепла удалось отыскать четыре трупа. В одном опознали Конрада Жмуду, три других были в таком состоянии, что опознать их можно будет лишь в Галактическом центре. Несколько в стороне от сгоревших шатров была найдена Ингрид Хан, сотрудница станции, геолог. Она была в тяжелом состоянии.
Пока врач старался оказать на месте первую помощь, а один из инженеров снимал фильм, чтобы потом на корабле установить истину, штурман со вторым инженером пошли к заросшей кустарником лощине. В этой лощине «глаз» обнаружил несколько небольших, обтянутых шкурами шатров – там обитали кочевники.
Штурман и его спутник осторожно подошли к шатрам. Возле шатров их встретили обитатели этих жилищ – грязные, первобытные, почти обнаженные люди, которые знаками отрицали свою причастность к гибели станции, повторяя слова «Октин Хаш». Тем не менее подозрение с дикарей не было снято, потому что штурман заметил в становище некоторые предметы со станции. Лица и руки большинства дикарей были измазаны сажей. Ясно, что они побывали на пожарище.
«Глаз» тем временем обследовал окрестности станции. Удалось увидеть и сфотографировать несколько трупов кочевников. Среди них не было ни одного из трех исчезнувших сотрудников станции. Не исключалось, правда, что они тоже погибли в пожаре.
Недалеко от станции было обнаружено логово хищных ящеров, именуемых тираннозаврами. Возникло предположение, что станция погибла от их нападения, тем более что у самой границы станции были замечены следы такого ящера, каждый след около метра в поперечнике.
Дальнейшие поиски пришлось прервать, так как врачу не удалось привести в сознание Ингрид Хан, и она могла в любой момент умереть. Решено было срочно вернуть катер на корабль, а с рассветом возобновить поиски. «Глаз» же продолжал находиться над степью, регистрируя передвижения кочевников.
Всю ночь на мостике расшифровывались и изучались снимки, сделанные «глазом». Однако в группах всадников и на становищах не удалось увидеть ни одного из землян.
Утром катер вновь отправился на планету. Он опустился возле большого становища, километрах в тридцати от станции. Становище готовилось к перекочевке, и люди с корабля были встречены враждебно. Искать землян в скопище людей, которые запрягали повозки, складывали кибитки, собирали утварь, готовили пищу, было нелегкой задачей. Ни людей, ни предметов со станции найти там не удалось.
«Гранат» оставался на орбите. Ждали, когда очнется Ингрид Хан. Наблюдения за степью продолжались, но никого, кроме аборигенов и удивительных животных, словно сошедших со страниц палеонтологического атласа, найти не удалось. Так прошел второй день и наступил третий.
С каждым часом надежда найти Андрея Брюса и двух сотрудников станции становилась все более эфемерной…

* * *

Андрей Брюс был благодарен капитану, который разрешил ему отвезти на планету катер и остаться там до утра.
Катер опустился на зеленой лужайке возле группы конусов – шатров станции. Встречать его вышли все семь сотрудников.
Когда ты впервые видишь людей и знаешь, что через день расстанешься с ними навсегда, твое внимание выделяет одно-два лица.
Андрей был знаком с Конрадом Жмудой, начальником станции. Тот за прошедшие годы раздался, постарел и полысел, но не потерял могучей энергии и уверенности очень сильного и здорового человека.
Станция была на планете уже полгода, и ее сотрудники стосковались по новым лицам. Конрад долго тискал Андрея в объятиях, словно обрел потерянного брата. Затем Андрея представили другим ученым, и взгляд его выделил красивую худощавую женщину в шортах и безрукавке, которая оказалась геологом Ингрид Хан.
Перед тем как войти в шатер станции, Андрей огляделся. Стоял жаркий безветренный день. Шатры расположились на пологом склоне, что вел к озерку, окруженному зарослями тростника. Выше начиналась степь. Кое-где над ней поднимались холмы, поросшие кущами деревьев. Трещали кузнечики, оглушительно щебетали птицы. Степь уже отцветала, но трава еще не пожелтела и источала влажные, тяжелые запахи.
В отдалении, возле деревьев, стояли люди. От текучего густого воздуха фигуры их колебались, словно плыли.
– А это кто? – спросил Андрей.
– Наши соседи, – сказал Конрад. – Беженцы. Я потом расскажу.
Они прошли внутрь конуса. Там было чуть прохладнее.
– Мы не включаем кондиционеры, – сказал Конрад, – так здоровее. А то насморки, простуды. Но ночью здесь прохладно. Ты отдыхай. Сейчас разгрузимся и будем обедать. Вечером предстоит зрелище.
– Какое?
– Ничего не скрою.
Вбежал маленький чернявый человек с трагически сошедшимися к переносице бровями, бросил мешок с почтой и выхватил из-за пояса пистолет.
– Они как чуют! – крикнул он и кинулся к выходу.
– Что случилось?
Конрад открыл стенной шкаф, вынул оттуда другой бластер.
– Хочешь – погляди, – сказал он. – Только от шатра не отдаляйся. Они зубастые.
Андрей привык следовать советам опытных людей. К середине жизни понимаешь, что любопытство в самом деле порок, особенно в незнакомом месте.
От двери шатра он увидел, что над поляной кругами, быстро и суетливо, как летучие мыши, вьются темные, гадкого вида метровые создания с длинными острозубыми рылами, перепончатыми крыльями и короткими заостренными хвостами. Это были птеродактили. Порой кто-нибудь из них пикировал вниз, норовя вцепиться зубами в человека или в один из ящиков, сложенных возле катера. Конраду удалось подстрелить ящера, и тот рухнул на землю. Остальные, забыв о людях, кинулись на собрата.
Засмотревшись, Брюс не заметил, как птеродактиль выбрал объектом нападения его голову. Он так рванул Андрея за волосы, что у того из глаз посыпались слезы. Чернявый человек обернулся и выстрелил. Птеродактиль, испуская отвратительную вонь, упал на Брюса и сшиб его с ног.
Конрад подбежал к Брюсу и сказал, помогая ему встать на ноги:
– Я же просил тебя не вылезать.
– Ну и развели вы гадов, – сказал Брюс, приложив ладонь к затылку. Ладони стало тепло и мокро.
– Как воронье, – сказал Конрад. – Их тут много. Приспособились к помойкам. У каждого становища вьются.
Он поглядел на птеродактилей. Они торопились, доедали товарища.
– Теперь они нажрутся и улетят, – сказал Конрад. – Как бы только соседи не заметили… – И тут же добавил: – Заметили.
К ним бежали дикари, которые волокли по траве большую редкую сеть.
– А этим что надо? – спросил Брюс, разглядывая ладонь. Ладонь была в крови.
– Ты промой рану, может быть заражение, – сказал Конрад.
– Обязательно, – сказал Брюс.
Дикари были невысоки, тонконоги, вся одежда – короткая кожаная юбка и ожерелье из зубов и камней. И странные прически: небольшой гребень поперек бритой головы. Они кричали и смеялись, белые зубы сверкали на смуглых лицах.
Ингрид вытащила из катера пластиковое полотно и с помощью чернявого мужчины начала покрывать им ящики и контейнеры, лежавшие на траве. Теплая струйка крови потекла по шее Брюса, и он вытер ее. Надо в самом деле привести себя в порядок. Но кто здесь доктор?
Дикари с сетью добежали до шевелящейся кучи птеродактилей, накинули на них сеть, и когда птеродактили сообразили, что, увлекшись обедом, потеряли свободу, было поздно. Они бились под сетью, стараясь взлететь, а мужчины дротиками и каменными топорами глушили их. Стоял страшный гомон.
– Эй! – крикнул Брюс. – Ты куда?
Один из дикарей, пользуясь суматохой, подбежал к вещам на траве, откинул угол полога и потащил к себе серебряный плоский ящик. Ингрид увидела и стала тянуть ящик на себя. Ей на помощь пришел Конрад. Худой высокий мужчина в белых шортах громко увещевал грабителей. Язык, на котором он говорил, был цокающим, быстрым, отрывистым, словно стрекотание лесной птицы.
Увещевания, а, главное, неудача внезапного нападения утихомирили охотников. Еще через три минуты они удалялись, волоча сеть, полную битых птеродактилей, и с хохотом рассказывая друг другу о своих подвигах.
– Брюс, – сказал Конрад возмущенно, – я уже сказал тебе, что надо промыть рану.

* * *

Доктором оказалась Ингрид.
Она выбрила Андрею волосы на затылке и обработала рану, потом залила ее пластиком. Придется походить денек с этой заплатой. Но если Брюс хочет, ему можно сделать прическу как у кочевника. Жан тоже собирается…
– Зачем ему?
– Он гениальный филолог. Вы бы послушали, какие беседы он ведет со степняками. Его приняли в стаю. Теперь испортят они нашего Жана. У них нет принципов – что хорошо, а что плохо. Готовы всю станцию ограбить. Белогурочка, милейшее создание, я ее очень люблю, украла зеркало. И повесила на юбку, спереди, представляете? От их хохота мы всю ночь не спали. Вот и все. Можете идти. А то у птеродактилей на зубах бывает трупный яд.
– Я думал, что они крупнее.
– Они бывают куда крупнее. К счастью, сюда не залетают.
Пришел Конрад.
– Не жарко? – спросил он. – А то включим кондиционер.
– Нет, спасибо. А почему вы пускаете аборигенов на станцию?
– Нет, – сказала Ингрид, – в помещения мы их не пускаем.
– Дежурный на пульте всегда может включить силовое поле, – сказал Конрад. – А ночью обязательно включает.
– Конрад их жалеет, – сказала Ингрид. – Это его стая.
– А ты их не жалеешь?
– Жалею, – сказала Ингрид, – но мы ничем не можем помочь.
– Что с ними случилось? – спросил Андрей. Пластик стягивал кожу, и хотелось его содрать.
– Сегодня увидишь, – сказал Конрад. – К нам пожалует сам Октин Хаш.
– Я думаю, – сказала Ингрид, – что он пришлет своего палача.
– Приедет, – сказал Конрад. – Я с ним говорил. Он любопытен.
Андрей Брюс попросил воды, выпил маленькими глотками. Вода была свежей, родниковой.
– Наши соседи, по-здешнему – стая Белого волка, – сказала Ингрид, – кочевали раньше километрах в двухстах отсюда. Мы основали станцию в безлюдном месте. Даже вместо куполов поставили шатры, чтобы не выделяться.
– Они о нас все знали, – сказал Конрад. – Охотники сотню километров проходят в день. А верховой и еще больше.
– Они к нам приходили, – сказала Ингрид. – Мы для них другая стая. И очень богатая. Мы с ними наладили отношения – они к нам привыкли, но приезжали нечасто. Обокрасть нас трудно, а железа мы не даем. Но потом пришел Октин Хаш.
– Кто он такой? – спросил Андрей.
– Аттила, местный Аттила, – сказал Конрад. – Он пришел со своей ордой с юга. Так нам говорили. Другие считают, что он всегда кочевал у Зеленой реки, а года два назад стал сильным.
– Ведьмы помогли, – заметила Ингрид, складывая инструменты и закрывая шкафчик. – Наша стая так считает.
– Ведьмы или организационные способности, – сказал Конрад, – но суть в том, что он сумел подчинить себе все стаи этой степи и собирается в большой поход к морю. А войны здесь простые – смерть или рабство. Стая Белого волка тоже была разбита, и остатки ее бежали к нам под крыло. Октину Хашу это не нравится, он не хочет делить с нами степь, но и не смеет напасть.
– Как же называется ваша стая? – спросил Андрей.
– Стая Железной птицы, – ответил Конрад. – Только не воображай, что нам все это нравится. Если бы не уникальная фауна, не миллион загадок, мы бы отсюда улетели.
– Соблазн велик?
– Знаешь, как кличут нашу планету в Управлении Исследований? Эвур. Эв-ур – Эволюционный урод. Здесь все сразу – триас и мезозой, кайнозой и хомо сапиенс. Новые виды здесь появлялись, а старые не вымирали. Этого не может быть, но это случилось. Ради того, чтобы здесь поработать, можно пойти на переговоры даже с Октином Хашем.
Филолог Жан заглянул в медпункт.
– Там Белогурочка, – сказал он. – Ее отец заболел.
– Что с ним? – спросила Ингрид.
– Был на охоте. Больше она не говорит. Табу.
– Я пойду, – сказала Ингрид. – Скажи Медее, что пирог в духовке.
– Я сам посмотрю, – сказал Конрад. – Возьми с собой нашего раненого. Ему интересно.
– Спасибо, – сказал Андрей. – Я пойду.
– Вернетесь – будем обедать, – сказал Конрад.

* * *

Перед выходом Конрад выдал Андрею пояс с бластером.
– Здесь много неожиданных гадов, – сказал он. – Правда, сюда они редко суются – шумно, боятся, запахи чужие. И все же залетают.
Они пошли втроем. До шатров было метров триста. Впереди шагал Жан. Он нес через плечо сумку Ингрид с медицинскими инструментами. Затем Ингрид – рука на поясе. Андрей замыкал шествие.
Спутники Андрея выглядели опереточно – легкие рубашки и шорты, широкие пояса с пистолетами на боку, высокие сапоги – типичные покорители звездных трасс из детских фильмов.
Они шли по широкой тропе. Трава была сочной, зеленой. Гудели пчелы, огромный, в пядь, зеленый кузнечик выскочил на тропинку, присел и сиганул метров на десять. Вереницей пересекали тропинку большие желтые муравьи, мелкие розовые бабочки густой стайкой вились над белыми шапками соцветий. Андрей отмахнулся от шмеля размером с кулак. Тот обиженно взревел, но отлетел.
– Они не кусаются? – спросил Андрей.
– Вылечим, – ответила Ингрид обнадеживающе.
– Все же здесь надо быть осторожнее, – сказал, обернувшись, Жан. – Вылечить она вылечит, но будет больно.
– А в озере вы купаетесь? – спросил Андрей.
– Ни в коем случае, – сказала Ингрид, – на это даже моего оптимизма не хватит.
– Оптимизм ни при чем, – сказал Жан. – Один раз на берег выползла такая гадина, что Конрад забрался на шатер – совершенно гладкая поверхность, а забрался на верхушку. Я думал, что умру от смеха.
По скучному тону Жана трудно было представить, чтобы он умирал от смеха.
– Аксель Акопян его застрелил, – сказала Ингрид. – Шкура в столовой висит. Посмотрите.
– Нет, – сказал Жан. – Мы ее уже запаковали.
Шатры стаи Белого волка вблизи оказались жалкими поделками. Несколько жердей связаны сверху, оплетены ветками и кое-как прикрыты облезлыми шкурами.
Площадка вокруг чумов была утоптана. Удручающе воняло. Более всего от тушек птеродактилей – женщины разделывали их на открытом воздухе. Тучи синих мух реяли над ними. Женщины прекратили работу, глазели. Их заинтересовал Андрей. Незнакомый человек. И одет иначе. Синие рейтузы, серебристые башмаки и белая безрукавка.
Голые детишки, все с косточками, которые они обсасывали, – в становище было много мяса, – сбежались, чтобы потрогать гостей. Одна из женщин поднялась и отогнала их хворостиной.
Верхом появился парень в меховой юбке. Он спрыгнул с коня, шлепнул его по морде.
– Хе ка-ва сей, – гортанно сказал он.
Жан ответил длинной фразой.
Из самого большого чума через низкое отверстие выполз толстый старик. Сидя на корточках, принялся хлопать себя по щекам.
– Это брат вождя, – сказала Ингрид. – Показывает, какое большое горе.
Андрею хотелось убежать от тоскливой, всепроникающей вони. Мухи перелетели к гостям и густо жужжали у самых глаз. Рыжая хромая собака с окровавленной мордой зарычала, осев на задние лапы.
– Пошли в шатер, – сказала Ингрид. – Там мух нет.
В шатре было прохладнее. Глаза быстро привыкли к зеленоватой полутьме; внутри шатер оказался просторнее, чем выглядел снаружи. Пахло терпко и остро – в середине дымил костер, лежала охапка травы. У костра на корточках сидела девушка. Она кинула в дым связку травы и поднялась. На темном лице светились белки глаз и зубы.
– Ты пришла. – Она легонько, на мгновение прижалась лбом к плечу Ингрид.
Куча тряпок и шкур за костром зашевелилась. Оттуда послышался низкий голос. Зацокал, заурчал. Жан ответил.
– Вождь был на охоте, – сказал Жан. – Его догнал лев.
Ингрид прошла к ложу раненого. Жан переводил ей.
Андрей понимал, что он здесь лишний, но выходить наружу, в жару и вонь, не хотелось.
Рядом с костром в землю было вкопано бревно с сучьями. На сучьях висело оружие. Андрей подошел, разглядывая короткие копья с широкими каменными лезвиями, прямой зазубренный меч.
Девушка стояла к нему спиной, наблюдая за тем, что делает Ингрид. Наряд девушки ограничивался короткой юбкой, ладно сшитой из конской шкуры. Прическа странная – на висках волосы сбриты, на макушке торчат ежиком.
– Так можно и ногу потерять, – сказала Ингрид.
В ответ что-то спросил раненый, потом ответил Жан. Девушка почувствовала взгляд Андрея и обернулась. Куда быстрее, чем оборачиваются городские девушки, которые не чувствуют чужих взглядов и не привыкли их бояться.
Глаза были светлые, внимательные. Андрей улыбнулся. Девушка после секундной паузы улыбнулась в ответ.
– Тебя я не видела, – сказала она. – Ты новый. Ты с неба?
– С неба, – сказал Брюс. – Ты откуда знаешь наш язык?
– Жан меня учит, – сказала девушка. – Никто не знает язык людей неба. Я знаю. Я умная. Я – дочь вождя.
– Как тебя зовут?
– Биллегури, а твои люди зовут меня Белогурочка. Почему?
– Им лучше знать. Это хорошее имя.
В Белогурочке было что-то птичье – в посадке головы, настойчивом взгляде, тонкости костей. От плеча до небольшой груди шел светлый шрам. Белогурочка перехватила взгляд Андрея и сказала:
– Меня ударил врар, я упала с горы. И прямо на сук.
– Ты знаешь много слов, – сказал Андрей. – Кто такой врар?
– Это пещерный медведь, – сказал Жан. – Их здесь не бывает, они живут к северу, где раньше кочевала стая.
– Мы раньше жили у леса, – сказала Белогурочка. – Потом пришел Октин Хаш и убил многих мужчин. И взял женщин. А мы убежали. Он хотел и меня взять. Вы будете с нами есть?
– Нет, – сказала Ингрид. – Мы будем есть дома.
– Жан боится нашей пищи, – сказала Белогурочка. – Он боится, что у него будет болеть живот от микробов.
В чум заползла женщина. Спросила что-то. Ей ответил Жан.
Только сейчас, когда прощались, Андрей увидел отца Белогурочки. Тот лежал на спине с закрытыми глазами. Ингрид дала ему наркоз, и теперь он отдыхал от боли.
Белогурочка выпорхнула за ними на площадку. Андрею стало дурно от вони. Разделка птеродактилей подходила к концу. Дети гоняли собак, чтобы те не растащили мясо.
Подскакали два воина. Они подняли копья, приветствуя гостей. Один из них, одноглазый, засмеявшись, прощебетал длинную фразу. Жан ответил. Ингрид поняла и сказала Андрею:
– Он жалеет, что не смог утащить у нас блестящую коробку. Они страшные воришки. Если покопаться в шатрах, найдешь все, что пропало у нас за полгода.
Жан тоже смеялся. Белогурочка сказала:
– Брать чужое плохо.
Она посмотрела на Андрея снизу вверх. Она была на голову ниже его.
– Плохо, – согласился Андрей.
– У тебя на голове блестит. Это рана?
– Как ты догадалась?
– Ингрид всегда мажет раны жидкой мазью, которая потом твердая. Кто на тебя напал?
– Птеродактиль, – сказал Андрей. – Знаешь?
– Знаю. Это корпы. Вон лежат. Мы из них делаем одежду, когда холодно. И еще едим. У нас теперь много мяса. Хочешь, я тебе дам?
– Пошли, – сказала Ингрид. – А то тебе обедать не захочется.
Белогурочка смотрела им вслед. Она увидела, что Андрей обернулся, и крикнула:
– Ты красивый!
– Ну вот и поклонница, – сказала Ингрид. – Почему во всей Вселенной капитаны Космофлота пользуются такой популярностью у девушек?
– Не представляю. Раньше это говорили о гусарах.
– У них форма красивая, – сказал Жан. – Смотри под ноги. Змея!
Змея скользнула молнией и скрылась в траве.

* * *

Андрей принял душ. Ему казалось, что он пропитан запахами становища.
За обедом Конрад сказал:
– Тебе повезло.
– Я рад, что побывал там, – сказал Андрей. – Это очень интересно. Только воняет.
– Я не об этом. К нам в гости сам Октин Хаш.
– Аттила?
– Он умный человек, – сказал Конрад. – Я с ним разговаривал. Он сознает свою историческую задачу.
– Если историческая задача – грабить и убивать, – сказала Ингрид возмущенно, – то осознать ее несложно. Вам нравится суп?
– Необычно, – сказал Андрей.
– Мы здесь многому научились, – сказала Ингрид. – Знаем, какие травы полезны, а какие есть нельзя.
– Спасибо Белогурочке? – спросил Андрей.
– Она вам понравилась? Правда, замечательный ребенок?
– Сколько ей лет?
– Не знаю. Жан, сколько лет твоей Белогурочке?
– Здесь год немного длиннее нашего, – сказал Жан. – И потом в первобытном обществе другие мерки. Девиц отдают в соседний род, когда исполняется тринадцать – четырнадцать.
– А почему не отдали Белогурочку?
– Она была предназначена парню из стаи Динозавров. Но та стая полностью истреблена. Белогурочка – девушка-вдова. Это недостаток.
– Еще налить супа? – спросила Ингрид.
Пришел чернявый, ртутный, яростный Аксель Акопян. Присел за стол и принялся работать ложкой так, словно соревновался на скорость.
– Видели, какой дым? – сказал он.
– Мне говорили, что орда Октина Хаша захватила кибитки стаи Серой акулы и был бой, – сказал Жан.
– Господи, когда это кончится! – сказала Ингрид.
– Я тупею от этих запахов, – сказал Конрад. – Здесь все пахнет.
Пышная добрая Медея, которая дежурила на кухне, принесла миску с тушеным мясом.
– Угадай, что это такое, – сказал Конрад.
– Лучше и не пытайтесь, – возразила Ингрид. – Я стараюсь не думать. Хорошо, что у нас запас консервов.
– Ничего особенного, – сказал Жан. – Это оленина. Я покажу вам его рога. Два метра в размахе.
– Почему все так нелогично? – спросил Андрей. – Законы эволюции постоянны. Одно отмирает и уступает место другому.
– Здесь не уступило, – сказал Конрад.
– Сюда нужно экспедицию человек в сто, – сказал Аксель. – Я написал отчет, а в Центре никак не раскачаются. Эта планета набита тайнами. Ты смотришь направо – так быть не может! Ты смотришь налево – такого не бывает, а оно есть. Вы меня понимаете?
– Нет, – сказал Андрей. – Я здесь всего два часа.
– Завтра сядете со мной в вездеход, и я повезу вас по кинжальному каньону.
– Покажи ему туннель-эдельвейс, – сказала Медея, – он раскроет рот, так и останется.
– Я завтра утром улетаю, – сказал Андрей.
– Ничего, – сказал Конрад. – На этот раз мы отправим в Центр столько материалов, что они вынуждены будут пошевеливаться. Есть вещи, которые случайностью не объяснишь.
– А когда они посмотрят, что дал радиоуглеродный анализ, они за головы схватятся! – с торжеством заявил Аксель.
– Нет, Андрею надо что-то показать. До темноты еще часа два, – сказал Жан. – Давайте я покатаю его на флаере.
– Спасибо, – сказал Андрей. Ему было стыдно признаться в том, как сильно его тянет в сон. Впрочем, проницательная Ингрид угадала, что с ним творится.
– Никуда он не полетит, – сказала она. – Зачем спать во флаере, когда можно поспать в шатре? Человек впервые попал к нам. Вспомните, как вы здесь спали первые дни. Конрад, уступишь Андрею койку?
– А компот? – удивился Аксель Акопян.
– Пускай идет, – сказала Ингрид. – Через два часа мы его разбудим.
– Через час, – сказал Андрей.

* * *

Конрад разбудил Брюса через два с половиной часа.
– Ты не простишь, если я дам тебе спать до утра, – сказал он.
В руке он держал чашку кофе. За окном было сине, почти совсем стемнело.
– Я себе не прощу, – сказал Андрей. – Спасибо, что разбудил. Со мной такого еще не бывало.
– Мы засекли со спутника, – сказал Конрад, – что Октин Хаш уже выехал. Хочешь посмотреть?
– Мне никто ничего не рассказывает, – сказал Андрей, отбирая чашку у Конрада. Кофе был горячий и очень крепкий. Конрад постарался.
Каюта Конрада была заставлена планшетами. Конрад считал себя художником. К счастью, он не стал художником, а стал хорошим биологом. Это были пейзажи. Очень яркие, в основном с закатами.
– А чего он к вам едет?
– Как соседняя держава. С визитом, – сказал Конрад. – Считается, что мы взяли под свою руку стаю Белого волка и можем претендовать на их бывшие земли. Политика сложная.
– А что вы ему предложите?
– Законы контакта условны. Люди здесь столь первобытны, что наше присутствие не нарушает их жизни. Они доисторичны. Мы не можем войти в их историю. О нас планета забудет раньше, чем достигнет цивилизации.
– Вы взяли под свое покровительство стаю?
– Иначе бы их перебили люди Октина Хаша. Ты этого хочешь?
– Конрад, ты сердишься, значит, ты не прав.
– Просто замечательно, если ты сидишь в Галактическом центре и за тебя думает компьютер. А ты видел Белогурочку? А ты ее младших братишек видел? Они хотят жить, понимаешь?
– И вы решили встретиться с Октином Хашем?
– Это он решил с нами встретиться.
– Он вас считает богами?
– Религия их первобытна. Они одушевляют силы природы. Они еще не додумались до концепции бога в человеческом обличье. Поэтому мы не можем быть богами. У нашего племени много оружия и богатств. Покорить нас невозможно. Ему совершенно непонятно, чего же мы хотим. А любопытство – одно из первых человеческих качеств.
– А что тебе нужно от этой встречи?
– Только чтобы нас оставили в покое. Чтобы перестали нападать на наши партии. Степь велика. Пускай идут дальше. Эта земля, – Конрад сделал широкий жест рукой, – от озера до холмов – наша.
– Вождь стаи Железных птиц…
– Не могу же я объяснить Октину Хашу, что мы прилетели из Галактического центра для проведения комплексных исследований. С сумасшедшими здесь разговор короткий – дротик под сердце.
В дверь заглянула Ингрид.
– Едут, – сказала она. – Пошли в узел связи, поглядим.

* * *

Спутник связи завис над лагерем кочевников. Если бы сам великий Октин Хаш, повелитель северной степи, поднял голову, он мог бы заметить искорку – не более того.
На большом экране узла связи был виден клуб серой пыли, куда более светлой, чем трава и синий воздух. Октин Хаш уже несколько недель стоял на берегу небольшой степной речки. Люди и кони истоптали траву. Слабый ветерок оттягивал пыльное облако в сторону – из пыли, как из тумана, поднимались горбы кибиток, совсем иных, чем чумы у стаи Белого волка. Бивни мастодонтов были обтянуты кожей динозавров. Кибитки расходились радиально от центра лагеря, где стоял шатер вождя. Лагерь был огражден повозками, за которыми далеко тянулись хибары и навесы. Там жили рабы и слуги, а далее оказалась свалка: кости животных, навоз, ломаные телеги, ямы, куда кидали мертвых, – Октин Хаш любил порядок в лагере, но не интересовался тем, что творилось за его пределами.
Перед шатром Октина Хаша стояли высокие шесты с разноцветными тряпками, у входа горели два костра, наполнявшие пыльное облако оранжевым сиянием. Всадники в костяных шлемах, накидках из крыльев птеродактилей – высушенные когти торчат над плечами, как эполеты, – с небольшими блестящими щитами из акульей кожи горячили босыми пятками мохнатых лошадок, размахивали копьями, ожидая выхода вождя.
Два телохранителя, закованные в латы из панцирей игуанодонов, вышли первыми из шатра. Потянули, раздвигая полог, и тогда, скрытый по колени в пыли, вышел сам Октин Хаш. Он был мал ростом, на голову ниже людей, что следовали за ним. Корона из красных перьев лишь подчеркивала его малый рост. Одет он был скудно – лишь короткая юбка из тигровой шкуры. Вместо коня обнаженные рабы вели громадного ящера.
– Стегозавр, – сказала Ингрид. – Я покажу снимки – на них возят грузы в пустыне – целые караваны. Они тупы и послушны. А везет как грузовик. Машина неприхотливая – поел травки, снова в путь.
Между вертикальными метровыми пластинами на хребте ящера было устроено сиденье из шкур. Второе, спереди, для погонщика.
Подчиняясь удару копья, ящер покорно подогнул толстые ноги и коснулся брюхом земли. Два воина наклонились, чтобы вождь мог ступить на их спины. Оттуда – на спину ящера. Стегозавр поднялся и замер.
Всадники бешено закрутились вокруг, затем понеслись вперед, к проходу между повозок. Ящер, не спеша переступая по пыли, двинулся вслед, как линкор за торпедными катерами.
– Это только кажется, что он идет медленно, – сказал Конрад.
– Они далеко отсюда?
– Часа через полтора будут. Надо готовиться. Жан, ты предупредил стаю?
– Сейчас схожу, – сказал филолог.
Конрад обернулся к Андрею:
– Логика порой не срабатывает. Он едет к нам установить мир. Казалось бы, замечательно. Но с ним скачут молодцы, которые могут вырезать всю деревню нашей стаи. Потому надо предупредить.
– Вы их будете прятать здесь?
– Они уйдут в лес. Так уговорено.
– Вы его впустите на станцию?
– Разумеется, – сказала Ингрид. – Он пускал Конрада к себе в шатер. Оскорбление – не пустить в дом.
– А соблазн не слишком велик?
– Разумеется, мы примем меры.
Андрей поглядел на экран. Спутник не выпускал из поля зрения посольство, которое шло к станции.
Впереди носились всадники. Как пчелы, отрывающиеся от роя, они сновали в разные стороны и возвращались к громаде стегозавра. Колдуны и старейшины ехали спокойно, держась за хвостом ящера. Маленьким красным пятнышком покачивалась перьевая корона Октина Хаша между пластинами на спине стегозавра.
– Медея, – сказал Конрад, – проверьте со Стахом силовое поле. В станцию пропускаем только Октина и его советников. У вас час на то, чтобы решить, как это лучше сделать.
Андрей вышел наружу.
Громко стрекотали цикады. Недалекий лай собаки пробился сквозь этот звук и затих. Звезды были яркими и незнакомыми. Маленькая луна быстро шла по небу, закрывая звезды. Там, где зашло солнце, небо было зеленым, расчерченным черными облаками. Быстрая тень беззвучно пронеслась над головой, и Андрей отпрянул к двери.
Два черных силуэта возникли у цепочки зеленых огоньков – границы силовой защиты. Огоньки у их ног на секунду погасли, затем загорелись ярким белым светом – в поле образовался проход.
Жан и Белогурочка подошли к Андрею.
– Вам цикады не надоедают? – спросил Андрей.
– Я привык, – сказал Жан, – я их не слышу, как старые часы в комнате. Белогурочка решила побыть у нас.
– А остальные?
– Остальные отошли в лес.
– Почему ты не ушла со всеми? – спросил Андрей.
– Я хотела увидеть тебя, – сказала Белогурочка.
Жан сдержанно улыбнулся.
– Вы еще не привыкли к простоте чувств и отношений, – сказал он. – Белогурочка всегда говорит то, что думает.
– Твой друг – Андрей? Почему он должен улететь?
– У меня дела далеко отсюда, – сказал Андрей.
– Ты охотник?
– Я караванщик.
Белогурочка обернулась к Жану, ожидая, чтобы он объяснил.
– Андрей хочет сказать, что он ведет повозки с товаром.
– Лучше, если бы ты был воином, – сказала Белогурочка.
Они вернулись на станцию. Там, при свете, Андрей смог разглядеть девушку. Она приоделась. На ней был короткий плащ из серых и черных перьев и несколько нитей бус из оранжевых острых зубов, из каких-то сушеных ягод. К сожалению, Белогурочка намазала брови сажей и на щеках нарисовала зеленые узоры.
– Красиво? – спросила она, перехватив взгляд Андрея.
– Не знаю, – сказал Андрей. – Я здесь первый день.
– Странно говоришь, – обиделась Белогурочка. – Один день, два дня, много дней – или красиво, или некрасиво.
– А это обязательно рисовать? – спросил Андрей.
– Обязательно. Это наш знак. Погляди.
Белогурочка протянула Андрею руку, на которой были вытатуированы такие же узоры.
– Когда я стану женщиной, – сказала она, – мне наколют на щеках такие рисунки. Я дочь вождя.
Они стояли в общей комнате станции. Еще днем там был беспорядок – здесь складывали образцы и грузы, полученные с «Граната». Сейчас все это убрали и комнату пропылесосили. Два кресла – самые красивые, их притащили из кают-компании – стояли рядом у стены.
Белогурочка быстро прошла к креслам и села в одно из них.
– Ты садись рядом, – сказала она. – Ты будешь Конрад. А я буду Октин Хаш.
Андрей подчинился.
– Только Октин Хаш не сядет сюда, – сообщила Белогурочка. – Мы сидим на полу.
– А ты?
– Я привыкла. Мне здесь нравится. Жан сказал, что, когда вы будете улетать, меня возьмут с собой. Мне с вами совсем не страшно.
– А когда тебе страшно?
– Ты когда-нибудь бегал?
Андрей не понял.
– Бегал, чтобы тебя не убили? Других убили, а ты бежишь. И ждешь, чтобы убили. Октин Хаш убил моего друга. И потом убил мою мать. Она лежала мертвая, а мы бежали и не смогли положить ее в землю. Это очень плохо.
– Это плохо, – согласился Андрей.
– Мой друг хотел вернуться. Мой друг сказал – я пришел в твой род. Это честь твоего рода. Я найду твою мать. Октин Хаш оставил своих людей. Он очень хитрый. Они подкараулили моего друга. Они привезли его голову и кинули. Я закопала ее в землю.
Белогурочка подобрала ноги, усаживаясь поудобнее в кресле. Ноги были исцарапаны, на коленке белый шрам.
– Они не найдут наших в лесу, – сказала Белогурочка. – Они боятся ходить в лес ночью. А где твой нож?
– Мне не нужно.
– У твоих есть ножи, которые бьют издалека. Ты знаешь?
– Знаю.
– Октин Хаш хочет взять меня. Чтобы я жила с ним, варила ему мясо и родила ему детей.
– А он тебя видел?
– Он к нам приезжал, чтобы говорить о мире. Они сидели с отцом, и я приносила мясо. И он сказал отцу: отдай дочь – будем одна стая. А отец сказал, что я обещана. Октин Хаш смеялся и сказал, что он все равно возьмет меня. Он очень веселый, этот Октин Хаш.
Белогурочка постаралась улыбнуться, но у нее ничего не вышло.
– Он всегда приходит говорить о мире, когда хочет убить. Я сказала Жану. Он идет вас убить. Жан сказал, что не боится.
Конрад вошел в комнату. Он был доволен.
– Зал для аудиенции готов. Жалко, что кресла не золотые, – сказал он. – Андрей, загляни в столовую. Жан сменит тебе заряд в бластере.
– Зачем?
– На усыпляющий. Если что случится, я не хочу, чтобы кто-нибудь погиб.
– Все же опасаешься?
– Октин Хаш – завоеватель. Хоть первобытный, но завоеватель. А завоеватели сами изобретают себе мораль. – Конрад обернулся к Белогурочке. – Пойди на кухню. У Медеи найдется для тебя что-нибудь вкусное.
– Ты боишься, что Октин Хаш увидит меня? – спросила Белогурочка, легко вскакивая с кресла.
– А ты хочешь его видеть?
– Пускай Октин Хаш знает, что у меня есть большие друзья. А потом мы пойдем в поход и убьем его, правда?
– Иди на кухню!
Белогурочка скользнула из комнаты.
Конрад нервничал. Он-то не был завоевателем.

* * *

Уже совсем стемнело, когда Октин Хаш подъехал к станции.
Конрад с Жаном вышли встречать. Конрад позвал с собой Андрея, потому что у того были серебряные башмаки и куртка с золотыми знаками. На станции ни у кого не нашлось более впечатляющего облачения.
Они стояли возле огоньков силового поля. Небо с частыми яркими дырками звезд, куда более яркое, чем над Землей, было зеленым там, где село солнце. Сквозь стрекотание цикад доносился заунывный вой.
– Волки вышли на охоту, – сказал Конрад.
Посольство показалось Андрею продолжением неба – у горизонта возникла цепочка оранжевых звездочек. Звездочки мерцали, перемещались и становились все ярче – всадники Октина Хаша держали в руках факелы. Отблески огня играли на блестящих боках стегозавра, который черной горой выдвинулся из тьмы. Погонщик крикнул, и стегозавр замер. Его маленькие глазки красными огоньками отражали свет факелов и оттого казались злобными. Стегозавр медленно поводил огромной головой, словно принюхивался к добыче.
При виде встречавших всадники завопили, размахивая дротиками и факелами. Стегозавр медленно опустился на брюхо.
– Приветствую тебя, Октин Хаш, великий вождь и мой брат, – сказал Конрад. Жан переводил.
Несколько всадников спешились, двое подбежали к стегозавру и встали на четвереньки, подставляя спины вождю.
Конрад счел момент удачным для подготовленного сюрприза. Он поднял руку, и по этому знаку со станции включили летающую лампу. Прожектор, зависший над головами, вспыхнул неожиданно и ослепляюще. Андрей зажмурился.
За эту секунду все вокруг изменилось. Стегозавр взметнулся на массивные задние лапы, когти передних дрожали над головами всадников. Погонщик, не удержавшись, полетел вниз, неловко свалившись на самого вождя, и они покатились под копыта коней. Вопли, рев стегозавра, проклятия Конрада, стук копыт, звон оружия создали всеобщий яростный грохот, словно рядом кипела битва. И уже в следующее мгновение, придя в себя, всадники ринулись вперед, построив заслон между вождем и людьми, и острый зазубренный наконечник копья закачался перед лицом Андрея. Жан, бросившийся было на помощь Октину Хашу, налетел на воина, и тот одним ударом сшиб его с ног. Резким клекотом послышался голос вождя. Жан поднялся, стоял подобравшийся, черный и прямой.
Копья опустились. Жан произнес длинную фразу, прося прощения у гостей. Потом была пауза. Жан обернулся к Конраду.
– Я объяснил, – сказал он тихо, – что мы не желали зла. Что мы хотели только достойно осветить место встречи…
Тут заговорил Октин Хаш.
– Меня нельзя испугать, – переводил Жан. – Я ничего не боюсь, но вы напугали наших животных. Так не принимают высоких гостей.
Очень толстая женщина с раздувшимся от жира лицом – глазки щелками, – облаченная в громоздкую меховую шубу, с трудом нагнулась, подобрала с земли помятую корону из красных перьев, расправила и нахлобучила на лысую голову Октина Хаша.
– Мы уезжаем, – закончил перевод Жан. – И между нами будет война.
– Какая еще война! – не выдержал Конрад. – Мы будем говорить. Мы не сделали ничего дурного. Андрей, ну подействуй на них! Нам работать нужно. С ума сойти!
– Скажи ему, Жан, – Андрей не поверил в гнев вождя, – что мы не допускали мысли, что такой смелый вождь, как Октин Хаш, изменит свое решение из-за того, что над его головой зажегся свет.
Пока Андрей говорил, он не сводил взгляда с вождя. Ему показалось, что тонкие губы Октина Хаша изогнулись в усмешке.
Октин Хаш ответил Андрею.
– Великий вождь, – с явным облегчением в голосе перевел Жан, – соизволил принять объяснения вождя Железных птиц и будет с ними разговаривать. Куда надо идти?
Проход в силовом поле был раскрыт, и Октин Хаш смело пошел вперед. За ним ринулись толпой старейшины и воины.
– Погодите! – крикнул Конрад. – Жан, скажи ему, чтобы остальные ждали здесь.
Жан не успел перевести, потому что Ингрид, которая следила за этой сценой с пульта управления, включила вновь силовое поле, и оставшиеся снаружи воины бились о воздушную стену.
Октин Хаш остановился.
– Почему они остались там? – спросил он.
– Здесь тесно, – ответил Конрад.
– Ночь холодна, и мои воины голодны. Кто их накормит?
– Этого еще не хватало! – вырвалось у Конрада.
– Он прав. Мы нарушаем закон степи, – сказал Жан.
– Скажите им, что пищу вынесут на поляну. Там свободно. Пускай они подождут немного. Пища скоро будет готова.
Когда Жан перевел, Октин Хаш, подумав несколько секунд, кивнул и приказал воинам ждать и не беспокоиться.
– Пускай откроют консервы, – сказал Конрад, зная, что каждое его слово слышно внутри станции. – И учтите, что там человек двадцать, не меньше.
Он первым пошел к дому, ворча:
– Разорение, сущее разорение.
– Хорошо, что свита невелика, – сказал Андрей.
Они вошли в комнату. Октин Хаш сразу увидел два кресла. Он смотрел, как Конрад прошел к одному из них.
Октин Хаш отлично владел собой, Андрей отдавал ему должное. Ведь дикарь никогда не был внутри станции. Белые стены, белый пол, яркий свет, мебель – все это должно было его смутить. Спутники вождя были куда более взволнованы. Они уселись на корточки у входа, не смея ступить в глубь комнаты.
Конрад уселся в кресле, показав гостю на второе. Тот остался стоять. Они же не сидят на стульях, вспомнил Андрей.
Вдруг быстрым обезьяньим движением Октин Хаш подпрыгнул и опустился в кресло, поджав ноги. Его спутники громкими возгласами встретили это достижение.
– Мы рады, – произнес Конрад, стараясь не улыбнуться, – что великий сосед пожаловал к нам с миром.
– Я тоже люблю мир, – ответил вождь. Глаза у него были черные, мышиные, острые. – Все, кто послушен мне, будут есть много мяса…
– Хо! Хо! – поддержали вождя его спутники.
– Октин Хаш предлагает вам отдать ему этот дом и все вещи. За это вы всегда будете сыты и довольны. Он знает, что у вас много мужчин и мало женщин. Он даст вам хороших женщин.
– Жан, передай нашему гостю, – сказал Конрад, – что мы не будем жить здесь долго. Мы не хотим власти над другими стаями. Мы хотим покоя. Нам нужно, чтобы воины Октина Хаша не нападали на наших людей.
– Он обвиняет тебя во лжи, – перевел Жан. – Он говорит, что мы взяли в рабство стаю Белого волка, которая убежала от Октина Хаша.
– Они не рабы нам, – сказал Конрад. – Они пришли по доброй воле.
– А ты дашь мне дочь их вождя по имени Биллегури. Мой благосклонный взгляд упал на нее.
– А она согласна?
– Ты спрашиваешь желания маленькой женщины?
– Так у нас принято.
Когда Жан перевел слова Конрада, степняки, сидевшие кучкой у дверей, возмущенно заворчали.
Октин Хаш улыбнулся – рот тонкой полоской протянулся до ушей.
– Белые волки трусливо убежали от меня. Они недостойны твоей заботы, брат.
Конрад обернулся к Андрею. Он был в тупике.
– Как его убедить?
– Стой на своем, – сказал Андрей. – Он же тебя испытывает. Как только отступишь в чем-то, он сразу сделает шаг вперед.
Октин Хаш смотрел на Андрея.
– Он просит меня перевести ваши слова, – сказал Жан Андрею.
– Переведите, ничего страшного.
Жан перевел.
Октин Хаш по-лягушачьи растянул губы, пожевал ими задумчиво.
– На моем совете, – сказал он, – младшие не смеют давать советов вождю. Или ты больший вождь, чем Конрад?
Андрей не успел ответить, потому что в зал заглянул Теймур и спросил, как давать пищу воинам. Удобно ли в пластиковых контейнерах? И как будут обедать вожди? Накрывать в столовой?
– Что он говорит? – Октин Хаш был насторожен и подозрителен.
Жан объяснил, что проблема в том, как кормить его воинов.
– Пища готова? – Октин Хаш спросил это по-хозяйски уверенно. – Тогда я пошлю моего колдуна с вашими людьми, которые понесут пищу. Он должен очистить ее, потому что ваши люди могли ее испортить.
– Еще чего не хватало! – Конрад был искренне возмущен. – Зачем мы будем портить пищу? Мы же сами ее едим.
– Мы не знаем мыслей нашего уважаемого брата, – ответил Октин Хаш. – Может быть, смерть моих воинов доставит ему радость.
Конрад растерянно поглядел на Андрея.
Андрей понимал его. Конрад был уверен, что встреча с Октином Хашем должна быть своего рода научным развлечением. Кладом для этнографов и антропологов. Непосредственная беседа со степным завоевателем – скрытые камеры трудятся, чтобы не упустить ни мгновения. Подарки заготовлены, угощение для вождя стынет в столовой. Пораженный могуществом людей, Октин Хаш смиренно обещает более не нападать на полевые группы, не безобразничать, и в степи наступает блаженный мир. А Октин Хаш, оказывается, настолько первобытен, что на него не действуют элегантные интерьеры станции и могущество Конрада, который умеет зажигать солнце над головой. И вообще он не хочет преклоняться перед Конрадом. Он видит в Конраде степного вождя, столь же коварного и мелкого, как сам Октин Хаш. И вместо того, чтобы выслушивать разу мные предложения Конрада, он сам чего-то требует.
Не найдя поддержки у Андрея, Конрад сказал Акселю:
– Голубчик, пускай этот колдун-кастрат идет и пробует что хочет. А ты, Жан, скажи нашему гостю, что мы сейчас перейдем в столовую, где будет приготовлен скромный ужин.
– Я не буду говорить – скромный, – возразил Жан. – Так не принято говорить.
– Ну, скажи – королевский, сказочный, удивительный!
Жан сказал.
Андрей смотрел на тонкие руки Октина Хаша, которые плетьми высовывались из-под тигровой накидки. Руки были густо татуированы. Левую обвивал синий змей, хвост которого скрывался под тигровой накидкой, а голова лежала на тыльной стороне ладони. Другая рука была украшена узорами, среди которых угадывались зубастые рыбы.
– Мы недовольны, – услышал он голос Жана, который снова переводил. – Вы не отдали нам стаю Белого волка, вы не хотите мира. Значит, будет война. Мы сами отберем у тебя твоих рабов, а ты с веревкой на шее будешь идти за моей повозкой.
Говоря так, Октин Хаш не двинулся с места. Пока Жан переводил, он заинтересовался креслом, поковырял ногтем обшивку, затем принялся задумчиво чесать большой палец на ноге, став похожим на умную обезьяну.
– Мы не хотим войны, – сказал Конрад. – Мы могучие люди. Мы сильнее всех твоих армий, и ты об этом знаешь.
– Я об этом не знаю, – возразил Октин Хаш, – потому что мы еще не воевали. Но думаю, что мои воины сильнее.
– Что ему нужно? – спросил Конрад у Андрея. – Я ни черта не понимаю. Он в самом деле хочет с нами воевать?
– Вряд ли, – сказал Андрей. – Он даже не удосужился изобразить гнев. Спроси его, хочет ли он меняться с нами или торговать.
Октин Хаш кинул на Андрея острый взгляд. Жан перевел.
– Что вы мне дадите? – Октин Хаш рассматривал палец ноги.
– У нас есть пища, украшения, у нас есть котлы, чтобы варить еду. – Конрад задумался… Чем бы еще пожертвовать? Хорошо было капитану Куку. Он специально вез бусы для туземцев.
– Мы сами добудем себе пищу, – сказал Октин Хаш. – И у нас есть из чего ее хлебать. Нам нужно оружие. Железное.
У их копий железные наконечники, подумал Андрей. Надо проверить. Выйти к воинам и проверить.
Но Конрада это не удивило. Он думал о другом.
– Мы не можем дать вам оружие и железо, – сказал он твердо, – потому что ты будешь убивать им других людей.
Вот зачем приехал Октин Хаш, понял Андрей. Все остальное – камуфляж.
– А зачем еще нужно железо? – удивился Октин Хаш.
– Железо нужно, чтобы строить и добывать руду, пахать поля и делать нужные вещи, – наставительно сказал Конрад, и его слова канули в пустоту.
– Железо нужно, чтобы завоевывать, – не менее наставительно произнес Октин Хаш, и старейшины, сидевшие на полу, закивали головами, поражаясь мудрости вождя.
Октин Хаш откинул полу своей накидки – у пояса висели два ножа в кожаных ножнах. Он не спеша вытащил один и протянул его Андрею, которого считал более важным вождем, чем Конрад.
Андрей взял нож. Нож был из стали. Одного взгляда было достаточно, чтобы это понять. Но даже не это более всего заинтересовало Андрея. Он понял, что основой для лезвия послужила прокатанная на заводе полоса стали, которую потом разрезали на куски и заточили. Разумеется, здесь никто еще не умеет выплавлять железо и тем более сталь. Но откуда-то в лапы Октина Хаша попала настоящая сталь…
– Это хороший нож, – сказал Андрей и вернул его Октину Хашу. – Из чего сделана такая красивая рукоять?
Октин Хаш дождался перевода и не смог сдержать удивления.
– Рукоять сделана из зуба акулы, – перевел Жан и добавил от себя: – Это в самом деле сталь?
– Да, – сказал Андрей. – Но поговорим позже.
Из-под потолка прозвучал голос Теймура – тот включил внутреннюю связь:
– Пища для воинов готова. Белогурочка говорит, что им должно понравиться. Мы понесли ее к ограде. Где их контролер?
Октин Хаш даже не взглянул на потолок. Он не выпускал из руки ножа, все еще раздумывая над словами Андрея.
Конрад сказал:
– Октин Хаш просил, чтобы его колдун проверил пищу. Пускай он пойдет и проверит.
Октин Хаш выслушал перевод и кинул два слова толстой бабе в меховой шубе. Та захихикала и с трудом поднялась с пола.
– Андрей, – устало попросил Конрад, – ты не проводишь его? И скорее возвращайся.
Андрей пошел к двери. Колдун за ним. Снаружи у дверей станции уже стоял Теймур. Рядом на тележке закрытый котел и в ящике – груда лепешек.
Белогурочка стояла у самой стены, не решаясь выйти на свет, потому что совсем близко, за невидимой преградой, столпились воины. При виде пищи они зашумели – видно, в самом деле проголодались.
Колдун заковылял к тележке.
– Он что, пробу будет снимать? – спросил Теймур.
Колдун открыл крышку котла, и оттуда повалил мясной пар, при виде которого воины за оградой еще более оживились. Колдун ткнул толстым пальцем в Теймура и заверещал.
Теймур понял. Он зачерпнул поварешкой из котла и отхлебнул. Воины, повинуясь знаку Теймура, чуть отошли от входа. Теймур покатил тележку вперед.
– Вам помочь? – спросил Андрей.
– Нет, не тяжело. Подстрахуйте меня.
– Я подожду, – сказал Андрей.
Он держал руку на бластере.
– Медея! – крикнул Теймур. – Открывай проход. Обед везем.
Зеленые огоньки в проходе погасли. Затем загорелись красным светом.
Теймур лихо вкатил тележку в проход, и воины сдвинулись, галдя, отталкивая его и протягивая лапы к лепешкам.
Андрей увидел, что колдун, видно, удовлетворенный, повернулся и вразвалку побрел внутрь станции.
Андрей решил не уходить, пока силовое поле не будет восстановлено. А где Белогурочка? Андрей поглядел вдоль стены. Именно в этот момент все и началось. Когда Андрей снова поглядел на ограду, Теймура не было. Толпа воинов, лязгая оружием, уже вливалась в проход в силовом поле.
– Закройте! – крикнул Андрей. – Закройте!

* * *

Стало зябко, цикады замолкли, и слышались лишь завывание ветра и треск огня – горела станция. Оранжевые языки пламени вырывались из круглых окон и дверей – зрелище было праздничным и даже веселым. Пламя искажало лица, играло на них, и потому Андрею казалось, что все вокруг смеются и гримасничают.
Воины и в самом деле веселились. Они тащили из пылающей станции вещи, назначение которых было неважно, – из любой можно извлечь выгоду. Даже в смутном состоянии ума Андрей все же отметил, что у воинов в изобилии мешки, которые они приторачивали к седлам. Значит, вся эта операция заранее подготовлена, может, даже требование накормить воинов – изобретение военного гения вождя. Странно, старался понять Андрей, почему они уверены, что победят?
Только тут он вдруг догадался, что его ведут, вернее, тащат, что его руки обмотаны веревкой. И когда воин, который вел его, дернул за веревку, в голове так отдалось болью, что Андрей взвыл.
И тут же сквозь треск пламени, крики солдат и вой ветра он услышал высокий знакомый голос Октина Хаша. Воин, который тащил Андрея, откликнулся. И веревка ослабла.
Андрей перевел дух. Боль уходила медленно. Где же остальные? Андрей оглядывался, стараясь понять, что же происходит? Вокруг мелькали лишь фигуры воинов.
Воин подергал за веревку, прикрикнул на Андрея. Андрей, чтобы не возвратилась боль, пошел вперед.
И тут он увидел Теймура. Глаза его были полуоткрыты и тускло отражали свет пожара. Он был мертв. Возле него у опрокинутой тележки лежал на боку котел, куски вареного мяса валялись в траве. Еще сохранился запах похлебки. Воин, который тащил Андрея, наклонился и подобрал из травы кусок мяса, лепешку и сунул в сумку у пояса.
Андрей оглянулся – станция пылала. Неужели он остался один?
– Эй! – закричал Андрей. Он думал крикнуть громко, но голос сорвался. – Эй, кто здесь есть живой, отзовитесь!
Воин окрысился, рванул за веревку, и опять накатилась жуткая боль. Но Андрей все же услышал, как недалеко кто-то откликнулся. Вроде бы голос был мужской.
Чем дальше они отходили от пожарища, тем темнее становилось. Андрей понимал, что находится в сердце потока, который медленно стремится прочь от станции.
Рядом шла мохнатая лошадь, нагруженная мешками с добычей. Соседство Андрея ее смущало, она храпела и косила на него влажным глазом. Перекликались воины, где-то рядом, заслоняя звезды, черной горой покачивался стегозавр, и от его шагов чуть вздрагивала земля.
Вдруг по колонне прошло движение. Спереди донеслись крики. Издали им ответили другие. Воин, который тащил Андрея, остановился.
Рядом возник еле видный в темноте всадник. Андрей почувствовал – Октин Хаш. Он сказал что-то и ткнул Андрея в висок рукоятью нагайки. Засмеялся и растворился в ночи.
Воин снова потащил Андрея. Через несколько метров Андрей понял куда. Их ждали повозки, запряженные быками. Туда переваливали мешки. Воин забрался на повозку, втащив затем Андрея. Андрей оперся о мешок и поглядел в небо. Ему показалось, что одна из звездочек движется. Может, уже спускается планетарный катер? Сколько прошло с момента нападения?
Повозка дернулась и резко покатилась по ровной степи. Высокие колеса не боялись кочек. Но трясло ужасно. Андрея вырвало. Страшно хотелось пить, хотя бы прополоскать рот, ныла голова. За день ей досталось дважды.
Воин вынул флягу – сушеную тыкву с водой. Вытащил зубами деревянную пробку и поднес ко рту Андрея. В жизни еще Андрей не получал лучшего подарка. Вода была теплой, тухловатой, но это была настоящая вода. Когда Андрей напился, воин рассмеялся. Совсем молодой парень, волосы – гребнем поперек головы, шлем он держал на коленях – умаялся, волоча пленника. В темноте поблескивал панцирь.
Ах, какой предусмотрительный и умный дикарь Октин Хаш, думал Андрей. Он даже приказал повозкам подъехать ближе к станции, чтобы сподручнее увозить добро! А мы не удосужились понаблюдать за степью, когда к нам прибыли гости. Впрочем, если бы даже и наблюдали, вряд ли встревожились бы. Ну, едут по степи повозки – значит, так надо. Чем могут угрожать повозки великой несокрушимой станции?
Андрей стал слушать: вдруг в звуках этой процессии можно будет различить голоса других пленников?
Процессия была шумная – немилосердно скрипели высокие деревянные сплошные колеса повозок, перекликались воины, свистел ветер, словно вот-вот начнется буря, ухали, тяжело вздыхали быки, хлопали бичи, которыми их погоняли.
Что дикари делают с пленниками? Приносят в жертву своим богам? Заставляют трудиться по хозяйству? А может, меняют на железо? Они сообразительные дикари. У них кинжалы из стальных полос. Откуда на этой планете могут быть кинжалы из стальных полос?..
По небу чиркнула светлая полоса – все ближе и ближе. Она стала настолько яркой, что осветила всю процессию, как молния близкой грозы. Под волнами дурноты мозг Андрея работал лениво, вяло. Это идет катер с «Граната». Вот он и прилетел. Сейчас рядом окажутся спокойные парни, они велят этим дикарям отойти в сторону, и врач даст Андрею обезболивающее… И будет только стыдно, как он позволил одурачить себя.
Вокруг засуетились люди, крики усилились – даже не зная, что происходит, воины встревожились. Завопили погонщики, подгоняя быков, замельтешили всадники вокруг. Но светлая полоса скрылась за невысоким холмом, там, где слабым розовым заревом осталась станция.
Все правильно, понял Андрей. Они сначала должны опуститься на станцию. Они же не знают, что случилось. Они должны увидеть пожарище, они будут искать людей…
Над шумом поднялся пронзительный голос. Он отдавал команды. И тут же все стихло. Только скрипели колеса и ухали быки.
Караван повернул направо. Теперь все шли еще быстрее, зная, где можно спрятаться. Ну куда же вы спрячетесь? Вы же не можете скрыть своих следов.
– Хэ! – сказал негромко воин, трогая Андрея за плечо.
Впереди горели костры. Их пламя освещало круглые кибитки большого становища.

* * *

Посреди кибитки горел глиняный светильник. Воин, который привел Андрея, не опускал копья.
– Не надейся, наши и сюда заглянут, – сказал ему Андрей.
Воин ответил что-то и ухмыльнулся.
В кибитке дурно пахло. В углу были свалены кучей шкуры.
Полог откинулся, и в кибитку, нагнувшись, вошел Жан. Лоб его рассечен, и полоса засохшей крови пересекала щеку. Его руки тоже были связаны.
– Жан! – Андрей обрадовался тому, что он не один. – Ты жив!
– Я тебе кричал, – сказал Жан. – Только ты не услышал. А Конрада убили… И Теймурика.
– Ничего, – сказал Андрей. – Успокойся.
Он сделал шаг к Жану, но воин ткнул его в грудь копьем. И тут же в кибитку втолкнули Акселя Акопяна. Тот молча отбивался. Глаз подбит, на щеке синяк.
– Вот нас и трое, – сказал Андрей. – Может, еще кто остался?
– Нет, – сказал Аксель – Не надейся. Жан, ты здесь?
– Конрада убили, – сказал Жан.
– Наши прилетят – мы их разгоним.
– Они уже прилетели, – сказал Андрей.
– Я видел, – сказал Аксель. – Они нас ищут.
Вошел пузатый кастрат в шубе. Радостно улыбаясь, он уселся на шкуры.
– Объясни ему нашу позицию, – потребовал Аксель.
Но колдун заговорил раньше.
– Он велит нам раздеться, – перевел Жан.
– Это еще почему? – спросил Аксель. – Ты спроси: почему?
– Рабы ходят раздетыми, – перевел Жан.
– Какие мы, к черту, рабы! – возмутился Аксель. – Пускай он не надеется, что это ему сойдет с рук.
Но толстому колдуну все сошло с рук.
Через несколько минут пленники были раздеты догола. Жан и Андрей разделись добровольно и безболезненно, Аксель приобрел еще несколько синяков.
Жрец, глядя на эту процедуру, радостно хихикал, ковыряя в носу. Потом в кибитке появился еще один персонаж – голый горбатый мальчишка. Он притащил ворох грязных шкур. В это надо было облачиться. И кувшин с водой. Пленники напились, но не спешили одеваться.
Колдун сказал, что рабам не положено другой одежды. Эта одежда не хуже другой. Шкуры были грязными и кишели блохами.
Андрей встряхнул шкуру, которую взял из вороха. Поднялась пыль. Воины засмеялись. Колдун заверещал фальцетом, отмахиваясь от пыли. Андрей понял, что очень устал. Нервная реакция, глаза закрываются. Он присел прямо на земляной пол. На минуту. И больше ничего не помнил.
Колдун знал травы. Он знал, от какой травы болит живот, а какая затягивает раны. В воде, которую принес горбатый мальчик, был сок сонного корня.
Андрей все проспал. Он не видел, как горбатый мальчишка притащил серой грязи, и этой грязью пленникам измазали лица и голые ноги. Пришел еще один человек, с острыми тонкими ножами. Он смазал им головы жидкой глиной и соскреб волосы, оставив лишь валики, подобно петушиным гребням, отчего лица пленников изменились. Колдун сам нарисовал черной краской узоры татуировки на плечах и руках спящих пленников и остался доволен своими трудами. Он позвал Октина Хаша, который тоже смотрел на пленников и сказал, что колдун все сделал правильно.
Пленных перенесли в большую кибитку, в которой держали рабов. Их уложили среди рабов – и они растворились в человеческом месиве: даже вглядываясь в лица, не угадаешь, кто раб, а кто профессор филологии или капитан Космофлота.
Добро же, награбленное на станции, было спрятано в выгребных ямах и колодцах, вырытых под некоторыми кибитками. Предусмотрительные степняки успели вовремя. Над становищем появился планетарный катер.
Его встретили враждебно – десятки всадников мельтешили перед ним, угрожая копьями, кричали и плевали в штурмана. Тот был рад, что он в скафандре высокой защиты.
Штурмана отвели в кибитку, где на возвышении, покрытом шкурами, сидел маленький лысый человек с упрямым подбородком и узкими сжатыми губами, над которыми нависал тонкий нос. Штурман пытался показать знаками, что хочет осмотреть становище. Маленький человек ел мясо, захватывая его с подноса длинными кривыми пальцами. Кости он кидал в угол. Там сидела старая женщина, которая хватала их на лету и ела. Штурман не знал, что это мать Октина Хаша, которую тот кормил из милости.
Наконец маленький вождь поднялся и повел штурмана по становищу. Их сопровождала большая толпа дикарей. Штурман был очень упорным человеком. Он заглядывал во все кибитки, в том числе и в те, где жили рабы. Он видел спящих землян, но ни он, ни люди с «Граната» не отличили их от сотен других рабов. Убедившись, что в лагере нет пленников и ничто не связывает становище с гибелью станции, штурман доложил на «Гранат», что возвращается.

* * *

Страшно болела голова. Эта боль и разбудила Андрея. Еще не очнувшись толком, он попытался сжать себе виски и тут понял, что его голова изменилась. На ощупь она была иной. Андрей решил было, что ему снится настойчивый кошмар. В кибитке было полутемно, мутило от тяжелого запаха жилья и плохо выделанных шкур. Рядом кто-то застонал. Андрей приподнял голову – человек, который лежал там, был очень похож на кого-то. Он был грязен, голова уродски острижена, руки татуированы. Человек открыл глаза, и Андрей понял, что это Жан.
Акселя они отыскали в другой стороне кибитки. Он еще спал.
– Зачем им это нужно? – спросил Андрей.
– Они считают нас рабами, – сказал Жан, – и хотят, чтобы мы выглядели как рабы. В мире должен царить порядок…
– Выглядели как рабы… – повторил Андрей. – А может, они умнее? Может, они боялись, что нас будут искать?
– Не переоценивай их способности, – возразил Жан. – Я тут уже скоро полгода и убежден, что подобные мысли им в голову не могут прийти. Иной уровень развития. Будь они смышленее, они бы никогда на нас не напали. Это же безумие?
– Безумие!
Завозился, просыпаясь, Аксель. Андрей сказал ему:
– Нас превратили в рабов. Даже головы побрили. Так что не удивляйтесь.
– Что за черт! – Аксель ощупывал голову. – Зачем им это нужно?
– С первобытных времен мозг человека не изменился, – сказал Андрей. – Разница лишь в характере внешней информации. Октин Хаш знает, как называются травы, умеет ездить на стегозавре и метать дротик. Мы знаем, как работать с дисплеем и включать свет.
– Он не глупее, – возразил Жан. – Он иначе устроен. Он не в состоянии предвидеть последствия своих поступков.
– Интересно, кто же тогда нас одурачил?
– Чего мы сидим? – Аксель подошел к двери кибитки и осторожно отодвинул полог.
Сквозь дверь пробивался сумеречный свет. Сколько же они проспали? Почти сутки?
– С ума сойти, – сказал Жан, словно угадал мысли Андрея.
– Уже вечер. Они нас опоили. Надо бежать.
– Куда? – спросил Андрей.
– В степь, к станции.
– Чтобы нас через десять минут догнали?
– Насколько я знаю эту местность, – сказал Жан, – здесь вокруг степь на много километров. В ней полно всяких тварей.
– Так что же, будем сидеть и ждать, пока нас поджарят?
– Я бы предпочел не спешить, – сказал Андрей. – Вернее всего, пока мы спали, здесь побывал катер.
– Так что же они нас не нашли? – обиженно спросил Аксель.
– Я бы сам не отличил вас от рабов.
– Это только предположение, – сказал Жан.
– Надо бежать, – повторил Аксель. – Дождемся ночи и уйдем.
Пришли два воина, принесли котел с вонючей теплой похлебкой. Они поставили котел у входа.
Ели Жан и Андрей. Ели с отвращением, и со стороны их попытки выловить из супа что-либо съедобное выглядели курьезно. Воины покатывались со смеху. Аксель категорически отказался есть.
– Быть гордым почетно, – сказал Андрей, – но полезнее остаться живым.
– Ценой унижения?
– У меня была тетя, – сказал вдруг Жан. Он отыскал деревянную плошку, вытер ее рукавом и зачерпнул жижи из котла. – Она очень смешно воевала с моей дочерью. На равных. Дочери было пять, а тетке пятьдесят шесть. Понимаешь, они ссорились на равных.
– Я тебя не понял.
– Ты меня не хочешь понять, иначе вся твоя гордость полетит к чертовой бабушке.
Аксель отвернулся к стене.
– Если вы не хотите, я убегу один, – сказал он после паузы.
– Знаете, кого вы мне напоминаете? – спросил Андрей. И сам ответил: – Отважного разведчика из старинного романа приключений. Он попадает в плен к врагам и гордо отказывается от угощений и попыток его подкупить.
– Я согласен с таким сравнением, – сказал Аксель.
– А они нам не враги, – сказал Андрей.
– Брюс, – произнес Аксель печально и горько, – вы здесь чужой. Для вас Конрад, Теймур, Медея, Ингрид – лишь имена. Для меня они родные люди. А эти подонки их убили.
– Мы с ними существуем в разных мирах, которые не соприкасаются. А вы стараетесь навязать им свою собственную психологию.
Квалифицированный генетик, надежда факультета вдруг оказался рабом какого-то дикого племени – эта перемена в статусе оказалась для Акселя невыносимой, и Андрей Брюс понимал, что за парнем надо присматривать – он может наломать дров.
– Черт знает что! – Аксель метался по кибитке, заложив руки за спину. – Мне бы бластер. Я бы уничтожил этого Октина Хаша. Если его не остановить, он убьет еще тысячи людей.
– Не родился бы он, родился бы другой, – сказал Жан. – Без этого истории не обойтись. Со временем и здесь додумаются до гуманизма.
– Мы, как старшие братья, обязаны вмешаться.
– И наказывать, если они будут себя неправильно вести?
– Наказывать и поощрять.
– Ты, как выяснилось, гуманный дрессировщик, – заметил Андрей, вытягиваясь на жестких шкурах. Укусила блоха.
– Это старый спор, – сказал Жан. Он сидел на земле и чесался. Видно, тоже одолели блохи. – В Центре уже давно доказали, что естественное развитие цивилизаций благотворнее, так как не создает дуализма в сознании, не готовом к восприятию идеалов.
– Чепуха. Если отнять у них детей и вырастить в нормальных условиях, они будут такими же, как наши дети. Сами же говорите, что мозг человека не изменился, – возразил Аксель.
– Значит, гуманная дрессировка с питомниками для детей. А стоит ли возиться? Может, взрослых ликвидировать?
– Зачем шутишь? Разве время шутить?
– Всегда время шутить, – сказал Андрей.
Он поднялся – заели блохи.
За стенкой кибитки послышались крики, свист, хохот – происходило что-то очень интересное.
Андрей подошел к пологу, приоткрыл его. Часовых у входа не было. В плечо дышал Аксель.
Зрелище было и в самом деле внушительным. Несколько коней, словно лилипуты Гулливера, тащили по лагерю тушу динозавра. Туша была метров пятнадцать в длину, и толстый у основания хвост тянулся по пыли еще метров на десять. Вокруг туши прыгали ребятишки и суетились женщины. Тушу бросили на площади посреди становища. Появился жирный колдун. Его помощник нес за ним короткий широкий меч. Толпа загомонила в предвкушении зрелища.
Колдун взял меч и остановился у брюха динозавра. Он стоял так довольно долго, и толпа криками подбадривала его.
Затем он сделал резкое колющее движение мечом, и меч вошел по рукоять в тушу динозавра. Взявшись за рукоять обеими руками, колдун старался распороть грудь чудовища. Ему было трудно – надутое лицо стало мокрым от пота.
Отбросив меч, колдун сунул обе руки в тушу и резким движением вырвал сердце динозавра. Сердце было большим, тяжелым, оно обвисло в руках жреца. Толпа завопила от восторга.
– Трудно привыкнуть, – сказал Жан за спиной Андрея.
– Зачем привыкать?
– Не хочется доживать век рабом Октина Хаша.
С двух сторон к старому колдуну подскочили воины и подхватили тяжелое сердце. Подняв его на руки – кровь капала им на лица и плечи, – они понесли его Октину Хашу.
Тот вытащил кинжал, склонился, отрезал полоску мяса и поднес ко рту. Он жевал, а толпа прыгала от радости.
– С ними ты собираешься воевать? – спросил Андрей, оборачиваясь к Акселю.
Аксель исчез.
– Жан, где он? – спросил Андрей.
Жан откинул полог и заглянул в кибитку.
– Там его нет, – сказал он.
– Так я и думал. Он сбежал!
Прямо над головой раздался резкий крик. Октин Хаш подъехал незаметно. Его рот был измазан кровью.
Жан тихо ответил.
– Что он спросил?
– Он спросил, где третий. Я сказал, что скоро вернется. У него болит живот, а он не хочет гадить в кибитке.
Октина Хаша ответ не удовлетворил. Он громко свистнул. Тут же все в лагере позабыли о динозавре. Поднялась суета, словно в муравейник капнули кипятком. Воины затолкали пленников в кибитку.
– Идиот! – Жан ударил кулаком по центральному шесту кибитки. – Мальчишка!
Неожиданно, как будто остановились часы, суматоха улеглась. Один из воинов, что стояли в проеме кибитки, сказал что-то.
– Он говорит – поймали, – сказал Жан.
Октин Хаш вошел в кибитку.
– Плохой раб не нужен хозяину, – сказал он, глядя на Андрея и чуть улыбаясь. – Ты понимаешь, вождь.
Жан добавил от себя:
– Я боюсь, что его убили.
– Я тоже, – сказал Андрей.
Октин Хаш спокойно слушал, как разговаривают пленники. Когда он решил, что пленники поговорили достаточно, он сказал длинную фразу, которая привела в смущение Жана. Тот начал спорить. Октин Хаш почти игриво погрозил ему нагайкой и ушел.
– Что еще он придумал?
– Он сказал, что ты поедешь с колдуном к святилищу ведьм. Ты вождь. Тебя ждут ведьмы. А я останусь здесь. Я ему сказал, что мы не хотим разлучаться.
– Что это за святилище?
– Я там не был. Это где-то в горах. Судя по съемкам, там ничего интересного.
Смеркалось, в кибитке был полумрак, у входа чернели неподвижные силуэты воинов. Андрею почудилось, что в дальней стороне кибитки стоит Аксель. Но это была лишь память об Акселе. Андрею хотелось верить, что Аксель жив – только отделен от них. И потому они с Жаном не говорили о нем.
– У тебя есть план? – спросил Жан.
У Жана была странная привычка – разговаривая, он потирал руки, словно готовился рассказать очень смешной анекдот.
– Дождемся ночи. Я думаю, они все будут спать. Нам надо добраться до лошадей. Без них нас сразу догонят.
– Я никогда не ездил на лошади, – сказал Жан виновато.
– Другого выхода нет. Мы должны рассчитывать на то, что за планетой наблюдают с корабля.
– А как мы дадим о себе знать?
Андрей пожал плечами.
Полог откинулся, показав зеленое вечернее небо. Громоздкий силуэт колдуна закрыл небо. Визгливый голос наполнил кибитку.
– Он говорит, – в голосе Жана было отчаяние, – чтобы ты выходил.
– Значит, планы несколько изменились, – сказал Андрей, стараясь, чтобы голос его звучал бодро. – Ты жди меня. Все кончится хорошо.
Жан подошел к Андрею. Его глаза в полутьме казались черными колодцами. Жану было страшно. Он никогда в жизни не оставался один среди тех, кому все равно – жив ты или нет.
Жан протянул руку – холодную и влажную. Они обнялись. Колдун покачивался в проеме. Жан дошел с Андреем до выхода. Дальше его не пустил воин.
Группа всадников ждала на пыльной площадке. Андрею и колдуну подвели коней. Ноги Андрею связали под животом коня. Рядом ехали воины.
Обернувшись, Андрей увидел, что в становище царит оживление. С некоторых кибиток стянули шкуры – остались лишь громадные клыки мастодонтов. Пыль от конских копыт завилась смерчем.
На «Гранате» тоже видели этот клуб пыли – серое пятно на темной равнине. Дежурный дал максимальное увеличение – отряд состоял из степняков, их можно было угадать по одежде и странным прическам. Дежурный понял, что из становища отправились разведчики, может, охотники. И отметил этот факт в журнале наблюдений.
Отметил он также и то, что, едва стемнело, другие всадники отправились из лагеря, в котором укрывались остатки стаи Белого волка. Приблизившись к становищу Октина Хаша, они замедлили движение, поднялись на пологий холм невдалеке от становища и там спешились.
Дежурный с интересом наблюдал за этими перемещениями. Как странно, думал он, я вижу этих людей с немыслимой для них высоты. Для меня они – точки, муравьишки в темной бескрайности степи. А каждый из них – особый мир. У кого-то из всадников болит зуб. А другой думает о своих детях, оставшихся в становище. Или проклинает вождя, который послал его, на ночь глядя, в дорогу. Эти дороги в степи могут привести к смертельной стычке. Будут свистеть стрелы, а я их не услышу. И кто-то из всадников будет корчиться в траве, обливаясь кровью, и встретится, не зная об этом, последним взглядом со мной.

* * *

Через полчаса отряд перешел на шаг. Степь казалась огромной чашей, наполненной парным зеленым воздухом и ароматом теплых трав. Здесь, на открытом пространстве, цикад было куда меньше, и их пение не заглушало иные звуки – далекий рев и уханье какого-то зверя, возникший из ничего и угасший вдали топот множества копыт, визг настигнутого совой грызуна… Спереди загорелись фонариками зеленые глаза.
– Йиийй-хо! – завопил воин, что ехал рядом с Андреем, ударил пятками в бока коню. Тот рванулся вперед. Воин метнул копье, раздалось рычание. Огоньки исчезли.
Толстый колдун, оседлавший коня, заговорил тонко и быстро. Он склонил голову, чтобы заглянуть Андрею в глаза, словно не мог допустить мысли, что на свете есть люди, не понимающие его.
– Что ж тебе сказать? – ответил Андрей по-русски. – Меня тоже интересует, куда мы едем на ночь глядя? Наверное, вы торопитесь, если не легли спать, как положено людям.
– Хо! – сказал колдун, словно был удовлетворен ответом.
Потом ехали молча. Воины не разговаривали. Они настороженно прислушивались к звукам ночной степи, непонятным для Андрея.
Впереди показалось темное пятно – воины увидели его раньше, чем Андрей. Заговорили. Воин вытянул нагайкой коня, на котором ехал Андрей, чтобы тот не отставал.
Через несколько минут отряд приблизился к куще деревьев. Они окружали низину, в которой, журча по камешкам, бил родник.
Зашелестела листва – в воздух поднялись испуганные летучие мыши. От деревьев в степь ринулись маленькие антилопы. Несколько воинов поскакали за ними, стреляя из луков. Большая змея, приминая траву, скользнула у самых ног коня, тот встал на дыбы, захрапел, и воин еле успел поддержать Андрея.
Воины спешивались. Видно, решили остановиться на ночь. Андрей был несказанно рад – связанные ноги затекли, и все тело ломило – на коне он не ездил лет десять, без седла – никогда. Когда ему развязали ноги, он упал, и воины долго смеялись.
Колдун достал кремень, трут и стал выжигать огонь. Воины притащили сухие ветки. Скоро разгорелся костер.
Странно, подумал Андрей, какого черта они выехали вечером и через три часа остановились на ночевку? Почему бы не отправиться в путь с утра?
Где-то шумела речка – ночью звуки разносятся далеко. Воины развязывали мешки, что висели у них на поясах, доставали еду. Никто не подумал накормить Андрея. Ему хотелось одного – вытянуться во весь рост и утихомирить боль в ногах и спине.
Не спалось. Усталые мысли крутились вокруг возможности убежать.
Они меня не связали. Может, забыли. Или не считают нужным. От становища ехали степью, ровно, без ориентиров. Проехали километров тридцать. Если даже с корабля сканируют поверхность планеты, меня не заметили. Да и как заметишь – я не отличаюсь от прочих степняков. Надежда одна – дать знак на орбиту. Все это благие мечтания в духе романтиков.
Допустим, я увел коня, допустим, мне удалось ускакать. Как я укроюсь от погони, если они знают каждый уголок степи?
Воины сидели у костра и тихонько завывали. Толстый колдун хлопал в ладоши и порой взвизгивал.
Андрей пошевелил пальцами ног – вроде бы ноги отошли. Он не спеша поднялся, как поднимается дрессировщик в обществе еще не укрощенных тигров: главное – не спугнуть.
Колдун посмотрел на него, что-то спросил. Андрей выразительно показал, что ему надо по нужде. Колдун кивнул – понял. Один из воинов поднялся, подобрал с земли копье и пошел следом за Андреем, не спуская с него глаз.
Когда Андрей вернулся, колдун протянул ему баклагу с водой. Воин связал ему ноги и руки. Они не хотели рисковать.
Хорошо герою приключенческого романа. Он обязательно перетрет узы о кстати попавшийся корень и на быстром коне умчится навстречу ветру, где его ждут друзья. Андрей подвигал руками. Веревка была обмотана надежно.
Костер догорал. Один из воинов улегся рядом с Андреем. Колдун сидел у затухающего костра, как нахохлившийся пушистый птенец. О чем он думает? Может, о смысле жизни? Андрей устроился поудобнее. Какое-то насекомое пробежало по руке. Воин поднялся и пошел к краю леса, в дозор. Шумела речка. Что-то прошуршало в траве. Вот ты и путешествуешь по экзотической планете, капитан Брюс. Несколько неожиданным образом. Андрей беспрестанно шевелил кистями рук, чтобы ослабить веревку. Не потому, что надеялся чего-то этим достичь, – тело требовало действий… Пропал без вести, напишут обо мне.

* * *

Когда все тело насторожено, мозг оставляет бодрствовать малый свой участок, и от любого прикосновения, от звука ты просыпаешься, но остаешься недвижен. Ты среди врагов…
Андрей проснулся, но не открыл глаз. Он ждал. Чья-то рука ощупала его лицо. Пальцы были жесткими. Потом к уху прикоснулись теплые губы, и, как дуновение ветра, послышался шепот:
– Андрей.
Андрей открыл глаза и очень осторожно повернул голову. Начинался рассвет, воздух был синим. Он увидел рядом чью-то голову, блестят, отражая свет звезд, глаза.
– Тихо-тихо, – прошептала Белогурочка.
Андрей заметил, как блеснуло лезвие ножа. Нож врезался в веревку. Он быстро и легко пилил ее. Веревка лопнула, лезвие соскочило и полоснуло по руке. Было почти не больно, но сразу пошла кровь. Андрей прошептал:
– Ноги тоже.
Тень заслонила звезды – Белогурочка склонилась к ногам.
– Ползи за мной, – сказала она, выпрямляясь.
Белогурочка держала его за руку и тянула за собой. Андрей медленно приподнялся, колено натолкнулось на руку воина, спавшего рядом. Он еле подавил крик, метнувшись в сторону.
– Не бойся, – шепнула Белогурочка. – Он не живой.
Вот и край леса. Степь была серебряной от света луны. Прямо перед ним стоял всадник, слишком большой на фоне неба.
– Это мой брат, – сказала Белогурочка.
Всадник держал на поводу двух коней.
«Только не верхом!» – чуть не вырвалось у Андрея.
Без стремени забираться на коня было неудобно. Андрей сорвался. Конь переступил копытами и вдруг заржал. Брат Белогурочки рванул Андрея за локоть, помогая взобраться на коня. Получилось шумно. В то же мгновение сзади из рощи раздался крик.
– Скорее! – крикнула Белогурочка. И что-то еще, отрывисто, брату.
– Ийиех! – крикнул тот. – Ийиех!
Его крик потонул во взрыве конского топота и оглушительных воплях. Из степи неслись навстречу всадники. Конь Андрея закрутился на месте. Белогурочка, которая уже твердо сидела верхом, вцепилась в гриву коня и повлекла его за собой, навстречу всадникам, которые пролетели совсем рядом, стремясь к роще. Андрей и Белогурочка поскакали прочь.
– Это мои! – крикнула Белогурочка.
Сзади неслись вопли, звон клинков, визг, ржание коней. Белогурочка скакала впереди. Андрей за ней. Его конь сам знал, что ему делать. Андрею надо было лишь удержаться на нем.
Степь пошла под уклон. Внизу было неровное море тумана, и Белогурочка постепенно проваливалась в него. Туман подступал к брюху коней, затем невесомой мутью скрыл Белогурочку по пояс, по грудь, по шею – с головой. И она пропала в тумане. А потом ничего не было видно. Только стук копыт спереди и крики сзади.
– Осторожно! – крикнула Белогурочка из тумана. – Будет вода!
Конь слушался плохо, словно понимал, что его всадник неуверен.
Вода журчала рядом. Сквозь журчание прорвался всплеск, покатился камень. Туман отнесло ветром, и Андрей увидел, что впереди широкая неспокойная полоса воды, сквозь неглубокий слой которой видны обкатанные камни. Конь ступал осторожно, камешки расползались под копытами. Быстрая вода бурунами вскипала у ног.
– Эй! – негромко окликнула его Белогурочка. – Ты живой?
– Все в порядке, – сказал Андрей.
Переправа через речку, оказавшуюся хоть мелкой, но очень широкой, заняла много времени. Потом берег полого пошел вверх, и еще через несколько минут они выбрались из тумана.
Звезды потускнели, у горизонта тянулась розовая полоса – собиралось взойти солнце. Было такое ощущение, словно поднялся над облаками – ватный покров тумана скрывал землю и съедал звуки.
Белогурочка прислушалась. Андрею казалось, что ни один звук не вырывается из-под белой ваты. Но она все же услышала. Сказала:
– Можно немного отдыхать.
– Как ты меня нашла? – спросил Андрей.
– Наш человек смотрел за вами.
Быстро светало. Словно отдохнув за ночь, в мир возвращались краски. Лоб Белогурочки был перетянут металлическим обручем, украшенным аметистами, за обруч заткнуто большое синее перо, словно Белогурочка играла в индейцев. Она походила на мальчишку. Волосы острижены коротко, торчат бобриком, тонкий нос с горбинкой, раздутые ноздри, впалые щеки, глаза внимательные, настороженные. На Белогурочке была черная кожаная куртка с нашитыми на нее костяными пластинами, короткая юбка доставала до середины бедер. Руки обнажены, за широким поясом два ножа.
– Они за нами гонятся? – спросил Андрей.
– Не сейчас. Позже. Но они не успеют.
– Объясни, – сказал Андрей. Ему очень хотелось сойти с коня – он все-таки не создан для верховых прогулок. Но перед девушкой было неловко признаваться в этом. Она казалась девицей-кентавром – одно целое с конем.
– У нас мало воинов, – сказала Белогурочка. – Совсем мало. Сколько пальцев на руках. Понимаешь?
– Десять.
– Десять. И еще два. И отец мой больной. Отец сказал: Октин Хаш нарушил мир. Октин Хаш враг. Враг наш и наших друзей. Ты понимаешь? Он убил господина Конрада. Он убил Медею. Он увел в плен троих мужчин.
– Акселя убили?
– Акселя убили. А мы не могли убить Октина Хаша. У него много людей. Они смотрят. Потом мой брат прискакал и говорит: того, кто прилетел вчера, повезли к святилищу ведьм. С ним две руки воинов и колдун, который не мужчина. Тогда я сказала: мужчина, который прилетел вчера, – великий вождь Андрей. Отец болен. Нам нужен новый вождь. Ты будешь мой мужчина. Ты понимаешь?
– Почти все, – сказал Андрей, сдерживая улыбку. Он и не подозревал, что его судьбой намерен распоряжаться не только Октин Хаш.
Белогурочка угадала улыбку в его глазах.
– Не смейся! – Она ударила коленями коня, и тот взвился на дыбы. – Ты будешь смеяться – я тебя убью. Нельзя смеяться надо мной. Духи увидят, что смеются над дочерью вождя, и будет позор нашей стае.
– Я не смеюсь, – сказал Андрей. – Рассказывай дальше.
– Мы догнали вас у маленького леса, где надо спать.
– Почему мы выехали вечером, – спросил Андрей, – а потом остановились?
– Это ясно, – сказала Белогурочка. Почему-то она полагала, что ясное ей должно быть ясно и Андрею.
Она замолчала, прислушиваясь. Последние звезды погасли, где-то в тумане у воды глухо запела птица.
– Все, – сказала Белогурочка. – Катурадж.
– Что?
– Катурадж – это значит «прощай», – сказала девушка.
– С кем ты прощаешься?
– С братом, – сказала Белогурочка. – Его больше нет.
– Он умер?
– Он ушел туда. – Белогурочка показала вверх, к редким перистым облакам.
Лицо ее было спокойным. Непонятно было, горевала она или смирилась с неизбежным.
– Это все я придумала. Как я тебя разбужу и выведу. Один человек рядом с тобой проснулся. Я его убила. Я тебя вывела. И мои братья напали на колдуна и его людей. А потом поскакали в другую сторону. Колдун думает, что ты вместе с ними. И они скачут за моими братьями. А мы перешли реку.
– Они догнали братьев?
– Они догнали одного брата… другие ускакали.
– Ты так далеко слышишь?
– Я слышу тут, – она показала себе на грудь. – А тут, – она показала на ухо, – слышу, как колдун и его люди вернулись в маленький лес и теперь ищут наши следы. Скоро они поскачут сюда.
– Нам надо спешить?
– Подожди. – Белогурочка соскочила на землю. К куску кожи, который заменял ей седло, была приторочена сумка. Она достала оттуда два куска вяленого мяса. – Мы будем есть.
Андрей подчинился. Он не понимал, почему сначала они так спешили, а теперь должны ждать.
– Нас не догонят? – спросил он.
– Немного не догонят, – сказала Белогурочка.
Она уселась, скрестив ноги, на покрытую росой траву и принялась отхватывать куски мяса белыми крепкими зубами.
– Ешь, – сказала она, заметив, что Андрей держит мясо и прислушивается. – Ты мужчина, тебе не должно быть страшно.
– Согласен, – сказал Андрей. – А зачем меня повезли в это… святилище?
– В святилище ведьм? Ведьмы тебя ждут. Ты особенный. Ведьмы будут довольны. Они помогут Октину Хашу.
– Очень приятно, – сказал Андрей.
– Это неприятно. – Белогурочка не шутила. – Потом тебя отдадут великой рыбе. Катурадж.
– Ты не хотела, чтобы меня отдали ведьмам?
– Зачем нам мертвый вождь? – удивилась Белогурочка.
– Ты права, – согласился Андрей.
Туман уполз, словно втянутый рекой. Открылся дальний берег – он полого поднимался, переходя в ровную степь, и далеко, у самого горизонта, Андрей различил темное пятно – рощу, где он ночевал. У того берега, погрузившись по колени в воду, стоял небольшой ящер и лениво поводил головой, словно раздумывал, то ли ему окунуться, то ли лучше погреться на солнце, край которого уже показался над горизонтом.
Вдруг ящер резко поднял маленькую изящную змеиную голову. Андрей поглядел вдаль и увидел, что от рощи по реке скачут маленькие всадники.
– Смотри, Белогурочка! – сказал Андрей. Он отбросил недоеденный кусок мяса и сделал шаг к коню. Конь тоже насторожился. Его ноздри трепетали.
– Я слышу, – сказала Белогурочка. Она подобрала с земли кусок мяса и спросила: – Ты не будешь есть?
– Нет.
– Не кидай мясо – это пища. Его надо класть в сумку, если не доел. – Она говорила голосом старшей сестры, которая вынуждена втолковывать простые вещи неразумному братцу.
– Ты почему стоишь?
– Сюда не достанет, – сказала Белогурочка.
Ящер побежал от воды, навстречу всадникам. И тут Андрей услышал нарастающий шум – глухой и непонятный, в нем была такая грозная настойчивость, что Андрей замер, глядя туда, где в остатках тумана нечто огромное и несокрушимое двигалось вверх по течению. Он даже непроизвольно отступил на несколько шагов вверх по склону, но остановился. Белогурочка не двинулась с места.
Всадники заметили беглецов. Они стали осаживать коней. Один из них поднял лук и выстрелил через реку.
Стрела не долетела до Белогурочки. Тогда самый отчаянный из воинов ударил коня хлыстом, тот подчинился хозяину и помчался.
Словно разворачивали гигантский сверкающий ковер, округлым валом поднималась волна, выталкивая пеной мирно журчавший слой воды.
Всадник, который столь неосмотрительно подскакал к воде, разворачивался. Конь перепугался, крутился на месте, когда вал был уже близко, он сбросил всадника, их обоих подхватила вода, закрутила… Андрею почудилось на секунду, что голова лошади показалась в пене, – но вал уже промчался дальше, и вода успокаивалась. Река стала вдвое шире. Угасающий грохот волны дополнился звонким смехом Белогурочки.
– Ты что? – спросил Андрей, все еще потрясенный.
– Ты видел, как смешно? – сказала она, вытирая слезы. – Иеех! И нет его.
– Не знаю, – сказал Андрей. – По-моему, это не смешно.
– Он был враг, – пояснила Белогурочка.
– Скажи, – спросил Андрей, – а далеко отсюда море?
– Море?
– Большая вода. Очень большое озеро, которому конца не видно.
– Большая вода – полдня пешком.
– Волна приходит каждый день?
– Каждый день. На рассвете.
– Значит, каждый день на рассвете по реке проходит приливная волна. И все об этом знают. Поэтому колдун выехал вечером, чтобы до утра успеть перейти реку. И ты не боялась, что они нас догонят.
– Конечно, – сказала Белогурочка равнодушно. – Если ты знаешь, зачем спрашиваешь?
– Что же дальше?
– Дальше мы пойдем к месту, где гора разрезана кинжалом, – сказала Белогурочка. – Там будут ждать мои братья. Пора.
Она показала на тот берег. Воины Октина Хаша сошли с коней и собрались в круг. Над ними поднялась тонкая струйка черного дыма. Она становилась гуще и поднималась все выше. Потом колдун что-то кинул в костер, и дым стал оранжевым.
– Что они делают? – спросил Андрей.
– Это знак, – сказала Белогурочка. – Они дают знак своим людям на этом берегу. Они видят знак и спешат нас схватить.
– Понял, – сказал Андрей.
На этот раз он с первого раза вскочил на коня. И конь, видно, привык уже к нему.
Вскоре преследователи скрылись из глаз, но столбы черного и оранжевого дыма виднелись еще долго.

* * *

Кони трусили довольно резво, утро было прохладным и влажным. Травы щедро делились с воздухом своим ароматом. Яркие бабочки и громадные стрекозы реяли над травой. Одна из стрекоз, крылья в полметра, лениво уходила от археоптерикса, который раз за разом промахивался, обманутый неспешностью стрекозиного полета. Белогурочка направлялась не прямо к холмам, а держалась недалеко от реки. Андрей поравнялся с ней, и они поехали рядом.
– Я не хочу прямо, – сказала она. – Они думают, что мы поедем прямо. Они там ждут.
Она показала в сторону холмов.
– Нам долго ехать? – спросил Андрей.
– Долго. Только не очень. Твоя стая погибла, – сказала Белогурочка. – Теперь ты в стае Белых волков. Мой отец умирает, ты будешь наш вождь. Хорошо?
– Я думаю, что моя стая не погибла, – сказал Андрей. – За нами прилетят.
– Это хорошо, – сказала Белогурочка. – Они придут, и мы вместе убьем Октина Хаша.
Не было смысла ее разубеждать.
– У Октина Хаша остался Жан, – сказал Андрей. – Мне надо его освободить.
– Его, наверное, не убьют, – сказала Белогурочка. – Октин Хаш его будет держать. Жан знает язык. Он колдун.
Андрей поверил Белогурочке. Это было разумно – переводчик пригодится Октину Хашу, предусмотрительность которого порой поражала. Но тут же Белогурочка разрушила иллюзию.
– Только теперь он, пожалуй, отдаст Жана ведьмам, – сказала она задумчиво.
– Почему?
– Ты – большой вождь. Тебя хотят ведьмы. А если тебя нет, кого им отдать? Надо взять другого. Очень просто.
– Жана принесут в жертву вместо меня?
– Больше у него нет людей из твоей стаи, – сказала Белогурочка. – Очень жалко Жана. Он хороший. Он меня учил.
– Мы можем его освободить?
– Я не знаю, – сказала Белогурочка. – У нас нет людей. Совсем мало моих братьев. Они согласились освободить тебя, потому что я сказала, что ты мой мужчина и великий вождь.
– Жан тоже будет мужчина в нашей, в вашей стае.
– Ты не умный. – Белогурочка нахмурилась. – Чтобы освободить Жана, надо, чтобы погибли все мои братья.
– Но почему они должны погибнуть?
– Потому что Октин Хаш сам повезет Жана к святилищу. Он не хочет два раза ошибиться. Нельзя сердить ведьм.
– Когда Октин Хаш поедет к этому святилищу?
– Он идет медленно. Много повозок, много людей – идут медленно. А тебя послали вперед, чтобы быстро. Надо понимать!
Белогурочка ударила пятками по бокам коня, и тот поскакал быстрее. Конь Андрея припустил за ним.
Дикая, тупиковая ситуация. Оказывается, своим освобождением он ставит под угрозу жизнь Жана. Черт бы побрал эту планету!
– Скорей! – крикнула Белогурочка. Она гнала коня к небольшому крутому холму, который, как темя ушедшего в землю великана, поднимался над степью.
В голосе ее чувствовалась тревога. У Белогурочки была замечательно организованная нервная система – она переживала ровно столько, сколько необходимо. Ни секунды более. Дополнительные тревоги, которые с помощью воображения взваливает на себя цивилизованный человек, ее не мучили.
Кони, быстро дыша, внесли их на холм.
– Смотри, – сказала Белогурочка.
Андрей ничего не видел.
– Ты как старый слепой старик, – сказала Белогурочка. – Как ты стал вождем, если ты такой глупый?
И тут Андрей увидел. По степи, раздвигая высокую траву, плыла бурая туша.
– Сколько мяса! – произнесла Белогурочка. – Сколько хорошего мяса. Его трудно поймать.
Огромный мастодонт – туша на толстых ногах, хобот вытянут вперед, трехметровые бивни торчат кверху – приближался к холму. И только тогда Андрей увидел преследователей. Сначала ему показалось, что это большие обезьяны, рыжие и серые. Они бежали, порой становясь на четвереньки, а порой выпрямляясь и передвигаясь на двух ногах. Бежали они молча, и степь, столь оглушительно певшая, замолкла и пережидала погоню.
Когда мастодонт приблизился, Андрей понял, что эти существа слишком велики и слишком легко передвигаются на двух ногах, чтобы быть обезьянами.
– Уууш, – прошептала Белогурочка. – Очень плохие.
Мастодонт выдыхался, лишь ужас гнал его вперед. Один из преследователей обогнал его и, подпрыгнув, ухватился за бивень. Мастодонт задрал голову вверх, и преследователь взлетел высоко над землей, но не ослабил хватки. Как бы повинуясь этому сигналу, остальные кинулись на мастодонта, хватая его за ноги, взбираясь на спину, и тот, как жук, облепленный муравьями, волочил врагов вперед, и в этом была безнадежность жертвы, которая почуяла близость смерти.
Андрей заметил, что у одного из охотников, который вцепился в загривок мастодонта, в руке большой острый камень и он быстро и яростно долбит этим камнем основание шеи мастодонта. Оттуда фонтаном брызнула густая, почти черная кровь. Мастодонт как-то сразу ослаб, перешел на шаг и упал метрах в двухстах от холмика, на котором стояли люди.
– Скорей, – прошептала Белогурочка, – пока они заняты.
Они начали спускаться так, чтобы холм остался между ними и обезьянами. Андрей обернулся и увидел морду, вернее, лицо обезьяны – одна из них услышала стук копыт и поглядела им вслед.
Это была не обезьяна. Но и не человек.
– Питекантроп, – произнес вслух Андрей.
– Они очень плохие, – сказала Белогурочка, оборачиваясь и торопя коня. – Хорошо, что они заняты. Они бегают как кони. Если им попадается человек, они убивают и едят.
– А вы их убиваете? – спросил Андрей.
– Конечно, убиваем, – сказала Белогурочка. – Они же плохие. Когда наша стая была большая и сильная, мы один раз делали большую охоту. Я пять стрел пустила в одного, а он все равно хотел меня убить. Это была большая охота, йех!.. Только мясо у них совсем невкусное.
Андрей еще раз обернулся. Холм скрыл от них питекантропов.
Степь снова оживала, наполняясь гулом и пением насекомых и птиц. И казалась пустынной, лишь далеко, у самого горизонта, паслись какие-то крупные животные.
– Андрей, – сказала Белогурочка, – возьми.
Она передала ему нож. Нож был железный.
– Откуда вы их берете? – спросил Андрей. – Разве вы умеете делать такие ножи?
– Нет, – сказала Белогурочка. – Мы их меняем на разные вещи.
– У кого?
– Раньше, когда не было Октина Хаша, мы посылали людей к святилищу ведьм. Ведьмы давали нам ножи и другие железные вещи. А теперь мы не можем туда идти. Только Октин Хаш ходит туда. У нас осталось мало стрел и ножей.
– А откуда железо у ведьм?
– Разве кто знает? Ведьмы делают его, правильно?
– Вот это меня и интересует, – сказал Андрей.
– Мы туда не пойдем, – сказала Белогурочка твердо.
– Но нам надо освободить Жана.
– Я могла спасти тебя, потому что у колдуна было мало людей. А Жана спасти нельзя. Как ты будешь воевать со всеми воинами Октина Хаша? Они тебя убьют. У них столько стрел, что тебя превратят в большого ежа. Вот сколько будет из тебя торчать стрел.
Они ехали без происшествий еще часа три. Стало жарко. Ветер утих, небо стало белым и горячим. Кони плелись еле-еле.
– Они пить хотят, – сказала Белогурочка.
– Мне тоже хочется, – сказал Андрей.
– Скоро будет вода. Надо ждать. Ты как маленький. Разве мужчина говорит, что хочет спать и есть?
– А женщины говорят?
– Только рабыни, – сказала Белогурочка, и по ее тону было ясно, что она не рабыня.
Горы приблизились и постепенно потеряли прозрачность голубизны. Они оказались палевыми, выцветшими.
– Мы там будем ждать, – сказала Белогурочка. – Туда придут братья. Теперь уже недалеко.
Копыта коней зацокали по твердому. Перемена в звуке была столь неожиданна, что Андрей вздрогнул. Оказалось, что они выехали на дорогу. Дорога была старой, в трещинах бетона проросла трава.
– Погоди, – сказал Андрей, останавливая коня и спрыгивая на бетон.
– Нам надо спешить, – сказала Белогурочка. – Зачем ты слез?
– Мне надо поглядеть, – сказал Андрей. – Эта дорога куда идет?
– Я не знаю.
– Она здесь давно?
– Глупый, это старая дорога. Она здесь всегда.
Андрей отколупнул кусочек бетона. Бетон был стар и крошился.
Андрей посмотрел вперед – дорога пропадала в высокой, в рост человека, траве. Он обернулся – дорога терялась в зелени.
– Это очень интересно, – сказал он, взбираясь на коня. – А другие дороги здесь есть?
– Такие дороги? Есть. А что?
– И вы никогда не задумывались, кто их проложил?
– Мы знаем. Это старые люди. Те, что жили здесь до нас.
– А куда они делись?
– Я же сказала – старые люди. Они умерли. Это все знают.
Они поехали дальше по дороге. Порой она совсем пропадала в траве и в кустах, порой попадался сохранившийся отрезок. В одном месте дорога пересекла рощицу, раскидистое дерево росло посреди бетона. Дереву было лет сто, не меньше.
Белогурочка дорогой не интересовалась, она была настороже, поглядывала по сторонам.
– Ты чего боишься? – спросил Андрей. – Зверей?
– Я ничего не боюсь, – сказала Белогурочка. – Но нас ищут. Вся степь знает, что я тебя украла.
– Скажи, а ты никогда не видела домов? Не таких, как твой дом, а домов, сделанных из камня.
– А зачем дом из камня? – удивилась Белогурочка. – Как ты его сложишь, когда хочешь откочевать?
– А может, старые люди не кочевали? Ведь мы не кочуем.
– Вы не кочуете? А зимой, когда звери уходят на юг в теплые места? Когда снег? Что вы будете кушать? Надо откочевать.
– Значит, не видела?
– Поехали скорей, – сказала Белогурочка. – Мне не нравится.
– Что тебе не нравится?
– Не нравится, и все тут! – Белогурочка поскакала вперед, ударяя голыми пятками в бока своего коня, и Андрей хотел было последовать за ней, но тут увидел на дороге в широкой трещине нечто блестящее.
– Погоди! – крикнул он Белогурочке. – Одну секунду!
Соскочив с коня, он побежал назад.
Так и есть: он вытащил из трещины несколько небольших, как горошины, металлических шариков. Их поверхность была совершенно гладкой, коррозия их не тронула. Даже самый умелый кузнец не смог бы выковать или отлить такой шарик. Теперь у него не оставалось сомнений, что на этой планете раньше жили иные люди. Святилище ведьм приобретало особый интерес. Может, оно связано с памятью о пришельцах. Может быть, именно там и можно будет придумать, как дать о себе знать.
Белогурочки не было видно – высокая, в человеческий рост, трава скрыла ее. Конь, не дожидаясь Андрея, пошел вслед за Белогурочкой, и Андрею пришлось бежать за ним, на бегу придумывая, куда бы спрятать шарики, – карманов на шкуре не было. Конь подпустил Андрея на несколько шагов, но тут же передумал и потрусил прочь. Запихав шарики за щеку и невнятно мыча, Андрей помчался следом.
– Эй! – крикнул он, и голос его угас, заглушенный травой и размытый густым жарким воздухом.
Ему показалось, что спереди донесся крик. Трава стояла неподвижная и густая, жужжали мухи, у ног скользнула ящерица с громадной головой. Под ногами была жесткая земля. И вдруг он понял, что, если Белогурочки нет, он навсегда останется в этом травяном лесу. И Андрей испугался. Испугавшись, он остановился и постарался думать трезво.
Просчитав до ста и ничего не услышав, Андрей двинулся вперед. Он постарался представить себе направление, в котором они двигались. Солнце должно быть градусах в тридцати слева по направлению движения. Там холмы. Там ждут братья. Дорога должна быть рядом, дорога очень важна.
Заржал конь. Его конь? Совсем близко. Стучат копыта. Глухо, все ближе.
Андрей обернулся и увидел, что к нему медленно едет всадник. Кожаная черная куртка, короткая меховая юбка, волосы гребнем, как и у Андрея, на шее ожерелье из желтых зубов, в руке копье.
Кто он? Воин Октина Хаша или родственник Белогурочки? Андрей подавил в себе мгновенное желание нырнуть в траву и скрыться. Он понял, что с коня он будет виден. Потому стоял, положив ладонь на рукоять кинжала.
– Фррре, – радостно сказал воин. Словно встретил старого друга.
Он поднял копье. Значит, это не брат Белогурочки. Тот не стал бы угрожать копьем.
Андрей стоял неподвижно, напрягшись, и ждал. Надо вести себя не так, как хочет того воин.
Воин прокричал снова. Конец копья был в полуметре от головы Андрея. Воин перестал улыбаться.
– Ы! – крикнул он и ткнул копьем в Андрея.
Перед ним был раб. Беглый раб. И он презирал его.
Этого не следовало делать гордому степняку.
Андрей рассчитывал на то, что степняк не выпустит копье. Потому он схватился за основание наконечника и дернул дважды с промежутком в полсекунды. Первый раз, чтобы воин посильнее схватился за копье, опасаясь, что копье вырвут из руки. Второй раз Андрей дернул изо всей силы. И был прав. Легкий маленький воин, сидевший на коне без седла, описал в воздухе широкую дугу, и Андрею пришлось отскочить, чтобы воин его не задел.
Падая, воин выпустил копье и, тяжело ударившись о землю, все же нашел в себе силы вскочить. И кинулся на Андрея. Но тут уж они были равны. Андрей ударил противника в скулу. Воин послушно лег у его ног. Нокаут был глубоким.
Андрей снял с воина широкий пояс с кармашками – мечту путешественника, надел. Потом выплюнул на ладонь шарики и спрятал в карман пояса.
Подобрал с земли копье. Все это заняло меньше минуты.
Конь воина стоял в двух шагах и не делал попыток убежать. Андрей вскочил на него. И когда выпрямился, глаза его оказались на метр выше травы.
Белогурочка была совсем недалеко, метрах в двухстах. Правда, Андрей не сразу сообразил, что это она, потому что Белогурочка лежала поперек конского крупа. Голова ее свисала вниз. А воин, который ее пленил или убил, ехал навстречу Андрею, крутя головой, потому что потерял из виду своего товарища. Он увидел Андрея. Но смотрел он против солнца, потому не сразу сообразил, что вместо товарища видит врага. Он крикнул радостно и стегнул коня, чтобы скорее встретиться с Андреем.
Андрей поскакал ему навстречу. Новый конь был крупнее и сильнее старого. Копье Андрей держал в поднятой руке. Воин сообразил, что ошибся, и растерялся. Ускакать он не мог – для этого надо было сбросить Белогурочку. Потому он решил принять бой. Правда, с опозданием. Андрей уже подскакал к нему, угрожающе крича и свистя. Он входил в роль странствующего рыцаря.
Андрей уклонился от направленного ему в грудь копья и плашмя ударил воина наконечником по голове. Тот охнул и свалился в траву. Конь его пробежал несколько шагов и остановился.
– Андрей! – закричала Белогурочка.
Он догнал коня, разрезал ножом веревки. Девушка скользнула на землю. Она стояла, опираясь о бок коня.
– Ты настоящий воин, – сказала она удовлетворенно.
В траве послышался шорох – поверженный воин убегал. Глазищи Белогурочки загорелись желтым кошачьим огнем. Белогурочка взлетела на коня, успев выхватить у Андрея копье, и помчалась в погоню.
– Стой, Белогурочка! – крикнул ей вслед Андрей. – Пусть бежит. На что он тебе?
Тонкая смуглая рука Белогурочки взлетела вверх. Сверкнул наконечник копья. И тут же – короткий звериный вопль. Белогурочка нагнулась, сорвала пук травы и вытерла окровавленный наконечник копья. Она оглянулась.
– А тот, второй, где он?
– Там лежит, – не стал уточнять Андрей.
– Ты настоящий воин. Я горда, что у меня такой мужчина, – сказала девушка. Из глубокого разреза на ее бедре сочилась кровь.
– Тебя ранили? – спросил Андрей.
– Не больно, – сказала Белогурочка. – Поехали дальше, у нас мало времени.

* * *

Еще через час, когда уже сил не было ехать, добрались до редкого кустарника. Тонкие длинные листья почти не давали тени.
– Сюда, – сказала Белогурочка, поворачивая в чащу.
Андрей поехал было следом, но отшатнулся – на ветвях сидели, тупо уставившись на пришельцев, огромные скорпионы. Белогурочка, не оборачиваясь, поняла, что испугало Андрея.
– Не бойся, – сказала она, – они только весной кусают.
Один из скорпионов сорвался с ветки и упал на голое колено. Андрей паническим движением смахнул его и сжался – ему показалось, что эти твари сейчас начнут сыпаться на спину.
В кустах была поляна. Посреди нее – ровное каменное кольцо диаметром около метра. Белогурочка легко соскочила с коня, взяла пустую сушеную тыкву, что валялась рядом, и опустила ее на веревке внутрь кольца. Послышался плеск.
Андрей тоже сошел с коня. В колодце чернела вода.
– Хорошая вода, – сказала Белогурочка, вытаскивая тыкву.
Андрей попытался проглотить слюну, но слюны не было.
Главное – вытерпеть, пока девушка напьется, не показать виду, что ты готов вырвать у нее из рук эту тыкву.
Белогурочка отошла в сторону, где лежал большой плоский камень с углублением в центре. Она вылила туда воду.
– Ты что делаешь? – хрипло спросил Андрей.
Но ответа уже не требовалось. Оба коня тянули морды к воде. Прошла вечность, прежде чем кони напились. Только потом Белогурочка протянула тыкву Андрею. Он покачал головой.
– Пей.
– Ты мужчина.
– Пей же!
– Не сердись, – сказала Белогурочка, внимательно глядя на него. – Ты странный. Ты нарушаешь закон. Всегда поят по порядку. Сначала коней – они не могут сами достать воду. Потом мужчин – они не умеют терпеть. Потом женщин.
Но Андрей упрямо отвернулся, и Белогурочка сделала глоток.
Капельки пота выступили на смуглом лбу. Белогурочка спросила:
– Я твоя женщина, да? Ты добрый ко мне.
– У нас такой обычай.
Белогурочка смотрела, как Андрей пьет, и улыбалась.
Он бы сейчас улегся на землю, но помнил о скорпионах. Хоть они и не кусаются, но какой скорпион вытерпит, если на него лечь?
Андрей присел у колодца. Он постучал костяшкой пальца по каменному кольцу. Керамика. Как это сделано? Кто это сделал?
– Ты отдохнул? – спросила Белогурочка. – Мы поедем дальше?
Мысль о том, что надо вновь взбираться на коня, была ужасна. Андрей подумал: какое счастье, что здесь скорпионы, иначе бы меня не сдвинуть с места.
– Поехали, – сказал он.
– Уже немного осталось, – сказала Белогурочка. – Ты знаешь, я очень устала. Просто очень. Я даже удивляюсь, какой ты сильный.
И Андрею было приятно это признание. Белогурочка поехала впереди, не выпуская из руки копье.

* * *

Холмы были уже близко, степь понижалась. Копыта коней мягко вдавливались в землю, трава стала ниже, но гуще, начались пышные кусты, и еще через несколько сотен метров путники въехали в заросли гигантских папоротников. Папоротники смыкались над головами, стало сыро и душно. Снова захотелось пить. И спать. Андрей устал удивляться, он держался за гриву коня и пытался не задремать.
Под копытами коня проминался и рвался мох – оттуда брызгала черная вода. Впереди, освобождая путь, отползали черные саламандры, схожие с метровыми пиявками. Папоротники скрыли небо, и стало полутемно. Пахло прелью, падалью, дурной стоячей водой.
– Сейчас снова будет дорога, – сказала Белогурочка. Но сначала было болото, настолько глубокое, что конь отказывался идти дальше. Белогурочка смело спрыгнула в воду. Она повела коня вперед. Андрей последовал ее примеру. Вода была теплая, черная, воняло от нее мерзко, по голым ногам скользнуло что-то холодное. Вокруг, насколько глаз мог проникнуть между стволами папоротников, стояла такая же черная вода. И тут Андрей увидел диплодока. Он дремал в болоте, вытянувшись во весь рост, и сначала Андрей даже не понял, что это ящер. Сообразив, что это животное, Андрей даже остановился в изумлении перед расточительностью природы.
При виде людей динозавр лениво приподнял маленькую изящную голову и укоризненно поглядел на тварей, посмевших нарушить его послеобеденный отдых.
Белогурочка обернулась и сказала:
– Не бойся. Он ест только траву. Он умный.
– Вы на них охотитесь? – спросил Андрей.
– Сюда наши не ходят. Это плохое место. Если не знаешь дорогу, то утонешь. И тут змеи, которые убивают.
Андрей все оглядывался, пока диплодок не скрылся из глаз.
– Много их здесь? – спросил он.
– Их совсем мало.
Они прошли еще, стало чуть глубже. Андрей боялся, что Белогурочка может провалиться в яму.
– Хе! – сказала Белогурочка. – Дорога! Я боялась, что промахнусь.
Андрей нащупал пяткой твердую поверхность. Повеселели кони, поверившие, что путешествие по болоту скоро кончится.
Дно поднималось полого, лишь метров через двести Белогурочка выбралась на сухое. Когда Андрей догнал ее, он увидел, что Белогурочка стоит на широкой бетонной дороге, такой же, как и та, что была в степи.
– Зачем старым людям дорога в болото? – спросил Андрей.
– Разве можно знать желания старых людей? – удивилась Белогурочка. Она обирала водоросли с коня. Потом подозвала Андрея и показала ему черную пиявку, повисшую на шкуре коня. Белогурочка ловко подцепила ее и отбросила. – Погляди, – сказала она, – на твоем коне тоже.
Андрей осмотрел своего коня. Тот стоял недвижно, словно понимал, что человек ему хочет помочь. Андрей отыскал десяток пиявок. Белогурочка подошла к нему и спросила:
– Все собрал?
– Вроде бы все.
– А вот и не все! – Она весело рассмеялась, наклонилась и сбила вздувшуюся пиявку с ноги Андрея.
– Если заснешь в мокром лесу, – сказала Белогурочка, – то не проснешься. Они всю кровь выпьют. Правда, смешно?
Белогурочка сорвала несколько толстых, сочных листьев, приложила к разрезу на бедре, протянула Андрею волокно лианы и приказала:
– Привяжи.
Андрей осторожно примотал лианой листья.
– У тебя руки, как у ребенка, – улыбнулась Белогурочка, – совсем мягкие. – Она провела ладонью по щеке Андрея. Ее ладонь была жесткой.
Дорога медленно поднималась в гору. Папоротники уступили место странным деревьям, которых Андрей не знал. Впрочем, понятно – аналоги с земными ящерами угадывались легко, Андрею не раз приходилось видеть их реконструкции. Растения редко удостаиваются такой чести. Они не поражают воображения.
Дорога шла в туннеле листвы, духота не спадала. Впереди была чернота. Словно черный занавес. Белогурочка смело ехала туда.

* * *

Дорога вошла в ущелье. Ущелье было прорезано в отвесной стене, но сама стена скрывалась за листвой, и потому Андрей увидел только вход. Шириной ущелье было метров шесть, не более, и потому вертикальные стены как бы сходились наверху и между ними виднелась лишь узкая щель.
Ущелье подавляло мрачностью и каким-то адским совершенством. Словно громадный меч прорубил его. Плоское дно было усеяно обкатанными камешками.
Громадный меч… Далеко впереди дрожал вертикальный столб света. Значит, ущелье было идеально прямым – даже маленькая неточность, без которой не может обойтись природа, не дала бы возможности увидеть его дальний конец.
Андрей протянул руку и дотронулся до мокрой стены. Рука скользнула по базальту, словно он был отполирован. Лишь метров через пять пальцы встретили углубление – в этом месте на стене неслась водопадом струйка воды. Андрей остановил коня и, сложив ладоши лодочкой, напился.
– Откуда это ущелье? – спросил Андрей, и голос его прозвучал гулко, ускользая вверх.
– Старые люди сделали, – сказала Белогурочка.
Этого и следовало ожидать. Значит, она тоже думает, что ущелье сделано. А я вот не знаю, каким образом это можно сделать.
Сверху упала холодная капля, еще одна. Андрей поднял голову. Небо в щели потемнело – начался дождь. Капли били все чаще.
– Дождь пошел, – сообщила Белогурочка.
– Я слышу.
Ущелье повторяло их слова.
– Если там наверху сильный дождь, – крикнула Белогурочка, – вода пойдет сюда!
Андрей понял – ущелье поднималось вверх и служило дренажом для долины.
Дальше они скакали молча. Если можно сказать – скакали. Несмотря на понукания, усталые кони еле-еле плелись.
Дождь усилился, холодные капли секли по плечам. Навстречу тек тонкий ручей. Конь Белогурочки остановился, и Андрей еле успел удержать своего, чтобы не столкнуться. Только тут он разглядел, что дорогу преграждает туша какого-то зверя. Туша была полуобглодана. Черными тенями поднялись с нее и полетели прочь птеродактили.
Пришлось спешиваться и, прижимаясь к стене, протаскивать упрямившихся коней через это препятствие. К тому времени, когда они оказались по ту сторону туши, вода уже поднялась высоко и бурлила, ударяясь о тушу. А белая щель была все еще далеко впереди.
Последние метры пути по ущелью они шли пешком и тащили за собой коней, которые в панике рвались назад.
– Бросай коня! – крикнула Белогурочка, перекрывая рев воды.
Андрей понял, что она права. Но ему было жалко коня. Они с ним весь день пробыли вместе, если его отпустить, глупая скотина помчится назад и погибнет.
Белогурочка отпустила своего коня, и он тут же скрылся в черноте ущелья. Андрей еще продолжал упрямо тянуть своего, но тут легкая Белогурочка не удержалась на ногах, и ее повлекло назад. Андрей кинулся к ней – о коне он забыл, – подхватил ее, и они шли обнявшись, очень медленно, после каждого шага их сносило обратно. Из последних сил Андрей вцепился в край ущелья. Вода разжимала пальцы, стараясь вырвать Белогурочку…

* * *

Они стояли, прижавшись спиной к каменному обрыву. У ног кипела вода, стараясь найти вход в расщелину. Шел дождь, обильный, но мирный.
Там, в темноте, захлебываются кони, подумал Андрей. И ему было стыдно, что он не смог им помочь.
– Коней жалко, – сказала Белогурочка. – У нас в стае совсем коней не осталось.
Они шли вдоль отвесной скалы.
– Может, отдохнем? – сказал Андрей. Ноги не держали.
– Скоро, – сказала маленькая девушка. – Совсем скоро.
Ее шатало. Андрей пошел рядом, обняв ее за плечи.
Капли дождя попадали в глаза, и приходилось свободной рукой все время их вытирать. Вокруг был лес, обыкновенный лиственный лес, деревья скрывались за пеленой дождя. Меж больших камней, сорвавшихся со скал, росла мягкая трава.
Андрей старался считать шаги, но все время сбивался. И вдруг услышал:
– Вот и все. Мы пришли.
Белогурочка скинула с плеча его руку и раздвинула копьем кусты. За кустами было темно.
– Там сухо, – сказала она. – Братьев еще нет.
– Они должны ждать здесь? – спросил Андрей.
– Да. Они отстали. Или их убили, – сказала Белогурочка. – Но мы все равно подождем. Сейчас им не пройти сквозь щель.
– Йееп! – крикнула Белогурочка в темноту. Сделала шаг вперед. Остановилась, прислушиваясь, потом с силой метнула в пещеру копье. Копье прозвенело о камни. Наступила тишина. – Никого нет, – сказала она. – Бывает, что сюда приходит зверь. Я не знаю, как по-вашему. Мы его зовем грих.
Белогурочка первой вошла в пещеру. Ее шаги прозвучали в глубине. Потом зашуршало.
– Тут есть сухая трава, – сказала она. – Иди сюда. Можно лечь. Если я не лягу, я умру.
– Я тоже, – признался Андрей.
– Мужчины не умеют терпеть. Правда, ты лучше других.
У стены была охапка сена. Не очень пышная, но все же на ней мягче, чем на камне. Он вытянулся – тело было напряжено, оно не могло расслабиться. Ноги гудели и ныли. И Андрей понял, что не сможет заснуть.
Он видел серый круг входа и слышал стук капель по листьям.
Белогурочка устроилась рядом, ее легкая жесткая ладонь легла ему на грудь. Потом Белогурочка повернулась, устраиваясь поудобнее, и положила голову ему на плечо. Голова была мокрой, теплой и колючей.
– Йеех, – сказала она сонно, – вся еда с конями пропала.
И тут же начала дышать редко и легко – заснула. Андрею хотелось повернуться, но он боялся потревожить девушку. Во сне она забормотала, засучила ногами и теснее прижалась к Андрею. А ему казалось, что он никогда не заснет… и заснул.
Раза два-три Андрей просыпался от холода. Он теснее прижимался к горячей Белогурочке, но спине было еще холоднее, и тонкий слой сена не спасал от вечной стужи камня. Все же усталость оказалась сильнее холода, и Андрей снова проваливался в сон, и ему казалось, что он, раздетый, замерзающий, падает в бесконечную пустоту космоса, а впереди лишь маленькие холодные звездочки, до которых никогда не долететь… Потом он вернулся на планету Пэ-У, и рядом была ПетриА, хотя Андрей отлично знал, что она давно уже умерла и, наверное, поэтому не смогла спасти его от вечного холода…

* * *

Хотя Андрей обычно, просыпаясь, мгновенно понимал, где он, на этот раз мозг его был столь заморочен вчерашними событиями, что он несколько секунд оставался в блаженной уверенности, что находится на Земле, – может, потому, что увидел, открыв глаза, зеленую мирную листву, пронизанную косыми солнечными лучами.
Было раннее утро, и солнце, вставшее напротив входа, пробило листву кустов и, еще не грея, высветило пещеру обещанием тепла.
Андрей протянул руку – Белогурочки рядом не было. Он приподнялся на локте – девушка сидела чуть поодаль, подтянув коленки к груди, обхватив их руками, глядела на Андрея. Белогурочка была обнажена, и он не сразу понял почему. Лишь когда сам сел, увидел, что она сняла с себя куртку и меховую юбку, чтобы накрыть Андрея.
– Глупости, – сказал Андрей вместо приветствия. – Зачем ты это сделала? Ты же простудишься.
– Мне не холодно, – сказала она. – Женщины терпеливые.
– Одевайся, – Андрей протянул ей одежду.
Белогурочка надела юбку. Она совершенно не стыдилась своей наготы, и потому наготы не было, как нет наготы у лани.
– Сколько тебе лет? – спросил Андрей.
– Не знаю, – сказала Белогурочка. – Вы, люди небесной стаи, всегда хотите знать, сколько минут, часов, дней, – зачем?
– Трудно объяснить. Мы привыкли.
– Там, если пойдешь вглубь, – сказала Белогурочка, – есть вода. Только иди осторожно, потому что потолок низкий.
– Братья не пришли?
– Зачем спрашивать? Если бы пришли, ты бы их увидел.
Андрей поднялся, выглянул наружу. Близко к пещере подходил светлый лиственный лес. Белка скользнула по стволу липы, поглядела на Андрея и скрылась за стволом. Закуковала кукушка, будто ее нарочно привезли за тридевять парсеков, чтобы утешить Андрея.
Андрей вернулся в пещеру и пошел вглубь. Потолок стал ниже. Свет сюда уже не проникал. Андрей двигался медленно, касаясь стены и часто поднимая руку, чтобы проверить, где потолок. С каждым шагом тишина становилась глубже, непроницаемей. Исчезли звуки леса. Вместо них послышалось нежное журчание воды. Ручей выбивался из-под стены.
Андрей умылся, привел себя в порядок. Вода была очень холодной, даже зубы заломило. Андрей провел ладонью по голове и отдернул руку – забыл, что он острижен по здешним меркам. Каково будет появиться в Центре в таком виде? Впрочем, в Галактике столько модных обычаев, что вряд ли кто удивится.
Когда Андрей возвратился ко входу в пещеру, Белогурочки не было. Он вышел из пещеры. Жутко болели ноги, и ломило спину. Веселый лес оглушил гомоном и деловитой суетой. Андрей поднял лицо к солнцу – лучи мягко и нежно грели лоб и щеки. Он блаженно зажмурился и понял, как зверски голоден.
Он хотел позвать Белогурочку, но поостерегся: он здесь чужой, и неизвестно, где можно кричать, а где следует таиться.
Сейчас бы посмотреться в зеркало – набедренная повязка, перетянутая широким ремнем, снятым с поверженного врага, ножи за поясом – вот и вся одежда. Хорош ты, капитан Андрей Брюс!
Листва раздалась, и появилась Белогурочка. И вдруг Андрей увидел ее такой, какой не видел раньше. Солнце светило ей в спину, окутывая ореолом смешной бобрик волос на голове и рисуя золотом контур стройного и гибкого силуэта девичьей фигуры. Она была феей этого веселого леса.
Белогурочка несла в ладонях горсть диких груш и яблок.
– Больше ничего не нашла, – сказала она. – Но лучше, когда в животе что-то лежит, правда? Ты чего так на меня смотришь? Я не убегу. Я твоя женщина. – И она весело рассмеялась.
Они сели на камни у входа в пещеру. Яблоки оказались кислыми, груши Андрею понравились. Они были твердыми, вязали рот, но в них ощущалась свежая сладость.
– Хорошо, что мы с тобой убежали летом, – сказала Белогурочка. – Весной плохо с едой. А зимой…
Белогурочка стянула меховую безрукавку, расстелила ее на камне и легла, нежась на солнце. Андрей любовался ею.
– А почему мы пошли сюда? – спросил он.
– А где еще тебя спрятать? – удивилась Белогурочка. Она всегда удивлялась недогадливости Андрея – брови уходили вверх, лицо принимало страдальческое выражение.
– Может, в твоей стае?
– Октин Хаш сразу послал людей к моей стае, – сказала она.
– Я думал, что твоя стая скрылась.
– В степи не скроешься. Люди Октина Хаша знают, где искать. Если тебя нет и меня нет, они уйдут, а если ты там, они всех убьют. Это же ясно.
– А почему они вас не тронут, если меня нет?
– Они тронут. – Белогурочка говорила спокойно, как о само собой разумеющемся. – Они будут бить. Потому что сначала не поверят. Но потом поверят. И уйдут. Зачем просто так убивать? Стая Железной птицы побеждена, нас никто не защитит. Октин Хаш знает. Теперь мы будем платить ему шкурами и рабами. У нас не осталось воинов… Почему мои братья не пришли?
– Они знают дорогу сюда?
– Конечно. Только наша стая знает эту пещеру.
Большая стрекоза с оранжевыми прозрачными крыльями уселась на маленькую грудь Белогурочки. Той стало щекотно, и она смахнула стрекозу. Стрекоза лениво перелетела к Андрею.
– Она тебе понесла привет от моего сердца, – сказала Белогурочка. – Хороший привет?
– Хороший. Спасибо.
– Я боюсь, – сказала Белогурочка. – Тут совсем близко святилище ведьм.
– Где святилище ведьм?
– Там, – Белогурочка махнула рукой, показывая в сторону леса.
– Далеко?
– Не очень. Если придут мои братья, они принесут мяса. Здесь нельзя охотиться.
– Почему?
– Нельзя, – сказала Белогурочка раздраженно. – Если моих братьев убили, то я пойду на охоту за большую щель, в болото.
– А Октин Хаш со своими людьми идет в святилище той же дорогой, что и мы?
– Ну как же ему пройти через болото со всеми повозками? – Белогурочка с трудом терпела вопиющую глупость Андрея. – Он идет хорошей дорогой. Он не прячется. Он главный в степи.
– Главнее, чем ведьмы?
– Ведьмы здесь, он – там. – Белогурочка села, потянулась. – Он им дает большие подарки.
– А они?
– Они тоже дают подарки. Я вспомнила. Тут должны быть ореховые кусты. Пойдем.
– Пойдем, – согласился Андрей. Безделье было невыносимо. – А когда Октин Хаш придет в святилище?
– Наверное, сегодня. Вот он запрыгает от злости, когда узнает, что тебя нет! Он думает, что ведьмы тебя уже подготовили, а тебя нет!
– Ты думаешь, он до сих пор не знает?
– Знает, – вздохнула Белогурочка. – Конечно, знает. Но веселее думать, что он еще не знает и будет злиться…
Белогурочка вскочила на ноги, подобрала с земли копье, проверила, легко ли выходит из ножен кинжал. И сразу подобралась, ступая по-звериному, пошла в чащу, настороженная и жестокая охотница – часть этого леса.
В сущности, все случилось из-за меня, думал Андрей. Из-за нас. Спасая меня, она поставила под угрозу жизнь своей стаи. Легко объяснить это, предложив ей нашу мораль и нашу логику поведения. По этой логике – мы с Жаном свои, друзья, которых надо спасать. Благородно жертвуя жизнью. Но сама Белогурочка на такой версии не настаивает, говорит, что я ее мужчина. Что стоит за этим? Неожиданная безумная любовь? Непохоже. Обряд? Меня избрали женихом дочери вождя, не спросив согласия? Или порыв – неожиданное решение дикарей, разум которых действует по иным законам? Понимая, что нельзя судить Белогурочку по земным меркам, Андрей все же старался найти всему рациональное объяснение.
Случись это в иной обстановке, ситуация была бы забавной. И, разумеется, Андрей постарался бы тактично и мягко объяснить этой первобытной девице, что он не готов стать ее мужчиной и скакать за ней по степям, гоняясь за мастодонтами или сражаясь с коварными воинами из чужой стаи. А что делать теперь? Если тебя спасли из плена и, может, от смерти? Если ты уже вторые сутки скрываешься в степи и в лесу, сражаясь с воинами Октина Хаша? И если, наконец, ты уже привык к этому существу, абсолютно непонятному и, как ни странно, единственному родному на этой планете.
Орешник начинался недалеко от пещеры. Кусты зашуршали, расступаясь, – темное крупное животное поспешило уступить место людям.
– Кто это? – насторожился Андрей.
– Это… забыла слово… мохнатый, любит орехи, а зимой спит.
– Медведь?
– Медведь. Он сытый, ты не бойся.
Белогурочка быстро рвала орехи и ловко раскусывала.
– Ты щелкунчик, – сказал Андрей.
– Я не знаю такого.
– Это маленький колдун, который щелкает орехи.
– Не называй меня колдуном, – сказала Белогурочка строго. – Так нельзя.
– Слушаюсь, – сказал Андрей.
Орехи были еще мягкие, сочные. Когда он в последний раз ел лесные орехи? Тысячу лет назад? Да и не в лесу – они были запакованы в прозрачный пакетик…
Андрей потянул к себе ветвь орешника, набрал целую горсть. А где Белогурочка? Она отошла за куст. И тут Андрей услышал плач. Кто мог плакать? Белогурочка – никогда. Она не знает, что такое слезы. Уж в этом Андрей был совершенно убежден.
Плакала Белогурочка. Она сидела на корточках, отбросив копье и закрыв ладонями глаза. Плечи тряслись от горя.
– Ты что? – Андрей наклонился к ней. – Что случилось?
Белогурочка дернула плечом, чтобы сбросить ладонь Андрея. Андрей огляделся. Лес был тих и спокоен. Что же могло расстроить Белогурочку?
И тут он увидел: поломаны ветви лещины, примята трава, но в одном месте на ней бурое пятно – кровь.
– Скажи, что случилось?
Белогурочка подняла голову.
– Это все ты, ты! – сказала она зло. – Зачем ты к нам прилетел?
– Что-нибудь случилось с твоими братьями?
– Я хочу тебя убить! И моего отца с его глупыми старухами! – Она глядела на Андрея снизу вверх, прижав кулачки к горлу, словно ей трудно было говорить. – Ах, найди этого вождя с неба! Он такой сильный! Его друзья прилетят за ним! Они дадут подарки нашей стае, если ты спасешь его от Октина Хаша! Кому теперь твои друзья дадут вещи и кинжалы? Моих братьев нет, нет! Уйди!
Андрей отступил на несколько шагов под напором этого гнева.
Белогурочка вскочила. Руки взметнулись над головой. И бессильно упали. Она не смотрела на Андрея. А он вдруг понял, что ему горько, потому что его обманули. Все так просто – слабой стае нужно покровительство сильной стаи. И если для этого надо пожертвовать девушкой и последними воинами – пожалуйста, мудрый дикарь пойдет на такие жертвы. Он верит в силу друзей Андрея. И этот звереныш с гребешком на макушке тоже хитрил… А впрочем, какое тебе дело, капитан Брюс? Тебя спасли, ради тебя рисковали жизнью. На что ты в обиде?
– Почему ты решила, что твои братья погибли? – спросил Андрей, стараясь говорить спокойно, словно не было гневных слов Белогурочки.
– Вот, – она обвела рукой поляну, полагая, что следы на ней говорят Андрею не меньше, чем ей.
– Я плохо читаю следы, – сказал Андрей. – Скажи, что увидела.
– Пришел один брат, – покорно сказала Белогурочка. – Другие уже не пришли. Их убили в степи.
– Брат пришел сюда…
– Он пришел сюда ночью, когда мы спали. За ним гнались. Он знал. Видишь? – Белогурочка показала в прогалину между кустами. Андрей ничего не увидел, но поверил. – Он не хотел вести их к пещере. Он побежал в другую сторону. А они его догнали. И потом убили.
– Почему ты думаешь, что убили?
– Кровь.
– Понятно, – сказал Андрей. – Скажи мне тогда… – Он старался смотреть на Белогурочку глазами чужого человека, отрешиться от того образа, который стал привычен за вчерашний день. Невысокая, по плечо ему, худая и довольно грязная степнячка со злыми прищуренными глазами, некрасивая, замученная, истощенная… И тут он оборвал себя. Белогурочка истощена и замучена, потому что вторые сутки тянет его на себе. А это выше ее сил. То, что она делает это не ради его прекрасных глаз, а ради своего племени, отца и женщин, которых завтра может убить Октин Хаш, не умаляет ее отваги и самоотверженности. – Скажи мне, – повторил Андрей. – Когда в степи убивают, что делают с телом? С мертвым человеком?
– Как что? Убили, и пускай лежит.
– Тогда скажи: где твой брат? Где он лежит?
Белогурочка оглянулась, словно надеялась увидеть тело.
Она сделала несколько шагов в одну сторону, потом остановилась. Повернулась под прямым углом, пошла снова по следу. Андрею даже показалось, что у нее раздулись ноздри, как у собаки, которая ищет след. Она прошла шагов пятьдесят, и Андрей почти потерял ее из виду за кустами. Он стоял неподвижно. Белогурочка бежала обратно.
– Андрей! – сказала она торжествующе. – Они его тащили! Ты же видишь! – Она показала на следы. – Они его тащили, а он не хотел идти. Ты умный. Я глупая.
Она подбежала к нему и схватила за руку.
– Ты мой мужчина, – сказала она радостно. – Ты самый умный.
Андрей осторожно освободил руку.
– Что же теперь будем делать? Кто схватил твоего брата?
– Мы пойдем и узнаем, – сказала Белогурочка. – Ты сердишься?
– Пошли, – сказал Андрей.
Он предпочел бы сейчас пойти к святилищу ведьм, потому что там Жан. Но сначала надо вернуть долг. Всегда надо возвращать долги.
Белогурочка подобрала с травы копье.

* * *

Белогурочка читала следы. Андрей шел сзади, поглядывая по сторонам. Он чувствовал себя здесь старожилом, а может, лес был не столь чужд, как вчера. Белогурочка часто оборачивалась, в глазах была нерешительность, словно она хотела сказать что-то, но не смела. Или Андрею это показалось.
Следы вывели их на открытое пространство. Они постояли несколько минут на краю леса, приглядываясь. Равнина полого поднималась, замкнутая голубыми горами. Антилопа, похожая на окапи, паслась невдалеке, она взглянула на них, потом не спеша потрусила прочь.
– Она не боится, – сказала Белогурочка, – значит, никого нет.
Андрей согласился с ней.
Белогурочка показала на пятно примятой травы.
– Здесь они отдыхали, – сказала она. – Три воина. И брат. Там он сидел. А один воин хромой, видишь?
– Нет.
– Где у тебя глаза! – проворчала Белогурочка прежним голосом. Отвернулась. Потом сказала сама себе: – Так нельзя говорить с чужим.
Андрей понял, но ничего не ответил. Это были ее проблемы, и Андрея они не касались.
– Куда они повели его? – спросил Андрей.
– К святилищу.
– Почему?
– Если перейти это поле, будут скалы. Ты видишь их?
– Вижу.
– А потом святилище внизу, отсюда не видно.
– И туда приедет Октин Хаш?
– Он уже там.
– Они повели твоего брата к Октину Хашу?
– Или к ведьмам.
– У ведьм есть свои воины?
– Им не нужно. Их все боятся.
– Почему они не убили брата?
– Я думаю – они ищут нас, они думают – мой брат отправился к нам. Они будут его спрашивать. Идем?
Они быстро шли через поле. Дул свежий ветер. За серыми скалами, что виднелись впереди, поднималась стена голубых гор.
Белогурочка обогнала Андрея, она шагала быстро, порой сбиваясь на трусцу. Андрей тоже чувствовал себя беззащитным на этом поле. Если их ищут, то могут следить. Правда, справа мирно паслось стадо небольших слонов с короткими хоботами и длинными прямыми бивнями.
Белогурочка сорвалась на бег – не выдержала. Андрей помчался за ней. Бежать было больно – ноги и без того болели, а острые камни ранили ступни.
У скал, которые поднимались словно редкий лес на краю долины, камни были застелены разноцветным лишайником. Пестрая змея скользнула в сторону.
Белогурочка добежала до скалы, прижалась к ней, раскинув руки. Запыхалась. Потом обернулась, глядя, как подходит Андрей.
– Я бегу, – сказала она, – а они смотрят.
– Кто смотрит?
– Не знаю. Старые люди. Их нет, а они смотрят.
– Мне тоже так казалось, – сказал Андрей.
– Тише, – прошипела Белогурочка.
Андрей услышал голоса. Несколько человек, переговариваясь, приближались к ним. Сзади была открытая долина – никуда не денешься. Спереди чужие люди. Андрей посмотрел наверх. Скала была слишком крутой, чтобы залезть на нее. А соседняя?
Андрей схватил Белогурочку за руку и потащил к той скале. На ней, метрах в пяти от земли, росло дерево, кривое, цепкое, упрямое. Андрей полез наверх, цепляясь за выступы в скале. Через два метра была небольшая площадка. Андрей остановился, протянул руку, чтобы помочь Белогурочке, но она уже была рядом. Она все поняла. Конец корня висел на расстоянии вытянутой руки. Андрей схватился за него и добрался до комля. Ствол был толст и узловат. Андрей обогнул его – между стволом и скалой была щель.
Они втиснулись в нее, стараясь дышать как можно тише. Андрей прижал к себе Белогурочку. Ее сердце билось часто и звонко. Белогурочка подняла глаза и посмотрела на Андрея в упор, как будто спрашивала. Андрей нахмурился: молчи. Белогурочка медленно закрыла глаза и положила голову на грудь Андрею. Андрей только сейчас заметил, какие у нее длинные ресницы.
Из-за скалы вышли несколько воинов. Они остановились, глядя на долину. Как мы успели, подумал Андрей. Минутой позже они бы застигли нас. Но и сейчас – стоит им поднять голову…
Но воины не смотрели наверх. Они рассыпались цепочкой и пошли через долину к пещере.
Всерьез за нас взялись, подумал Андрей. Когда воины удалились шагов на сто, Андрей наклонился к Белогурочке и прошептал ей на ухо:
– Погоди. Могут прийти другие.
– Я знаю, – сказала Белогурочка. – Они уже идут.
Так они и стояли довольно долго, потому что из-за скал показались еще две группы воинов. Они спешили за первыми.
– А где их кони? – спросил Андрей.
– Там на конях не пройдешь, – сказала Белогурочка.
Вдруг Андрей заметил, что в стволе дерева, в метре над его головой что-то блестит. Как будто в скалу врезан большой стеклянный глаз. Это могло быть натеком смолы, обкатанным кристаллом хрусталя, вросшего в породу.
– Подними голову, – прошептал Андрей. – Ты такое видела?
– Это глаз, – сказала Белогурочка. – Я видела. Это глаз старых людей. Мне говорил отец. Они есть в других местах.
– Дай-ка я до него доберусь, – сказал Андрей.
– Нет, нельзя! – прокричала шепотом Белогурочка. Она была смертельно испугана. – Нет!
– Почему?
– Нельзя. Кто это тронет, сразу умрет. Нельзя!
– Откуда ты знаешь?
– Это знают все, – сказала Белогурочка. – Я тебя прошу.
Андрей подчинился. Загадкой больше, загадкой меньше…
– Ты не устала?
– Но ведь ты меня держишь.
Белогурочка подняла тонкую руку и приложила ладонь к его щеке. Андрей чуть отвел голову в сторону – обида вдруг вернулась.
– Я тебя не обманывала, – прошептала Белогурочка. – Я никогда никого не обманываю. Я хотела, чтобы ты был мой мужчина.
– Не надо, – прошептал Андрей.
– А ты мне не веришь, – сказала Белогурочка.
– Чего мы ждем? Они же дойдут до пещеры и вернутся.
– Мне нравится так стоять.
Сказав это, Белогурочка скользнула вниз, держась за висящий корень дерева. Как обезьяна. Через две секунды она уже стояла внизу. Андрей спускался куда дольше.
Белогурочка вела его молча, чтобы уйти подальше от тропы, по которой двигались воины Октина Хаша. Они прошли в сторону. Здесь было труднее – между скал высилась каменная мешанина. Андрей разбил ступни в кровь. Белогурочка скакала по камням легко, чуть касаясь их.
Они оказались на плато, заросшем кактусами. Некоторые из них цвели пышными оранжевыми соцветиями, и оранжевые пятнистые бабочки лениво парили между ними.
Солнце начало поджаривать. Белогурочка замедлила шаг. Потом остановилась и присела на корточки.
Когда Андрей, ковыляя по камням, добрался до нее, он увидел, что цель рядом. Перед ними была обширная котловина, посреди которой лежало длинное голубое озеро. По ту сторону озера горы круто поднимались вверх. Справа горы расступались, открывая проход в котловину, через который вдоль ручья, вытекавшего из озера, вела широкая дорога. По дороге тянулись повозки.
Казалось, все становище Октина Хаша переехало сюда – сотни повозок толпились на ближнем берегу, дальше на склоне пасся табун лошадей, рабы устанавливали кибитки. В тростниках у самого берега бродил стегозавр.
– Святилище ведьм, – сказала Белогурочка.
– Где оно? – спросил Андрей.
– Гляди за озеро.
Дальний берег озера был пуст. Лишь посреди широкой поляны стояли три кибитки. Они были схожи с кибитками Октина Хаша, но превосходили их высотой и были темнее. Пологи кибиток были закрыты.
– А где ведьмы? – спросил Андрей.
– Они спят.
Андрей вглядывался в суету у озера. Если даже Жан и был там, узнать его на таком расстоянии немыслимо.
Брата Белогурочки они увидели потому, что сначала узнали Октина Хаша. Тот был верхом, в красной короне. Он гарцевал у загона, сделанного из высоких кольев. В загоне держали коз. Но не только коз. Там на земле сидел человек. Октин Хаш хлестнул по ограде нагайкой. Человек поднялся.
– Мой брат, – сказала Белогурочка. – Как хорошо, что он живой.
– А Жана ты нигде не видишь?
– Наверно, он в кибитке, – сказала Белогурочка. – Или его уже отвели к ведьмам.
Белогурочка задумалась, глядя вниз. Октин Хаш отъехал от загона. Ее брат снова сел на землю. Козы жались в другой стороне.
– Я пойду туда, – сказала Белогурочка.
– Тебя же узнают и схватят.
– Я не глупая, – сказала Белогурочка. – Там много рабынь. Никто не смотрит – рабыни общие. Рабыни из моей стаи тоже. Они видят меня и молчат. А я все узнаю и тебе расскажу. А ты жди.
Белогурочка протянула ему заткнутую пробкой тыкву. В ней булькала вода.
– Ты жди под деревом. А то будет очень жарко. У тебя и так все лицо обгорело.
И Белогурочка отбежала в сторону, где склон был не столь крутым. Там росли кусты, которые скроют ее, когда она будет спускаться.
Андрей понимал, что Белогурочка права. Ему идти с ней нелепо – сразу узнают. Но ждать – самое бессмысленное занятие на свете. Тем более ждать на жаре.
Андрей улегся на краю обрыва, обшаривая взглядом склон, который, постепенно становясь все более пологим, тянулся к кибиткам. По склону были разбросаны деревья и кусты.

* * *

Андрей пролежал несколько минут, тщетно отыскивая девушку. Наконец, уже отчаявшись, увидел, как что-то темное шевельнулось в кустах на середине склона. На четвереньках Белогурочка перебежала через прогалину до следующих кустов. И снова затаилась. От крайней кибитки ее отделяла сотня шагов. Около кибитки, сбившись в кружок, сидели женщины. Высоко взмахивая руками, они толкли толстыми длинными пестами зерно в каменной ступе. Поодаль стоял воин. Андрей понял, что Белогурочка ждет, пока воин уйдет. Воин побрел прочь. Белогурочка спокойно вышла из-за дерева. На ее плече была вязанка хвороста. Когда Белогурочка проходила мимо кибитки, одна из женщин заметила ее, подняла голову, что-то спросила. Затем спокойно вернулась к своему делу. Белогурочка положила вязанку в огромную кучу хвороста между кибиток и смешалась с толпой. Еще минуту Андрей угадывал ее силуэт. Потом потерял.
Андрей огляделся в поисках ориентира. Отыскал метрах в ста корявое дерево с обломанной верхушкой.
Андрей решил пройти по краю котловины на ту ее сторону, где обрыв подходил ближе к озеру, чтобы получше разглядеть кибитки ведьм. Шел он осторожно, стараясь не маячить на открытых местах, – воины, что обшаривали заросли у пещеры, могли вернуться в любой момент. К тому же следовало опасаться зверей. В детстве Андрей читал роман, герои которого попадают в обширную полость у Северного полюса и, опускаясь в нее, проходят последовательно все эпохи в истории Земли. Роман написал знаменитый геолог, который хотел рассказать подросткам о палеонтологии. Правда, здесь все было иначе, чем в фантастической книге. Словно кто-то открыл ворота музея и выпустил на волю существ, разделенных миллионами лет. Стегозавр служил верховным животным для степного вождя, птеродактили реяли над мастодонтами, питекантропы охотились на ящеров. Законы эволюции были нарушены. Те, кому положено было вымереть много миллионов лет назад, этого не сделали и продолжали размножаться. Пожалуй, это была главная загадка планеты – от нее тянулись ниточки к остальным тайнам.
Задумавшись, Андрей чуть не налетел на носорога, который мирно дремал, склонив к земле тяжелую морду, украшенную четырьмя устрашающего размера рогами. Андрей осторожно отступил за камень, рассчитывая на то, что носороги плохо видят. Отступая, он напоролся на острый сучок. Доскакав на одной ноге до тенистого местечка под скалой, он, чертыхаясь, сел и понял, что путешествие придется прервать.
Вернувшись на прежнее место, Андрей отщепил от сухого, но толстого сука планку, обрезал ее так, чтобы получились подошвы, потом примотал их лианами к ногам. Он был так поглощен этой работой, что не замечал, как бежит время.
Солнце поднялось высоко. Откуда-то прилетели слепни и назойливо кружились, норовя вцепиться в обожженные солнцем красные плечи Андрея. Сейчас бы сбежать к озеру и нырнуть в него… Андрей приторочил подошвы к ступням, попробовал пройтись. Подошвы держались, но лианы врезались в икры ног.
Изменилось ли что-нибудь за последний час? Почти ничего. Брат Белогурочки все так же сидит в загоне, он скорчился, закрыл голову руками и кажется сверху темным комочком. Кибиток стало куда больше, им даже тесно на этом берегу озера. А народу между ними меньше – жарко, слепни кусаются. У ручья, что вытекает из озера, сидят в ряд женщины, стирают. Полог в кибитку Октина Хаша откинут, возле входа лежат в тени несколько воинов. Перед кибиткой шест с лошадиным хвостом. Кибитки ведьм на дальнем берегу озера мертвы и тихи, как прежде. Белогурочке пора возвращаться. Но склон пуст.
Совсем рядом раздались голоса. Андрей догадался: возвращается партия, посланная на его поиски. Воины прошли левее и ниже – там была неглубокая промоина. Было слышно, как изредка они перебрасываются ленивыми словами. Стало тихо. Лишь жужжали слепни. Андрей переполз вслед за тенью. Он отпил два глотка из тыквы. Хорошо бы Белогурочка принесла еды. Надо же кормить своего мужчину.
Прошло уже часа три, как Белогурочка отправилась в становище. Что могло ее задержать?

* * *

Отмахиваясь от слепней, Андрей отчаянно боролся с желанием спуститься вниз. Даже под ложечкой сосало от желания действовать. Хотя ясно было: ни черта он внизу не сделает, хотя бы потому, что не знает, как поступить.
Тут его внимание привлекли события, разыгравшиеся у кибитки Октина Хаша.
Оттуда выскочили два воина, видно, те, что безуспешно искали Андрея. За ними вылетел сам Октин Хаш. Даже на таком расстоянии было ясно, что вождь взбешен. Он хлестал воинов нагайкой, пинал ногами.
За ним из кибитки выплыл толстый колдун. Из соседних кибиток вылезали зрители – вскоре площадка перед кибиткой вождя была окружена толпой любопытных.
Затем Октин Хаш принял решение. Незадачливые охотники отползли в сторону, а вождь взмахнул нагайкой, отдавая приказание. Колдун медленно побрел к озеру, держа в руке длинный белый предмет. За ним увязались детишки и собаки. Процессия дошла до берега озера и остановилась. Андрей догадался, что колдун несет рог. Он поднес его к губам. Звук до Андрея не долетел.
Гудел колдун довольно долго, больше минуты, прежде чем на том берегу откинулся полог черной кибитки и на солнце вышла закутанная в длинное темное одеяние фигура. Фигура подняла руку, что удовлетворило колдуна, и он пошел обратно, размахивая рогом, как палкой.
Тем временем – Андрей, наблюдая за колдуном, упустил момент – из кибитки, что стояла рядом с кибиткой Октина Хаша, вывели Жана. Андрей узнал его сразу – Жан был на голову выше своих стражей. И шел он иначе – прямо, не раскачиваясь. Жан был пешеходом.
Андрей испытал облегчение – по крайней мере, Жан жив и здоров.
Октин Хаш мирно разговаривал с ним, пока не вернулся колдун.
Если Жана привели сразу, как только выяснилось, что Андрея не нашли, то, вернее всего, Жан должен заменить Андрея.
Внизу составилась солидная процессия. Сам Октин Хаш верхом на коне возглавил ее. За ним вели Жана, затем толпой шли воины. Они остановились у козлиного загона, где к процессии присоединился брат Белогурочки. Затем эта процессия в сопровождении собак и зевак направилась в неспешное путешествие вокруг озера.
Пленники шли рядом, но поодаль друг от друга, и сзади полукольцом следовала толпа, не приближаясь к ним, словно опасаясь заразы.
Шествию надлежало пройти больше километра. Судя по цвету воды, озеро было глубже в той стороне, где жили ведьмы, а со стороны становища у берега рос тростник.
Куда запропастилась Белогурочка? В шествии ее не видно.
Прошло полчаса, а процессия еще не достигла кибиток ведьм. Солнце стояло над головой. Голод мучил страшно. Андрей срывал травинки и жевал их. Горькие выплевывал. Слепни все не отставали.
Презрев осторожность, Андрей поднялся, чтобы размять затекшие ноги. Боль пронзила так, что он рухнул на камни. Надо привыкать, говорил он себе, все равно пойдешь вниз – не сидеть же здесь вечно.
Процессия остановилась, не дойдя метров ста до кибиток. Из кибитки вышли сразу три ведьмы. Они были в длинных черных балахонах, на головах капюшоны.
Даже издали Андрей понял, насколько страшны ведьмы для степняков, – толпа отшатнулась, когда они приблизились к пленникам. Лишь Октин Хаш и колдун остались на месте. Колдун помахивал рогом. Октин Хаш слез с коня и стоял, держа его на поводу.
Ведьмы шли медленно, словно плыли. Когда ведьмам осталось идти шагов десять, брат Белогурочки вдруг кинулся в сторону. Он бежал, странно закинув за спину связанные руки. Воины бросились за ним, рассыпаясь веером. У брата оставался лишь один путь – к воде.
Ведьмы стояли неподвижно, словно это их не касалось. Жан сделал какое-то неуверенное движение, будто бегство дикаря увлекло его, но остановился, понимая, что далеко не уйти.
Брат Белогурочки прыгнул в воду. Дно круто шло вниз, следующий шаг заставил его погрузиться по бедра. Еще один – и он по пояс в воде. Парень, видно, умел плавать: подняв столб брызг, он рванулся вперед, отчаянно работая ногами. Все остальные стояли неподвижно, будто ждали чего-то. Ни один человек не последовал за беглецом в озеро. Андрей понял, что у брата есть шанс убежать, – на той стороне, у кибиток Октина Хаша, не осталось мужчин, только несколько женщин стояли у воды, глядя на пловца. Озеро было нешироким – метров двести, и даже если воины побегут вокруг, им не перехватить беглеца.
Вдруг рассуждения Андрея были прерваны. Рядом с пловцом вода бурно вскипела – из глубины озера поднялась темная тень. Андрей сверху мог угадать ее очертания: гигантская рыба стремилась к человеку. На обоих берегах люди замахали руками, закричали, то ли предупреждая парня, то ли ужасаясь тому, что должно произойти, и общий крик был так громок, что отзвуки его донеслись до Андрея, но не сразу. Прежде он увидел, как из воды на мгновение показалась острая голова акулы, зубы, как сабли, сверкнули в воздухе, и в то же мгновение акула ушла в воду, переворачиваясь на спину: сквозь взбаламученную воду Андрей увидел ее белое брюхо.
Беглец понял, что ему грозит опасность, и постарался плыть быстрее… но уже в следующую секунду он пошел вглубь, словно его потянула могучая рука. Вот тогда до Андрея долетел крик людей. А еще через несколько секунд на успокаивающейся поверхности воды расплылось кровавое пятно. Дикари пали ниц. Только три ведьмы стояли неподвижно.
Потом они подошли к Жану и стали по бокам. И Жан побрел вместе с ними к черной кибитке. Третья ведьма замыкала шествие.

* * *

Когда Андрей, никем не замеченный, достиг дна котловины, сумерки внизу уже сгустились и возле кибиток загорелись костры. Сюда не долетал ветер, и воздух хранил влажное тепло.
Самодельные подошвы разлетелись на полпути, и дальше Андрей ковылял босиком. Обоняние Андрея обострилось от голода. В дыме костров он угадывал аромат жареного мяса, в голосах, что доносились все ближе и четче, была невнятность жующих людей. Ему казалось, что все в становище едят, жрут, насыщаются.
Первым обитателем становища, с которым Андрей встретился, была худая облезлая собака, которая отбежала подальше от кибиток, чтобы спокойно обгрызть кость. В Андрее она почуяла соперника и угрожающе зарычала, придавив кость лапой.
Андрей остановился – спорить с собакой он не хотел. Собака ждала, что он сделает дальше. Потом схватила кость и побежала прочь.
Еще наверху Андрей придумал такой план: он огибает озеро и добирается до кибиток, где живут ведьмы, – там Жан. Вряд ли ведьм много. Значит, шансы отыскать и даже выручить Жана вполне реальны. А как только они будут вдвоем с Жаном, тот станет переводчиком и проводником. Тогда можно будет отыскать Белогурочку.
План был разумен, но по мере того как Андрей спускался по крутому склону в котловину, воображение все ярче рисовало ему картины бедствий, угрожающих Белогурочке. Разум отступал перед опасениями. Пускай она тысячу раз доказала, что она ловчее, смелее и даже живучее, чем Андрей, – для него она оставалась девушкой.
Приблизившись к становищу, Андрей подошел к крайней кибитке и остановился перед ее тонкой кожаной стенкой, прислушиваясь к голосам изнутри. Голоса переплетались, гудели, поднимались и гасли – в кибитке было несколько человек. Голоса Белогурочки Андрей не услышал. Перед кибиткой горел большой костер. У костра си дели несколько мужчин, они передавали друг другу деревянную чашу с каким-то напитком и лениво переговаривались. Из кибитки вышла женщина, вынесла вторую чашу и осталась сидеть рядом с мужчинами. Один из них сказал, видимо, что-то смешное – они долго хохотали. Сразу несколько комаров впились в шею и голые ноги Андрея. Пока ты идешь, они не трогают, но стоит остановиться – они слетаются со всех сторон.
Кто-то тронул Андрея за руку – он отскочил. Это был мальчишка лет пяти, совершенно голый. Ребенок тоже испугался. Сейчас поднимет вопль. Андрей быстро пошел в сторону, стараясь держаться в тени. Вслед несся отчаянный плач.
Андрей быстро миновал несколько кибиток, столкнулся с мужчиной, вышедшим за кибитку по нужде, тот выругался… Вокруг были кибитки, кибитки, кибитки, как в дурном сне, – и никакого выхода.
Андрей прошел рядом с костром и оказался на небольшой площадке, посреди которой стоял шест с лошадиным хвостом. Он понял, куда попал, – это была кибитка Октина Хаша. Перед ней сидел на корточках воин. Опершись о копье, он дремал.
Можно было пройти мимо, но Андрея одолело любопытство. Октин Хаш был главной опасностью. А к опасности всегда тянет.
Андрей обошел кибитку, чтобы не попасться на глаза часовому. Большие шкуры, которыми была покрыта кибитка, были положены с захлестом и кое-где скреплены острыми колышками. Андрей отыскал край шкуры и осторожно отогнул ее.
Андрей глядел в шатер вождя. Посреди него горел небольшой костер, и дым улетал в отверстие наверху. В дальнем конце было возвышение, покрытое шкурами, на котором сидели несколько человек. Возле него горели два факела, укрепленные на железных треножниках. Свет был неверным и тревожным. Потом он увидел Белогурочку. Среди прочих.
Сцена была мирной, домашней, и именно эта будничность потрясла Андрея. Он был готов к тому, что увидит Белогурочку связанной, что ее готовятся убить, а она старается разорвать узы, он был готов ринуться к ней на помощь. Всего этого не требовалось.
Посреди кибитки стояла большая бадья с темной жидкостью. Время от времени кто-нибудь поднимался и, зачерпнув оттуда своей чашкой, возвращался на место и пил. Андрей увидел, как поднимается Белогурочка и тоже зачерпывает из бадьи. Он мог даже окликнуть ее, но удержался. Зачем?
Октин Хаш сказал что-то Белогурочке, та ответила. Тучный кастрат захихикал. Им было весело.
Черт возьми, а я сидел голодный и ждал ее! Я бы успел тысячу раз спуститься и помочь Жану, а я ей поверил. Почему я решил, что она должна жить по тем же законам, что и я? Между нами тысячи лет и миллиарды километров. Ей было выгодно спасать меня. Теперь выгоднее пировать с Октином Хашем.
Андрей почувствовал, что к нему кто-то подходит. Он отскочил от кибитки – и вовремя. Это часовой, проснувшись, пошел вокруг кибитки. Андрей ринулся прочь. Часовой закричал вслед.
Андрей зигзагами бежал между темных кибиток, потом скатился вниз по откосу и забился в высокие заросли тростника. Только тогда вспомнил, что в озере живет чудовище – пресноводная акула. Мелькнула мысль: разве на Земле водились гигантские пресноводные акулы? Когда вернусь, надо будет проверить.
Среди кибиток продолжалась суетня, но к берегу никто не выбежал. Видно, ночью степняки боялись подходить к озеру. Андрей утешал себя тем, что акула не выберется на мелководье. Вода была теплой, тростники шевелились, сквозь них виднелась дорожка луны.
Когда все в становище успокоилось, Андрей пошел дальше. Через полчаса он уже обогнул озеро и оказался на площадке у святилища – пыльной и голой каменной плеши среди травяной долины. Луна висела низко над зубцами скал. Ноги онемели и уже не болели – Андрей провел ладонью от голени вниз, – щиколотки и ступни распухли и почти потеряли чувствительность. Так даже лучше.
Впереди тремя черными куполами поднимались кибитки ведьм – немые, настороженные и зловещие. На том берегу озера тускнеющими пятнышками алели костры, иногда доносился недалекий голос. Заплакал ребенок, залаяла собака…

* * *

Андрей подошел к средней кибитке, куда отвели Жана. Кибитка была плотно закрыта, и покров ее был скреплен куда надежнее, чем в становище. Если швы и были, то в темноте Андрей не смог их отыскать.
Он простоял минуты две, прижав ухо к обшивке, потом осторожно откинул полог. Темно. Черт возьми, хотя бы спичку…
– Жан! – шепотом позвал Андрей.
Никто не ответил. Чем дольше Андрей стоял, держа откинутый край полога, тем более он убеждался, что кибитка пуста. Ни вздоха, ни шороха, которым выдают себя даже глубоко спящие люди.
Андрей вошел в кибитку, опустил полог и замер, представив себе, как зажигается свет и пришпиливает его к стене. Но свет не зажегся. Андрей присел ни корточки и пощупал пол. Камень.
Андрей пошел вдоль стены, водя перед собой руками и волоча ноги. Ни одного предмета не встретилось ему. Обойдя кибитку, он затем пересек ее напрямик. В кибитке никто не жил. Она была лишь пустой оболочкой.
Надо было уходить, осмотреть другие кибитки, но Андрей был уже почти убежден, что они такие же фантомы, как и первая. И это открытие не давало ему уйти. Кибитка была для чего-то сделана. Она что-то скрывала.
И раз не могли ничего скрыть ее стены, следовало поглядеть, что под ней.
Следующие несколько минут Андрей ползал по полу, простукивая его костяшками пальцев. Тук-тук… звук другой. Внизу пустое пространство. Андрей так надеялся на это, что не поверил, когда услышал. Пустота простукивалась в круге диаметром около метра.
Андрей принялся водить кончиками пальцем по границе круга, отыскивая щель. Ведьмы живут под землей, но они выходят.
Если бы он, Андрей Брюс, хотел скрыть вход в свое подземелье, он бы сделал его так, чтобы не отличить от остального пола. Так сделали и ведьмы. Затем он бы придумал простое устройство, чтобы можно было люк открыть или закрыть. И замаскировал бы его так, чтобы простодушные степняки его не нашли.
Ключ где-то рядом с люком, чтобы при нужде можно было быстро уйти вниз.
Андрей начал водить рукой вокруг люка, ползая по расширяющимся кругам, пока не отыскал на полу небольшой плоский камень, округлый и почти незаметный. Андрей повозился с камнем минуты три, прежде чем тот послушно сдвинулся, обнаружив углубление. И как только Андрей нажал на это углубление, раздался шорох, плита поднялась вертикально, и снизу пробился слабый свет.
Андрей заглянул в люк – там была неглубокая шахта со скобами в стенке. Колодец был выдолблен в скальном массиве – умение вовремя исчезнуть весьма повышает авторитет волшебников.
Андрей наступил на скобу – спуск был прост. Скобы кончились. Андрей стоял в туннеле, слабо освещенном желтым светом факела, укрепленного в стене. Дуновение воздуха скользнуло по щеке. Андрей отшатнулся – черной маленькой тенью пролетела летучая мышь.
Никакого плана у Андрея не было. Он знал лишь одно – надо быть осторожным. И чем позже его заметят, тем больше шансов чего-нибудь достичь.
Он шел медленно, гладкий пол приятно холодил разбитые ступни. Впереди туннель пересекался другим.
И тут гулко застучали шаги. Андрей успел лишь прижаться спиной к стене.
Старуха прошла близко, она несла в руке какой-то металлический предмет – Андрей уловил лишь тусклый отблеск, не осознав формы. Из-под капюшона виднелся острый профиль – как у старой крысы. Нижняя часть лица была скошена и стремилась, как и лоб, к кончику носа, чуть повисшего от старости. Шаги старухи раздавались часто и дробно – будто у нее четыре ноги. Даже хотелось приглядеться – нет ли хвоста? Черное одеяние волочилось по земле – наружу лишь белые пальцы рук и лицо.
Было что-то зловещее в деловитости ведьмы. Она прошла по коридору, перпендикулярному туннелю, где стоял Андрей. Когда ее шаги затихли, Андрей добежал до слияния туннелей и осторожно выглянул. Он успел увидеть, как старуха остановилась у гладкой стены и провела по ней рукой. В стене обнаружилась черная дыра, в которой ведьма и скрылась.
Андрей стоял за поворотом туннеля, поглядывал на неровный и тусклый огонь факела, на черную дыру в стене и мысленно уговаривал старуху: ну выходи же, спать пора, чего ты ночью разгуливаешь?
Гробовая тишина пещеры стала невыносимой, Андрей уже сделал было шаг вперед, но тут в проходе показалась старуха. Она провела ладонью по стене, отверстие затворилось.
Старуха просеменила мимо. Сейчас остановится и скажет: «Здесь человечьим духом пахнет…» Что за чепуха лезет в голову! Три дня назад Андрей и не подозревал, что его жизнь будет зависеть от ведьмы.
Шаги затихли. Андрей просчитал до ста. Будем надеяться, что ведьмы отправились спать.
Тишина. Лишь в сложном ритме падают с потолка капли. Андрей вышел в большой туннель. Он был естественным, стены неровные, кое-где свисали сталактиты.
Андрей долго водил по стене ладонью, прежде чем нащупал нужную выпуклость. Натужно загудев, плита пошла в сторону. Андрей ступил в густую бархатную черноту помещения, плита сзади поехала, закрывая проход. Приключения ему смертельно надоели… И тут загорелся тусклый свет. Андрей стоял в обширном зале. Кровля его была укреплена каменными столбами, вытесанными умело и ровно. Зал был музейным, правда, со следами некоторого небрежения смотрителей – прямо перед Андреем с потолка натекла большая лужа, поодаль на полу валялись какие-то тряпки. Среди колонн угадывались шкафы и витрины.
Андрей прислушался. Только привычный стук капель.
Шкафы у стен были одинаковыми, сделанными из тусклого металла. В некоторых виднелись иллюминаторы. Андрей подошел к шкафу и заглянул внутрь – там было темно, можно было лишь предположить, что шкаф заполнен водой.
Центр зала заставлен витринами – они были столь многочисленны и стояли такими тесными рядами, что нетрудно заблудиться. Нет, это не музей, а запасник.
Протискиваясь между витринами, Андрей разглядывал экспонаты. Это были животные и растения, некоторые Андрей уже знал. В расположении предметов ощущалась определенная система – в отличие от поверхности планеты, где животные и растения разных геологических эпох были безнадежно перепутаны, в музейном зале они располагались в хронологической последовательности. В ближайших ко входу витринах лежали трилобиты, рыбы, водяные растения, громадные раковины и панцирные животные, примитивно громоздкие и неуклюжие, членистые бесконечные черви, морские звезды с размахом лучей в два метра… Лишь пройдя сто метров, Андрей попал в другую эпоху. Он увидел земноводных, кистеперых рыб, выползающих на сушу, примитивных ящеров. И чем дальше он шел, тем крупнее и разнообразнее становились ящеры. И наконец он увидел витрину, в которой стоял зверек, покрытый шерстью. Андрей не мог разглядывать музей подробно – число витрин и их разнообразие были невероятны, а размеры увеличивались до гигантских – в витрине умещался диплодок, а далее – сорокаметровая акула. Андрей отдавал хозяевам музея должное – они умели хранить экспонаты в таком первозданном виде, что сберегли все до жилки на листке, до пушинки, до перышка. Звери казались живыми.
Менее всего Андрей ожидал найти в обиталище ведьм такой музей, и это раздражало, потому что не укладывалось в концепцию. Некто всесильный, кто мог пронзить горы мечом, послал сюда экспедицию с целью собрать образцы флоры и фауны. Затем что-то приключилось – сбор экспонатов был прерван, они остались в подземном складе. А сами собиратели улетели. В покинутый музей пробрались ведьмы, которые сообразили, что музей как нельзя лучше подходит для их тайных мистерий. И обитают они здесь, как крысы в покинутом городе, не понимая смысла предметов, которые их окружают…
Размышляя, Андрей продолжал идти по залам. Им не было конца.
В четвертом зале Андрей увидел человекообразных. Сначала небольших сутулых обезьян, затем питекантропа. Витрины, где стояли эти существа, соседствовали с чучелами пещерного медведя, гигантского лося, саблезубого тигра.
Странно, думал Андрей, почему создатели музея решили расположить экспонаты по эволюционной лестнице? Их тоже смущала нелогичность этой планеты?
И тут Андрей увидел человека. Было мгновение – Андрею показалось, что человек жив и лишь поднялся в витрину, чтобы его испугать. Вернее всего, сработало убеждение, что в музее ставят чучела животных, но не чучела людей. Тем более это было не чучело, а самый настоящий первобытный человек, грудь и спина его густо поросли рыжей шерстью, длинные спутанные волосы, челюсть скошена и лоб покат – но это был человек, и он смотрел на Андрея остановившимися глазами. И лишь неподвижность взгляда, сначала испугавшая, заставляла поверить в то, что человек «заспиртован». У ног дикаря лежали кремневые скребки и костяные иглы.
Это сделали не люди, решил Андрей, переходя к следующей витрине, из которой на него в упор глядела девочка лет десяти. Возможно, их эволюция шла настолько иным путем, что они не ощущают разницы между заспиртованным человеком и заспиртованным ящером.
Людей в том зале оказалось немало – более сотни. Андрей медленно и с неохотой совершал путешествие между тесно составленными витринами – аквариумами для людей. Каждый из них был застигнут смертью в момент, когда ее не ожидал, – лица были спокойны.
Андрей, не в силах более идти по этой выставке, свернул налево, надеясь обогнуть витрины вдоль стены, но там он оказался у длинного стеклянного шкафа, поделенного на прозрачные секции, в которых рядами покоились сотни человеческих сердец, почек, мозгов…
Андрей пошел быстрее, стараясь не смотреть по сторонам, и наконец добрался до конца выставки – далее были лишь пустые, подготовленные для заполнения витрины.
Андрей вздохнул с облегчением и взглянул на последнюю витрину. На него смотрел Жан Жвирблис, худой, высокий, нескладный, обнаженный и глупо постриженный – поперек головы гребень черных волос. Глаза его были открыты – карие умные глаза смотрели сквозь Андрея, потому что никуда не смотрели…
Хозяева музея не улетали с этой планеты. Они продолжали пополнять его, то ли таясь глубоко в подземельях, то ли изображая из себя ведьм. Вот почему ведьмы требовали человеческих жертв – им нужны экспонаты.
И все путешествие потеряло смысл для Андрея. Несколько часов назад у него было на этой планете два друга – Жан и Белогурочка. Теперь не осталось ни одного.

* * *

Зачем-то Андрей старался разбить витрину и освободить Жана. Занятие оказалось бессмысленным: даже если бы Андрей витрину разбил, он ничем не смог бы помочь другу.
Смерть Жана была горем, положение его – в банке, напоказ – унизительным. Нагота Жана – нагота мало занимающегося спортом, очень цивилизованного человека – была нескромной.
Потом Андрей спохватился – нет ничего глупей, чем пустая трата времени. Кончится тем, что сам угодишь в банку. И он пошел прочь, не оглядываясь. Распухшие пятки глухо стучали по камню.
Он должен вырваться отсюда, уйти из этой проклятой котловины и вернуться к людям. Октин Хаш лишь жалкая марионетка в руках ведьм. Какие они, к черту, ведьмы! Это замаскированные, спрятанные под темными тогами, холодные и расчетливые вивисекторы, умы далекие, пришлые здесь… Если бы найти ответы на все вопросы. Галактика стала бы проста и благодушна. Ты достигаешь понимания на одном уровне, ты бьешься за него только затем, чтобы за следующим поворотом увидеть человека, стоящего на голове. Почему вы стоите на голове? – спрашиваешь ты невинно. Ведь у тебя дома люди не стоят на голове. Этот же человек, не меняя позы, выпускает в тебя смертельный луч, потому что ты оскорбил его своим вопросом. Это лишь модель непонимания – практика его, главного врага человечества, настолько сложна, что ни один компьютер в Галактике не даст ответа на вопросы, которые нельзя сформулировать.
За музеем, в котором стояла витрина с Жаном, начинался длинный широкий коридор. Вместо стен в нем тянулись металлические шкафы пятиметровой высоты. Освещен коридор был паршиво – редкие пятна света горели в потолке. Андрей поймал себя на том, что бежит трусцой, устало и мелко. Дыхание его, сбитое, порывистое, слишком громко летит по коридору. Он заставил себя идти медленнее, потом остановился, прислушиваясь. И тогда услышал шаги. Неуверенные, осторожные. Андрей вжался в стену шкафа, готовый метнуться обратно.
Из коридора вышла человеческая фигура. Человек был гол, судя по прическе, он принадлежал к стае Октина Хаша.
Напасть первым?
Человек увидел Андрея и пошел быстрее. Тогда Андрей побежал назад. Бежать было трудно – распухшие ноги скользили по каменному полу. К тому же Андрей не мог заставить себя испугаться. Им овладела апатия, рухнувшая на него, когда он увидел то, что осталось от Жана. Андрей обернулся. Голый дикарь бежал за ним. Андрей свернул обратно в зал музея – там можно скрыться среди витрин. Впереди поднялась витрина с телом Жана…
– Андрей! – услышал он. – Андрей, это же вы, я вас узнал!
Слова относились к нему, и произнести их было некому, кроме человека, что преследовал его.
Андрей остановился.
– Андрей, вы меня не узнаете? Это я, Жан!

* * *

Андрея охватил ужас. Один Жан, мертвый, стоял совсем близко. Второй, живой и запыхавшийся, подбегал сзади.
– Да вы что! – закричал на него Андрей.
От злобного тона Андрея Жан остановился.
– Я не понимаю, – сказал он. – Что-нибудь еще произошло? Я что-то не так сделал?
– Вопрос не о том, что вы сделали, – сказал Андрей, не двигаясь с места. – Вопрос в том, что с вами сделали?
– Пока ничего, – сказал Жан.
– А это кто? – Андрей показал на тело Жана в витрине.
Жан подошел ближе. Андрей сделал шаг назад.
– Ну и глупо я выгляжу, – сказал Жан. – У вас нет какой-нибудь тряпки прикрыть чресла? Очень неприлично, а понимаешь только со стороны. – Собственное раздвоение Жана не удивило.
– Да я не об этом! Это ваше тело?
– Это отличная голограмма, – сказал Жан. – Если бы я не знал, что я здесь, решил бы, что я – там.
– Понимаю. Но зачем им снимать с вас голограмму и выставлять здесь? Они же имеют вас во плоти.
– Я вам скажу, Андрей, это удивительное достижение. Когда они делали, я любовался. Вы думаете, это просто голограмма? Это кочан капусты – миллион голограмм по слоям моего тела, – оно все закодировано там, до последней клетки. Это совершенный памятник мне. Завтра утром меня отдадут колдуну, и его воины кинут меня акуле. Вы видели, какая тут в озере живет акула?
– Видел.
– Я погибну, а у них останется точная моя копия.
– Пойдемте отсюда, – сказал Андрей. – Поговорим там, снаружи. Они могут в любой момент хватиться.
Уже прошел двойной шок – от встречи с мертвым Жаном и от перехода к Жану живому. Надо было действовать.
– Они не хватятся, – сказал Жан. – Они спят.
Все же они пошли прочь из музейного зала – соседство с копией Жана было неприятно обоим.
– Кто эти ведьмы?
– Не знаю, – сказал Жан.
– Вы с ними не говорили?
– Говорил. И немало. Но с невнятными результатами.
Они вновь вышли в коридор.
– Есть другой путь наверх? Или надо возвращаться через этот проклятый музей?
– Меня через музей не проводили.
– Вы так и не сказали, зачем они это делают?
– Андрей, вы задаете слишком много вопросов, – улыбнулся Жан. – Я сам многого не знаю. Делают они это… потому что так положено. Это ответ, который я сам получил. Им дают жертву, то есть пленника, лишь на время, на одну ночь. Считается, что они готовят ее к смерти. Но эта жертва – не их, она принадлежит стае. Они ее должны вернуть. Таков обычай.
– Это ничего не объясняет.
– Они меня привели в свою лабораторию.
– У ведьм лаборатория?
– Когда они меня туда привели, у меня как камень с души свалился. Значит, я не у дикарей, которые не знают пощады. Значит, здесь есть цивилизованные существа. Я гляжу на эти грязные старческие рожи и говорю им: поймите, тут недоразумение. Я попал сюда по ошибке. Но они так и не поверили, что я не дикарь…
Жан замедлил шаги.
– Хотите посмотреть на лабораторию?
– Вы уверены, что они не спохватятся?
– Загляните.
Жан открыл дверь в стене. Он тоже понял, каким образом открываются здесь двери. Каменная плита утонула в полу.
– Осторожнее, не ушибите макушку. Здесь у них неполадки с энергией, – сказал Жан. – Я спрашивал, чем они питаются. Они поняли меня буквально – будто я спрашивал о бутербродах.
– И что же ответили? – с интересом спросил Андрей.
– Что им не надо питаться. Они выше этого. Они ведьмы.
– Логично, – сказал Андрей, ступая в большое сводчатое помещение, тесно уставленное приборами, назначения которых не угадаешь. – Они сами со всем этим управлялись?
– Вполне профессионально.
– Вы не сопротивлялись?
– Я на своем опыте понял, что ведьмы сильны, как медведи.
Андрей подошел к операционному столу, с него свисали пластиковые ремни. Он толкнул стол – тот поехал.
– Я сначала решил, что они меня разрежут. Очень испугался.
Они шли за столом, который катился в угол комнаты.
– Одна из ведьм уговаривала меня, что мне не будет больно, что мне не причинят вреда.
– Ты можешь уловить акцент, когда они здесь говорят? – Андрей незаметно для себя перешел на «ты».
– Я способен к языкам. Я их чувствую. Это был их язык. Но говорил лишь рот. Лицо в этом не участвовало. Это ненормально.
– И дальше?
– Дальше они начали меня исследовать. Они не только сняли с меня голограмму, они брали образцы крови, кожи, волос. Порой это было неприятно. Они были жутко деловиты.
– Между собой говорили?
– Нет. Но я, как успокоился, начал задавать вопросы. И они отвечали. Они сказали, что меня исследуют, чтобы оставить обо мне память. А самого меня отдадут акуле – так велит закон. Мне было бы понятнее, если бы они плясали вокруг меня, колдовали, шаманствовали. А они проводили физиологическое обследование. А потом я увидел, как в стеклянном цилиндре проявляется моя копия – сначала это был скелет, потом он стал обрастать сосудами, внутренностями. Зрелище интереснейшее. Когда появилась кожа, я думаю: кто это такой знакомый? А это я, собственной персоной.
– А как ты от них сбежал?
– Эти гуманисты заперли меня в пустой камере. Но я подсмотрел, как здесь открываются двери.
– Гуманисты?
– Разумеется. Они удобно устроились. Они никого не убивают. Они настоящие ученые, экспериментаторы, они собирают музей, никому не вредя. Они берут напрокат лишь тех, кому по законам степи положено погибнуть. Помнишь, как делала инквизиция? Преступник передается в руки светских властей…
– Я удивлялся, – сказал Андрей, – откуда у Октина Хаша столько железа?
Жан остановился у очередной двери.
– Ведьмы здесь. Я искал выход и наткнулся на них.
В небольшом помещении с несколькими погасшими экранами, над пультом, протянувшимся вдоль одной из стен, стояли неподвижно, темными привидениями, шесть ведьм. Шесть одинаковых черных фигур, закутанных в темные тоги. Они были одного роста, одного сложения, они стояли строго в ряд, как манекены. И это окончательно укрепило Андрея в его предположениях.
Жан остался у входа.
Лица ведьм были одинаковы. Глаза открыты и пусты. Андрей внимательно осмотрел первую из старух. Он приподнял холодную тяжелую руку.
– Осторожно, – испуганно шепнул Жан.
– Помолчи, Жан, – сказал Андрей. – Ты замечательно умеешь разбираться в языках, я умею собирать и разбирать часы.
– Часы?
– Чтобы посмотреть, где там сидит жучок. Если часы с обманом.
Говоря, Андрей отыскал тонкий шов на тоге ведьмы – черную «молнию». Тога распахнулась. Жан, должно быть, ожидал увидеть внутри старческое белое тело и собирался отвернуться. Но увидел панель. Пальцы Андрея работали быстро, но осторожно, он был похож на сапера, который обезвреживает мину, прислушиваясь, не начнет ли она отсчитывать секунды перед взрывом.
Щелкнуло. Панель откинулась. Андрей грубо рванул на себя какую-то планку. На пол, зазвенев тонко и жалко, посыпались микроскопические детальки.
– Вечного тебе покоя, бабушка, – сказал Андрей, переходя к следующей ведьме.

* * *

Когда они выбрались из черной кибитки, снаружи было светлее. Луна поднялась высоко, ее свет полосой разрезал гладкое озеро и высвечивал камешки, которыми была усеяна площадка между черными кибитками – площадь жертвоприношений. Андрей подобрал несколько камешков, они были обкатаны и полупрозрачны, – если посмотреть сквозь камешек на луну, он загорался туманно и загадочно.
Становище на том берегу спало. Лишь в одном месте алым пятном догорал костер. Под луной кибитки казались горстками земли, выкинутыми кротом на зеленую лужайку. Было так тихо, что, когда далеко на склоне заржала лошадь, показалось, что звук родился рядом.
– Здесь нет цикад, – сказал Андрей тихо.
– Красота какая, – сказал Жан. – Я и не предполагал, что буду снова любоваться звездами.
– К счастью, память избирательна.
– Ингрид очень любила ночь. Больше чем день. Странно?
Андрей не ответил. Он смотрел на вторую черную кибитку.
Потом сказал:
– Я загляну туда. Время еще есть.
– Вот этого мы и не знаем, – сказал Жан. Но пошел вслед за Андреем.
Андрей включил факел, который снял со стены в подземелье ведьм. Светильник был ловко сделан под факел – хозяева ведьм не хотели, чтобы попавший внутрь дикарь почуял неладное. На конце факела вспыхнуло пламя – неровное, мятущееся и похожее на настоящее.
Андрей откинул полог. Пересекая кибитку, тянулся невысокий длинный стол. На нем были разбросаны белые кости. Андрей подошел поближе.
– Осторожнее! – предупредил Жан.
Андрей чуть не наступил на череп. Человеческий череп. Кости на столе тоже были человеческими. В глубоком кресле сидел скелет. Остатки блестящей гладкой одежды свисали странной бахромой. Андрей понял, почему скелет не рассыпался и не упал с кресла – он был пришпилен к спинке тремя короткими копьями.
Неровное пламя факела заставляло скелет в кресле дергаться. Андрей обошел стол. На полу лежал еще один скелет, на кисти руки, перехваченной металлическим браслетом, поблескивал какой-то прибор. Одежда была разодрана в клочья. Андрей понял, что до трупов добрались грызуны или муравьи. Череп человека, лежавшего на полу, был раскроен топором.
Андрей прошел за стол и опустился на корточки, шаря рукой по полу. По аналогии с кибиткой ведьм здесь должен быть ход вниз.
– Кто они? – спросил Жан из темноты. Он не отходил от входа.
– Хозяева ведьм, – сказал Андрей.
– Кто их убил?
– Ты задаешь вопросы, на которые знаешь ответы.
– Степняки, – сказал Жан, – трепещут перед ведьмами. Они никогда бы не подняли на них руку.
– Удивительное убеждение. – Андрей нашел наконец нужный камень, и плита в полу сдвинулась. – Конрад верил в нечто подобное до последней секунды жизни. Степняки еще слишком первобытны, чтобы трепетать. Как только среди них родился сообразительный вождь, он смог сделать выводы. Выгодные для себя. Представь себе такую картину…
Голос Андрея стал звучать глуше. Жан увидел, как пламя факела спускалось к полу, освещая круг шахты, и затем скрылось в ней.
– Ты куда?
– Надо же поглядеть, что внутри.
– Слушай, Андрей, сюда прилетит экспедиция, они не спеша все обследуют. Здесь… неприятно.
Жан все же отошел от входа и остановился над шахтой.
– Ну вот, я так и думал, – сказал Андрей. Факел осветил скелет, лежавший на ее дне. Скелет был одет в зеленый свободный костюм – в подземелье не добрались хищники. – Он успел закрыть люк, и Октин Хаш остался ни с чем.
– Ты уверен, что это дела Октина Хаша?
– Да, – ответил Андрей. – На сто процентов.
Он говорил, закинув голову, и пламя факела искажало его черты.
– Все это был эксперимент. Когда наши прилетят, они обследуют подземелье и подтвердят. Это был великолепный, грандиозный эксперимент. Даже нам такой не по плечу. Они взяли планету, на которой жизнь делала лишь первые шаги. И начали гнать эволюцию скоростными темпами. Они создали для эволюции оптимальные условия, они подгоняли генетику, они втискивали миллионы лет в годы.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что это единственное объяснение тому, что рядом здесь живут динозавры и питекантропы. Я никак не мог сообразить, почему не вымерли динозавры? Почему птицы не вытеснили птеродактилей? А ответ оказался относительно прост: они не успели вымереть. Эволюция здесь шла под контролем генетиков и генных инженеров.
– Но все равно это должно занять много лет.
– Тысячи лет, несколько тысяч.
– Но зачем, зачем? Кому это нужно?
– Я тебе назову множество экспериментов, которые ставила и ставит земная наука и которые могут показаться бессмысленными профану. Когда-то эксперименты генетиков с мухой дрозофилой осмеивались как пустые… А знаешь, чем занимался мой дед, уважаемый профессор? Он со своими учениками изготавливал орудия каменного века и рубил деревья каменными топорами, путешествовал в долбленых лодках и пахал землю деревянным плугом. Он хотел воссоздать технологию каменного века. Эксперименты, на которые идет наука, тем грандиознее, чем больше возможности ученых. Я могу поклясться, что, когда биологи и палеонтологи на Земле узнают об этом эксперименте, они взвоют от зависти. Воспроизвести эволюцию на целой планете – это же грандиозно!
– Но эксперимент затянулся на множество поколений…
– Этого мы не знаем, – сказал Андрей. Он опустил голову, глядя на скелет, лежавший у его ног. Свет факела вырвал из темноты остатки седых волос, обрамлявших череп. – Мы не знаем, сколько лет они жили. Может быть, они достигли бессмертия? Может, они жили по тысяче лет? Что мы знаем, брат Жан?
– Даже если это так, они потерпели поражение, – сказал Жан.
– Ты прав. Они могли разрубить горный хребет, чтобы осушить долину или соорудить болото для диплодоков. Они добились главного – создания разумного человека. Им пришлось приспосабливаться к тому, что они сами создали. Они сделали ведьм, чтобы поторопить людей и воспользоваться их верой в высшие силы. Люди сами стали приводить к ним… – Андрей искал нужное слово.
– Экземпляры, – подсказал Жан.
– Они продолжали торопить эволюцию, полагая, что прогресс социальный можно ускорить так же, как генетический. Вместо того чтобы ждать тысячелетия, прежде чем люди сами додумаются до того, как плавить металлы, они стали выдавать им металлы. Причем в уже готовой форме – в форме оружия. Эксперимент дал результат.
– Он был бесчеловечным.
– Боюсь, что эта категория была ими упущена.
– На чем бы они остановились?
– Не представляю. Но их остановил Октин Хаш. Он отлично понял, откуда приходят наконечники стрел и кинжалы. Для того чтобы стать властелином степи, ему нужно было больше железных ножей, чем он получал. Очевидно, они отказались удовлетворить его ненасытные стремления, и он решил взять эволюцию в свои руки.
– И застал их врасплох.
– Они слишком хорошо знали эту планету, они были уверены, что все здесь – создание их разума. Включая Октина Хаша…
– Чудовище Франкенштейна сожрало своего создателя?
– Хуже другое: Октин Хаш набрался опыта общения с пришельцами с неба. Он вкусил их крови. И это погубило наших с тобой товарищей. Опасно быть богом…
– Опасно полагать себя богом, – поправил Андрея Жан.
– Я пройду по этому коридору.
– Только недалеко, – сказал Жан.
У стен стояли бесконечные стеллажи. На них – контейнеры.
Андрей открыл наугад один из них.
Он был наполнен наконечниками для стрел. Железными, хорошо заточенными наконечниками. Они лежали аккуратными рядами, каждый в пластиковом пакетике. Они были штампованы, но штамп тщательно имитировал неровность ручной ковки.
– Как ты думаешь, – донесся до него голос Жана, – почему не прилетели новые? Почему остались только роботы?
– Я не знаю, – откликнулся Андрей.
Стеллажи, стеллажи… орудия, которые предназначались для степняков. И орудия, которые им еще предстояло получить. Ящик со стременами… контейнер со стальными мечами… пакеты с семенным зерном, железные гарпуны, стальные иглы… Коридор уходил далеко вперед, и для того чтобы понять, где рубеж опеки, надо было потратить еще немало времени.
На несколько секунд Андрей задержался у широкой арки, что вела в еле освещенный зал, где длинными рядами стояли агрегаты, накрытые одинаковыми серебряными кожухами. Контроль над планетой требовал невероятной изобретательности и сказочных ресурсов… Но все это не спасло богов.
– Эй! – донесся далекий крик Жана.
– Иду! – Андрей выбрался из шахты.
– Что там? – спросил Жан, глядя на железный меч, который Андрей захватил с собой.
– Склады. Склады бус и других подарков для дикарей. Для общего образования.
Андрей пошел к выходу.
– Грустно, – сказал Жан, аккуратно опуская полог, словно боялся нарушить покой тех, кто там остался. – Какие усилия – и все впустую.
– Не совсем впустую. Все те люди существуют. – Андрей обернулся к спящему становищу.
– Кто такой Октин Хаш? Дикий мальчишка. Ему протянули конфетку, и он оттяпал руку дающую. Теперь ему придется надеяться лишь на себя.
Справа над горами небо начало светлеть. Прохладный ветерок зарябил темное озеро. В центре оно взбурлило, и волны разбежались, раскачивая тростник у дальнего берега. Акула проголодалась. Акула ждала жертвы.
– Не дождешься, – сказал ей Андрей, запахивая черную тогу, позаимствованную у выключенной ведьмы.
Жан не понял и спросил:
– Ты кому грозишь?
– Не знаю, – сказал Андрей рассеянно.
– Лучше бежать туда, через горы, – сказал Жан.
– И куда же мы побежим?
– Сначала надо уйти как можно дальше, – сказал Жан. – Потом мы найдем способ связаться с нашими.
– И далеко мы уйдем с тобой по степи пешком? В лучшем случае нас догонят через несколько часов, в худшем – нами позавтракает первый же тираннозавр.
– Так что же, сдаваться Октину Хашу?
– Это вариант, – серьезно сказал Андрей.
– Мы выберемся отсюда, потом разожжем большой костер, – сказал Жан. – И нас увидят сверху.
– При нескольких условиях, – возразил Андрей. – Во-первых, надо быть уверенными, что наши все еще наблюдают за планетой. А большого смысла я в этом не вижу.
– Но ведь они должны нас отыскать!
– Судя по их информации – нас нет. Мы погибли на станции. Но даже если корабль все еще на орбите, как ты зажжешь костер? Трением? Или ты спрятал в ухе зажигалку?
– Это не означает, что мы должны сдаваться!
– Я тебя к этому не призываю. И если бы я любил сдаваться, то не стал бы тебя искать.
– Но ведь ты сюда добрался! Сам!
– Не сам. Я бы и часа не выжил в степи, если бы не Белогурочка.
– Белогурочка?
И когда это имя было произнесено рядом, другим человеком – вернулась и Белогурочка. Ее только что не было – она была изгнана из памяти. Белогурочка, которая спит, доверчиво спрятав голову у него на груди, Белогурочка с бешеными от злости глазами, несущаяся за воином Октина Хаша, Белогурочка, плачущая в лесу…
– Она меня выручила из плена, – сказал Андрей. – Иначе как бы я смог оказаться здесь?
– Правильно. Я думал все время: куда тебя спрятали? Ведь ты должен был оказаться в святилище раньше меня… Ее послал отец?
– Как-нибудь расскажу.
Они шли вдоль озера. Было видно, как просыпается становище. Раздался плач ребенка, откинулся полог одной из кибиток, и женщина спустилась к тростнику за водой. Громкий голос доносился от табуна, что пасся на склоне.
– Странно, – сказал Жан. – А почему она оказалась в становище?
– Ты ее видел?
– Да, еще вчера. Она была в становище, разве ты не знаешь?
– Знаю. Она хотела выручить своего брата, но опоздала.
Андрей не хотел говорить Жану, что видел Белогурочку в кибитке Октина Хаша. Как будто говорить об этом было стыдно.
– Конечно, – сказал Жан. – Ее схватили раньше, чем она до него добралась. Октин Хаш знал, что она придет.
Андрей кивнул – разумеется, ведь воины искали их у пещеры.
– И он сделал просто. – Жан рассказывал обыкновенно, с сочувствием к Белогурочке, но не более. – Он загнал в кибитку, где сидел и я, рабынь из ее стаи. Он знал, что она будет их искать. А за кибиткой спрятал воинов. Так просто… Она только вошла – ее и схватили.
– Постой! – Андрей остановился. – Но я видел ее в кибитке Октина Хаша! Ночью. Она была свободна. Она с ним разговаривала.
– Она же дочь вождя, – сказал Жан.
И Андрей вдруг уловил в его голосе интонацию Белогурочки, как будто сейчас Жан скажет: «Какой ты глупый! Это же само собой разумеется!» Ничего для Андрея не разумелось.
– А что будет?
– Он возьмет ее себе в жены.
Андрей хотел возразить. Но не было правильных слов. И пока он их искал, на том берегу озера раздался тонкий крик. Андрей взглянул туда. В тростниках стояла женщина, которая показывала в их сторону и что-то кричала.
– Что случилось? – Андрей остановился.
– Она кричит, что видит ведьм, – сказал Жан.
– Ну конечно же!
Они оба были облачены в черные тоги, снятые с роботов. Андрей опустил на глаза капюшон.
– Может, попробуем подняться здесь? – Жан показал на крутой склон, который начинался за кибитками ведьм.
– Нет, – сказал Андрей. – Мы пойдем с тобой к Октину Хашу.

* * *

В кибитке Октина Хаша горел свет. Он пробивался теплыми в рассветной синеве лучами сквозь швы шкур, которыми она была покрыта. Часовой сладко спал, свернувшись калачиком у входа.
Андрей заглянул в щель. Внутри кибитки было два человека. Октин Хаш сидел на шкурах, скрестив ноги, держа в руке чашу и отхлебывая из нее. Толстый колдун развалился на полу вялой грудой жира, казалось, что он тает, растекается. Между ними на железном треножнике горел факел. Андрей боялся увидеть Октина Хаша с Белогурочкой. Вдвоем. Он не хотел в этом сознаться даже самому себе.
Белогурочки не было.
Андрей кивнул Жану, чтобы тот следовал за ним, и откинул полог уверенным движением хозяина. Октин Хаш рванул голову вверх – взгляд на звук шагов, на резкий шорох полога. Две ведьмы – в черных до полу тогах, капюшоны на глаза, высокие и худые – вышли на середину кибитки, как призраки мести.
Андрей был убежден, что Октин Хаш испугается. Он не может не испугаться. На этом и строился весь расчет.
Октин Хаш поднял голову. Тонкие губы были растянуты в улыбке. Толстый колдун хихикал, словно кашлял. Черные ведьмы остановились у входа.
– Мы недовольны тобой, Октин Хаш, – сказала одна из них.
Октин Хаш смотрел на босые, израненные ноги ведьм. Колдун задыхался от смеха.
– Ведьмы никогда не приходят сюда, – сказал Октин Хаш. – Мы ходим к ним. Но если кто-то надел на себя черную одежду ведьм, он будет нашим гостем.
– Что он говорит? – спросил Андрей.
– Он догадался, что мы не ведьмы.
– Мы смотрели, как вы шли вокруг озера, – сообщил Октин Хаш. – Вы убили ведьм? Мне не жалко. Ведьмы давно уже нам ничего не дают. Вы правильно сделали, что убили ведьм. Садитесь. Будем вместе пить и говорить.
Он засмеялся удовлетворенно – приятно быть умнее противника, а Октин Хаш опять был умнее пришельцев. Он заговорил.
Андрей откинул капюшон, Жан переводил:
– Когда поймали Белогурочку, он сразу понял, что ты близко. Ты настоящий вождь, а вождь не сидит в кустах. Он думал, что ты нападешь на него. Но ты пошел к ведьмам. И это правильно – что жизнь женщины, когда есть мужчина из своей стаи?
Андрей не знал, издевается Октин Хаш или говорит серьезно. Обвиняет ли его в предательстве или отдает должное его мудрости.
– Мы смотрели, – слышал Андрей ровный голос Жана, – мы знали, что вождь небесной стаи пошел к ведьмам, чтобы освободить Жана, который говорит на нашем языке. И мы ждали, вернешься ли ты или ведьмы тебя убьют.
– Ведьм больше нет, – сказал Андрей.
– Их слуги, старые люди, давали нам оружие, – сказал Октин Хаш. – Они давали нам много наконечников для стрел и копий, они давали нам ножи. – Октин Хаш загибал пальцы, как капиталист, перечисляющий свои заводы. – Они давали нам хорошие листы железа, они учили нас стрелять из лука. Но они давали мало. А нам надо было готовиться к большой войне. Мы пошли, чтобы взять все.
Октин Хаш обернулся к Андрею и замолчал, почесывая переносицу. Потом заговорил.
– Я могу позвать моих воинов, – сказал он, – вас принесут в жертву великой рыбе озера…
– Пускай он скажет, чего хочет, – перебил Жана Андрей.
– Йаххх, – заворковал Октин Хаш, довольный поворотом разговора. Он вскочил со шкур и принялся, наклонив голову, как петух, ходить вдоль стены. – Я не хотел никого убивать. Я не хотел убивать твоих людей. Но мне нужно оружие. Я наказал стаю старых людей, я думал, что ведьмы дадут оружие, но они не давали. Я наказал твою стаю и взял железо. Но мне мало! Я отпущу вас, чтобы вы приносили мне железо. Много железа. Я дам вам место для охоты и буду защищать вас. Я не хотел тебя убивать и Жана не хотел убивать! Я бы не кинул вас рыбе! – Октин Хаш хихикнул. – Я бы попугал вас. А потом сказал бы: идите к себе и принесите много железа великому вождю Октину Хашу.
Колдун мелко кивал, подтверждая мудрость Октина Хаша.
– Скажи ему, – произнес Андрей, – что мы подумаем.
– Хватит с него оружия. Он же бандит, – сказал Жан.
– Мудрость твоя заставляет преклоняться перед тобой, – сказал Андрей. – Ты хочешь, чтобы акула тобой позавтракала? Я не хочу. У нас полная свобода выбора.
– Я понимаю, – сказал Жан. – Но все равно противно.
– Тогда переведи, что мы подумаем. Если он сделает нам дурное, он ничего не получит.
Октин Хаш не скрывал торжества.
– Ты мой друг, – сказал он Андрею. – Мы будем скакать рядом по степи.
– Он даст нам коней и Белогурочку, – сказал Андрей.
Октин Хаш удовлетворенно захлопал ладонями по бедрам.
– Он говорит, что сам будет приказывать нам, сколько дать железа. И мы дадим ему луки, которые стреляют огнем.
– Обещай ему атомную бомбу, – сказал Андрей. – А что он говорит о Белогурочке?
– Он говорит, чтобы ты сам ее искал. Она ему не нужна.
– Где она? – почти закричал Андрей.
– Катурадж, – развел руками Октин Хаш.
Андрей помнил это слово.
– Они ее убили?
Заговорил колдун. Жан выслушал его, и Андрей с ужасом ждал, что Жан сейчас скажет: ее убили. Он даже поднял руку, словно хотел заставить его замолчать.
– Белогурочки здесь нет, – сказал Жан. – Она убежала. Она дикая, как зверь. Она им не нужна. По-моему, они не врут.
Октин Хаш хлопнул в ладоши. Вошел часовой. Вождь отдал приказание.
Андрей чувствовал великую, бездонную пустоту.
– Он говорит, чтобы мы не спешили. У него есть суп. Он хочет накормить нас. Он знает, что мы голодные.
– Если хочешь, поешь, – вдруг ожил Андрей, – а мне надо сделать еще одно дело.
И он, не оборачиваясь, вышел из шатра.
– Ты думаешь, они не отравят суп? – спросил вслед Жан. – Жрать хочется смертельно.
– Не отравят. Ему нужно железо. Он очень горд собой. Победители не травят побежденных. Они просто пляшут на их костях.
Снаружи уже накатился рассвет. Он был голубой, туманный, зыбкий. Пахло дымом.
– Ты далеко? – Жан выглянул из кибитки.
– Когда поешь, жди меня с конями к востоку от становища.
– Где здесь восток?
– Восток везде там, где встает солнце, – сказал Андрей.

* * *

Андрей быстро прошел мимо крайних кибиток. Там начинался подъем на обрыв. Кусты были мокрыми от росы. Андрей как-то забыл за всеми событиями о странностях этой планеты, и, когда на него спикировал небольшой птерозавр, он от неожиданности упал. Птерозавр клацнул пастью над самым ухом Андрея и сразу взмыл кверху.
С половины склона Андрей обернулся. Озеро затянулось туманом. Черные кибитки поднимались над ним, как затылки погрузившихся в воду купальщиков. Слышно было, как топочут в загоне лошади. Какого черта я не сказал Жану, чтобы он захватил для меня супа. Полцарства за глоток горячего супа!
Андрей подобрал полы черной тоги и начал карабкаться по крутому склону. Затея его пуста, но отказаться от нее нельзя. Он вышел на плато в стороне от того места, где провел вчерашний день. Но сразу увидел дерево с обломанной вершиной. Белогурочка сидела под ним, сжавшись в комочек. Ей было холодно. Видно, она дремала и услышала приближение Андрея, когда он был уже в нескольких шагах. Она широко раскинула длинные смуглые руки и побежала к нему.
– Ты убил черную ведьму! – Голос ее звенел, дрожал от возбуждения и сладкого ужаса. – А я думала, что они тебя убили!
Она с разбегу прыгнула в открытые объятия Андрея, обхватила его руками и ногами, как обезьяна. Она была горячей и мокрой от росы.
Она повторяла как во сне:
– Я все равно тебя ждала. Я убежала от них и ждала. Я бы тебя до конца ждала. Пока не умру. Ты веришь?
– Верю, Белогурочка, – отвечал Андрей. – Поэтому я и пришел сюда. Октин Хаш сказал, что ты убежала. И я сразу пошел сюда.
– Ты зачем говорил с Октином Хашем? Ему нельзя верить.
– Я знаю. Он нас не тронет. Он даже дал нам лошадей.
– Хээх! – воскликнула Белогурочка. – Ему нужно железо? Он убил старых людей, он убил твоих людей, он убил моих братьев – а железа не хватает. Я правильно говорю?
Белогурочка соскользнула на землю и стояла, тесно прижавшись к Андрею, как замерзший странник прижимается к печке. Голова ее была запрокинута, и в глазах отражалось голубое утреннее небо.
– Жан с лошадьми ждет нас у загона.
– Тогда пошли скорее, потому что Октин Хаш может передумать. Он решит: лучше пускай они сидят у меня, а я буду менять их на железо… Ты согласился давать им железо?
– Я согласился бы на что угодно, чтобы нам уйти отсюда.
– Правильно, – обрадовалась Белогурочка. – Ты будешь давать железо моей стае, и мы перебьем всех воинов Октина Хаша!
Они начали спускаться вниз по осыпи и по мокрой траве. Потом Белогурочка остановилась, велела Андрею подождать, стрелой взлетела обратно, вернулась с кожаной сумкой, оттуда достала кусок вяленого мяса.
– Я утащила у них, – сказала она. – Я думала, если Андрей живой, значит, он голодный.
– Светлая мысль, – согласился Андрей, вгрызаясь в жилистое мясо. Он никогда в жизни не ел такого вкусного мяса. Белогурочка спускалась рядом и радовалась тому, что оказалась предусмотрительной.
– Ты ешь, – повторяла она. – Тебе надо есть, ты большой мужчина. А я уже поела, пока тебя ждала. Я думала, если ты мертвый, то я потом доем, а если ты живой, то обязательно голодный. А как ты убил ведьму? Это очень страшно? Ты был у них в кибитке?
– Угу.
– А другие ведьмы? Они будут мстить?
– Нет, мы с Жаном всех ведьм убили.
– Мой мужчина – самый сильный в степи, – сообщила Белогурочка.
Туман рассеялся, и они издали увидели, что Жан ждет у загона, рядом с ним три лошади. Несколько пастухов стоят поодаль, робко поглядывая на черную тогу ведьмы, в которую облачен Жан.
Их никто не преследовал, лишь у выхода из котловины их догнал всадник от Октина Хаша и дал им копья – Октин Хаш хотел, чтобы они добрались до цели невредимыми.

* * *

Они выбрались из котловины той дорогой, какой пришел Октин Хаш. Тропа была широкой, пыль прибита росой. Жан все время оглядывался – ему казалось, что вот-вот сзади раздастся топот погони. Белогурочка переливалась ртутью, ей досталась бодрая кобылка – этот кентавр никак не мог успокоиться, он исчезал в высокой траве, чтобы вылететь оттуда с воинственным воплем. И вот уже Белогурочка несется на Андрея, рот раскрыт в крике, смуглая рука с копьем занесена для удара, глаза сверкают, так что больно смотреть.
– Спасайся! – кричит Белогурочка. – Я чудовище из глубин земли, я разрежу тебя в клочья своими зубищами!
Солнце грело доверчиво и мягко.
– Господи, – сказал Жан, когда Белогурочка снова умчалась вперед, – разве так бывает? Я должен сейчас скорбеть о моих товарищах, беспокоиться о том, удастся ли нам вернуться обратно к людям. А я просто счастлив.
– Хэ! Глядите! – крикнула Белогурочка.
На берегу небольшого озерка, еще не высохшего от летней жары, в грязи, перемешанной копытами и лапами животных, приходящих сюда на водопой, неуклюже топтался десятиметровый трицератопс – бронированное сооружение, придуманное больным гением Босха. Треть громоздкого тела занимала голова, лобовой панцирь которого уходил веером назад, ложась на широкую спину, расширяясь и заканчиваясь метровыми костяными пальцами. Короткий хвост не доставал до земли – природа воплотила в ящере идеал обороны.
Вокруг чудовища вились, подпрыгивая, мешая друг другу, ящеры, похожие на страусов, – громадные задние лапы, длинный, вытянутый назад, напряженный от охотничьей страсти хвост, змеиные головы, усеянные рядами треугольных зубов, передние лапы – ручки – невелики, но увенчаны острыми ножами когтей. Подскакивая к трицератопсу, они высоко взлетали и вонзали в панцирные бока ящера полуметровые кинжалы когтей. Когти скользили по панцирю, трицератопс лениво поворачивал маленькую голову, всем своим видом давая понять: «Ну что еще за несчастье, я пришел напиться, никому не мешал, а эти злобные твари меня беспокоят».
Андрей поймал себя на том, что смотрит на это действо с заинтересованностью зрителя.
– Им его не одолеть, – сказал Жан, который тоже придержал коня. – Жадность их погубит.
– Зря они нападать не будут, – сказал Андрей. – Это не люди, чтобы тратить время впустую.
Белогурочка подскакала к ним.
– Сейчас он устанет, – сказала она. – И они его повалят. Это очень интересно. Я думала, что его больше нет, всех съели. Один великий воин сделал себе щит из его шеи. Два человека не могли поднять этот щит. Очень красиво.
Высокая трава скрыла озерко, и ветер унес шум сражения.
– Тебя не удивляет, как она свободно говорит? – спросил Жан.
– Я потрясен.
– Это мой метод, – сказал Жан. – Ну и, конечно, ее способности.
– Я очень умная, – сказала Белогурочка. – Я дочь великого вождя и жена великого вождя.
– Кто же твой муж? – спросил Жан.
– Мой муж – Андрей, – сказала Белогурочка, подъезжая к Андрею и кладя руку на его колено.
– Это новость, – сказал Жан. – Почему же вы раньше мне не сказали?
– А как же тебе скажешь, – удивилась Белогурочка, – если ты сидишь в плену у ведьм?
– Это в самом деле так? – спросил Жан смущенно, словно о чем-то слишком уж деликатном.
– А я откуда знаю? – вдруг озлился Андрей. – Ты думаешь, меня на этой планете кто-нибудь о чем-нибудь спрашивает? Сначала меня объявили женихом и даже спасли из плена, затем мне было сказано, что все это чистой воды дипломатия, а на самом деле превыше всего интересы стаи. Затем Белогурочка чуть не вышла замуж за Октина Хаша…
Белогурочка зло, с оттяжкой, хлестнула его кожаной нагайкой по плечу. Конь рванул в сторону. Андрей еле удержался на нем.
– Ты что? – крикнул он. – Что я сказал?
– Ты ничего не сказал. – Белогурочка ударила коня пятками в бока и поскакала вперед.
– Дикие нравы, – сказал Андрей, почесывая плечо, на котором вздулась полоса ожога.
– Не возбуждай в девушках тщетных надежд, господин кавалер, – сказал Жан. – Очередное столкновение цивилизации и дикости закончилось в пользу дикости.
– Я мечтаю о той светлой минуте, – искренне сказал Андрей, – когда ступлю на палубу самого обыкновенного космического корабля и забуду о дикарях и их покровителях.
– А я, пожалуй, останусь здесь, – сказал Жан. – Если станцию не закроют, я останусь. Удивительная ситуация, уникальная.
Трава стояла редкая, с проплешинами, под ногами бегали небольшие ящерицы вроде варанов, но очень кургузые. Они шустро увертывались из-под копыт.
Кони шарахались и ржали, Белогурочка ускакала далеко вперед, конь вынес ее на пологий холм, где она и остановилась.
По небу прошла белая полоса. Черная точка мелькнула и пронеслась в сторону святилища.
– Андрей! – закричал Жан. – Это наши!
– Все-таки они не улетели, – сказал Андрей.

* * *

Планетарный катер опустился рядом с ними примерно через час после того, как они увидели его в первый раз.
Штурман сказал Андрею, что Ингрид пришла в сознание ночью, и тогда капитан «Граната» узнал, что виновниками нападения на станцию были люди Октина Хаша. Поэтому катер сразу был отправлен к святилищу ведьм.
Они были готовы к поискам, к сложным переговорам с дикарями, но все оказалось просто. Октин Хаш сам вышел к опустившемуся катеру. Он вынес с собой часы Андрея – он был спокоен и не боялся мести людей. Он знаками показал, что Андрей и Жан уехали. Штурман связался с кораблем, и оттуда с помощью «глаза» прочесали степь. В тридцати километрах от становища обнаружили троих всадников…
Катер стоял на берегу реки. Река была еще широка, хотя приливная волна давно уже прошла по ней.
Андрей поговорил с капитаном и вкратце объяснил ему, что произошло за последние два дня. Разговаривая с кораблем, Андрей пил кофе и ел бутерброды, не замечая, что ест. А потом, когда связь кончилась, он спохватился, что Белогурочка голодная, а он совсем о ней забыл. Стало неловко. Вокруг Жана хлопотал врач – Жан с удовольствием отдался в его руки, он как-то сразу осел, обмяк, его знобило.
Андрей, держа в руке большой бутерброд с сыром, вылез из планетарного катера. Он сразу увидел Белогурочку. Она повела коней к реке поить. Кони стояли по колено в воде, а Белогурочка сидела на берегу и глядела перед собой.
Андрей подошел к ней. Белогурочка не обернулась.
– Поешь, – сказал Андрей. – Это вкусно.
Не оборачиваясь, Белогурочка подняла руку ладонью кверху. Андрей положил бутерброд на ладонь. Белогурочка принялась жевать. Потом положила бутерброд рядом с собой на траву. По реке, выставив змеиную голову на длинной шее, быстро проплыл плезиозавр.
– Не понравилось? – спросил Андрей. Он подумал, с каким удовольствием он сейчас примет на борту ванну. А затем в мягкую чистую постель – и спать целые сутки!
– Ты улетаешь? – спросила Белогурочка.
– Конечно, – сказал Андрей. – Меня ждут.
– А я остаюсь?
Андрей кивнул, хоть она и не могла увидеть этого ответа.
Стало жарко. Между лопатками Белогурочки блестел пот.
– Тогда улетай, – сказала Белогурочка. – Зачем стоишь?
– Я думаю, – сказал Андрей.
– Брюс! – закричали от катера. – Мы поднимаемся?
– Давай мы довезем тебя до твоего становища, – сказал Андрей слишком бодрым голосом. – Пускай они удивятся.
– Кто там удивится? – сказала Белогурочка. – Воинов нет, а про меня думают, что я уже убита.
– Тебе лучше лететь с нами, чем ехать одной по степи.
– А как же лошади? – спросила Белогурочка.
– При чем тут лошади? Они чужие.
– Я всегда говорила, что ты глупый! – Белогурочка вскочила и обернулась к Андрею. – Как я могу бросить в степи трех коней? Ты знаешь, что у нас в стае совсем не осталось коней? Ты знаешь, что конь дороже, чем ребенок или даже женщина? Ты ничего не знаешь, а ходишь по нашей степи и обещаешь.
– Что я обещал?
– Ты обещал нам оружие, много оружия, ты обещал нам лук, который стреляет огнем. Ты обещал нам железный дом, на который не сможет забраться Октин Хаш, ты обещал нам много железных воинов…
– Белогурочка, что ты несешь! Это же неправда.
– Это правда, потому что без этой правды Октин Хаш возьмет в рабство всю нашу стаю. И ты это знаешь. И хочешь отнять у нас последних коней! Ты ничего нам не даешь, а все хочешь отнять. Ты очень плохой человек, и лучше бы тебя съели ведьмы!
Андрей вздохнул, пережидая вспышку гнева. Белогурочка замолчала. Она посмотрела на Андрея в упор, и глаза ее были злыми.
– И что ты будешь делать? – спросил Андрей.
– Я подожду, пока спадет вода, и поеду домой. Но с конями. Все будут рады, что есть кони.
– А когда спадет вода?
– Когда солнце будет вон там, – она показала довольно низко над горизонтом.
– Хорошо, – сказал Андрей.
Он вернулся к катеру. Штурман ждал его у люка.
– Ну что, попрощались? Это ваша проводница? Неплохо сложена, правда?
– Отлично сложена, – сказал Андрей, входя в катер. Он оглянулся. Белогурочка стояла на берегу и смотрела ему вслед.
Андрей включил микрофон и сказал капитану «Граната»:
– Слушай, Федор, я останусь здесь еще на пять часов. Вы заберете меня от нашей прежней станции.
– А что случилось?
– Я не хочу оставлять девушку, которая была с нами.
– Так пускай ее подбросят на катере.
– У нее три коня. Это большая ценность в степи. Надо подождать, пока спадет вода в реке.
– Может, дать вам кого-нибудь еще?
– Зачем? Мы же будем под наблюдением «глаза». Надеюсь, что вы больше нас не потеряете.
– Это рискованно, – сказал капитан.
– Это не более рискованно, чем было вчера и сегодня ночью, когда вы не знали, где я нахожусь и жив ли. Люди Октина Хаша меня не тронут. А от зверей мы как-нибудь убежим.
– Это необходимо? – В голосе капитана было сомнение.
– Да, – сказал Андрей. – До связи.
Жан слышал этот разговор.
– Может, я тоже останусь с вами? – сказал он. Он лежал на откинутом пассажирском кресле, доктор массировал ему живот. Жан с наслаждением страдал.
– Не надо, ты же знаешь – тут недалеко.
– Ты прав, – с готовностью согласился Жан. – Недалеко.
Андрей не стал переодеваться. Так и вышел из катера в черной тоге ведьмы. Правда, перетянул тогу серебряным ремнем с бластером на боку, с аптечкой и передатчиком. Теперь Андрей был сильнее любого обитателя планеты… Хотя, впрочем, это не спасло Конрада.
Андрей отошел от катера и поднял руку, прощаясь.
Катер беззвучно и плавно взмыл к редким облакам. Сразу стало слышно, как стрекочут кузнечики и поют в траве птицы. Кони вышли на сушу и паслись недалеко от берега. Андрей спустился к Белогурочке.
– Все улетели, а ты остался, – сказала Белогурочка равнодушно.
– Я провожу тебя, – сказал Андрей. – Вдвоем лучше.
Он протянул ей большое яблоко.
Степь вновь была бесконечно первобытной и пустой – даже они, сами дикари, были чужими в ней.
– Сладкое яблоко, – сказала Белогурочка.
Андрей снял тогу, постелил на траву и лег. Почему я не взял у кого-нибудь башмаки? – подумал Андрей. Бластер за поясом, передатчик на запястье, а сам босой.
– Я бы и без тебя отвела коней, – сказала Белогурочка.
– Катер прилетит за мной к становищу, – сказал Андрей.
– Может, тебе места не хватило в той машине?
– Может быть.
– А я думала, что ты боишься за меня.
– На провокационные вопросы не отвечаем, – сказал Андрей.
– Я тебя не поняла. Говори со мной понятно.
– Ты хочешь учиться?
– Я уже все знаю, – сказала Белогурочка.
– Когда сюда прилетит следующая экспедиция, тебя могут послать в Галактический центр.
– Слишком много незнакомых слов. Они мне не нужны.
Она поднялась, закрыв собой солнце. Черный силуэт очертила золотая кайма света. Было жарко, и вода журчала, мирно перекатывая мелкие камешки.
Белогурочка зашла в воду по пояс. Присела, серебряные брызги поднялись веером. Она провела ладошкой по воде, и фонтан водяных искр долетел до Андрея.
Андрей приподнялся на локте.
– Белогурочка, – спросил он, – ты умеешь плавать?
– Нет! – крикнула Белогурочка. – В воде бывают злые рыбы.
Глаза слипались. Засыпая, Андрей подумал, что он бесчувственный чурбан. Он скоро расстанется с этой девушкой и, наверное, навсегда, словно лишь мельком взглянул на нее в толпе. Он не должен спать, он должен беречь каждое мгновение…
Когда Андрей проснулся, солнце уже сошло с зенита. Жара стала томной и неподвижной. Он был весь мокрый от пота. Кожа горела.
Белогурочка сидела на корточках в нескольких шагах и смотрела на него.
– Ты не спала? – лениво спросил Андрей.
– Нет, – сказала Белогурочка.
Андрей поднялся – все тело ломило и ноги не держали. Андрей доковылял до воды, вода была приятно зябкой, мальки бросились во все стороны. Тень водяной змеи скользнула в глубину.
Андрей не решился плыть по реке. Не хватало еще нарваться на какую-нибудь ядовитую гадину. Он вошел по колени, наклонился и умыл горячее щетинистое лицо.
– Можно идти дальше? – спросил он.
– Можно, – сказала Белогурочка.
Они нашли лошадей, переехали через реку, миновали рощу, где Белогурочка освободила Андрея.
– Если ты возьмешь меня, – сказала Белогурочка, – я буду очень послушная. Я буду варить тебе мясо и охотиться.
– Где охотиться? – не понял Андрей.
– У тебя дома.
– Ценная мысль, – сказал Андрей и улыбнулся, представив себе эту дикую девочку с луком в руке на перекрестке центральных магистралей Космограда.
– Не смейся, – сказала Белогурочка строго.
– Я сам могу охотиться, – сказал Андрей. – У себя дома я знаю, как охотиться. Это только в степи я не все знаю.
– А если ты останешься, ты будешь здесь охотиться.
Андрей не ответил. Они ехали по степной тропе. Пыль поднималась из-под копыт.
– Если ты не хочешь жить со мной, – сказала Белогурочка, – ты можешь жить с моей сестрой. Она тоже красивая. Она будет рада.
– Ты хочешь этого?
– Я хочу, чтобы ты остался.
– А что ты сделаешь, если я соглашусь?
– Я буду рада, – сказала Белогурочка. – А потом я убью мою сестру.
Она была беспредельно откровенна.
– Белогурочка, я не могу остаться здесь – у меня есть мое дело, моя стая, моя охота. Я не могу взять тебя с собой. Там все слишком чужое. Давай больше не говорить об этом.

* * *

Они миновали руины сгоревшей станции. В руинах возились ребятишки из стаи Белогурочки. Ребятишки узнали Белогурочку и побежали вперед, к становищу.
Становище было там же, в заросшей кустами лощине.
Белогурочка оказалась в кольце женщин, которые расспрашивали ее, потом одна из них зарыдала. Из шатра вышел старый вождь.
Андрей стоял в стороне, возле лошадей. Два подростка, почти воины, взяли лошадей и повели их в кусты. Андрей почувствовал, как беззвучной тенью опускается катер. Катер улегся на траву за его спиной. Оттуда вышел штурман.
– У вас все в порядке? – спросил он.
– Все в порядке, – сказал Андрей.
Надо было что-то сделать. Белогурочка смотрела на него. Рядом стояли ее отец и другие люди ее стаи. Они смотрели на катер и на Андрея.
– Мы вернемся, – сказал Андрей.
Белогурочка перевела его слова отцу.
– Полетели, – сказал Андрей. Он заставил себя пойти к катеру. Что делать Белогурочке в городе? Ее место здесь. Рыбу тоже нельзя вытаскивать из воды, даже если можешь подарить ей отдельный дом на суше.
Андрей оглянулся, помахал Белогурочке рукой, как перед короткой разлукой. Белогурочка сделала шаг к нему и крикнула:
– Андрей!
– До свидания! – сказал Андрей и забрался в катер.
Штурман закрыл люк.
– Грустно расставаться с друзьями? – спросил он. – Мне Жан рассказывал, что она объявила тебя своим мужем. Смешно.
– Смешно, – сказал Андрей, глядя в иллюминатор. Те, кто остался снаружи, были отрезаны непоправимо и навсегда – как в кино. Кусты смыкались вокруг кучки шатров. Катер прижался к земле, прежде чем ринуться в небо. Белогурочка побежала к катеру, но он взмыл вверх, и фигурка ее с поднятой рукой стала быстро уменьшаться. А вокруг расстилалась бесконечная степь, которая подстерегает Белогурочку, которая ждет ее смерти и жаждет ее крови. И завтра Белогурочка пойдет на охоту или столкнется с воинами чужой стаи… И он, Андрей, будет завтра мысленно ехать рядом с Белогурочкой и ждать, когда разойдутся кусты и на нее прыгнет саблезубый тигр или поднимет дубину мрачный питекантроп. И он не будет знать, вернулась ли Белогурочка к своему шатру… Не зная, он послезавтра снова мысленно выйдет с ней в степь, и каждый день образ ящера, прыгающего на нее из кустов, будет тягостной реальностью, отделяющей Андрея от всех остальных людей.
– Обратно, – сказал он сухо штурману.
– Ты что? – удивился тот. – Что-нибудь забыл?
– Обратно, – повторил Андрей, потому что, скажи он еще хоть слово, пришлось бы объяснять, а объяснить было невозможно.
Катер упал с неба к становищу. Андрей видел сквозь иллюминатор, что все люди становища уже разошлись по шатрам. Здесь быстро забываются события и трагедии.
Только Белогурочка стояла на поляне и смотрела вверх.
Белогурочка не двинулась с места, пока катер опускался. Потом, увидев в люке Андрея и все угадав по его лицу, она пошла к нему, сначала очень медленно, словно с трудом, потом отбросила в сторону копье и побежала.
Сама, как будто не впервые, она вошла в катер, села в кресло. Она была спокойна, потому что рядом сидел ее мужчина. Но потом, когда катер поднялся, Белогурочка оробела, отыскала пальцы Андрея и больно сжала их. И не отпускала до самого корабля.